Папуас

Последнее время я в отпуске. Как говорят, саббатикал. Я выгорел на работе, депрессанул, попил таблеток, начал много ходить, смотреть сериалы и читать. Руководство нервничает и требует меня назад. Но я не готов и не знаю, когда буду. Меня мучает бессонница и панические атаки. Цена за успех в родной корпорации. Плачу я здоровьем.

Сегодня мои выходные — сидеть с детьми после расставания с женой. Сыну двенадцать, дочери тринадцать. С ними сложно. Они винят меня в нашем расставании и надеются на примирение. Вообще-то она меня выгнала. Всё банально: я уставал и срывался. А она пыталась, но устала.

Обычно мы с детьми просто тупим: идём в кино, или в пейнбол, или в боулинг, пьём колу и наедаемся фастфудом. Мать их помешана на здоровом питании, и наш фастфуд только подчёркивает, какой я хреновый отец. Нет. В начале я читал им лекции о жизни, но они тут же утыкались в телефоны и не слушали. И так, опытным путём, чтобы сохранить связь с ними, я перешёл на трэш-стиль, как считает моя всё ещё жена. От слов «кола» и «попкорн» она падает в обморок. Но это наш с детьми секрет, и это нас сближает. Честно, раньше я всегда работал, и времени на детей у меня никогда не было.

Теперь я в своём саббатикале, полный душевных тревог, стал общаться с ними куда больше. Тревог полно, самая основная: что если я так и останусь немощным со своими паническими атаками. Но я борюсь с ними по совету психолога — приседаю или отжимаюсь, когда накатывает.

Дети приезжают на такси, и я жду их у дома. Закидываем ко мне их рюкзаки — они с ночёвкой. Я говорю сладким голосом, когда мы уже спускаемся:

— Мы идём в музей.

Оба фыркают. Наша мама — любительница музеев.

— Обещаю, будет интересно. Маски, каноэ, выставка. Быт и традиции островов Океании.

Дети вздыхают. Кира, старшая, морщит хорошенький носик, но кивает. А младший Федя всегда повторяет за сестрой.

— Потом гамбургеры, — уверяю я.

Доезжаем. Федя тараторит, я слушаю. Раньше не слушал, теперь слушаю. Обсуждаем дурака Вадима, который нарисовал на парте, а учительница отругала Федю. Хочется дать совет — втащить дураку Вадиму, но, наверное, это непедагогично. Бормочу, что трусы сваливают вину на других. Значит, Вадим — трус.

— А ты терпила, — припечатывает сестра.

Федя начинает шмыгать носом. Но мы уже доехали. Покупаем билеты. Заходим на выставку. Находим гида, я пытаюсь слушать, но мой мозг уплывает. Я смотрю на детей и думаю: какие они взрослые, а я всё пропустил со своей работой.

Взгляд скользит по ритуальным маскам, каноэ и барабанам. Дети слушают, открыв рот. Фоткаю, отправляю жене.

«Надо же. Неужели», — сухо отвечает она. А могла бы и похвалить. Но последнее время у нас с похвалой всё плохо.

И тут до меня доносится голос гида, описывающего какую-то традицию:

— Папуас использовал этот барабан…

И меня буквально пронзает молнией. Я не слышал этого слова почти тридцать лет. Столько же, сколько не видел своего отца.

Для него я был папуасом. Всегда, когда у меня что-то не получалось, не выходило. «Да что ты за папуас такой! Какой же криворукий папуас!»

Надо же, я забыл совсем.

Потом после музея едем в бургерную «Номер Три». Дети лопают бургеры и играют вдвоём на одном планшете. Я же погружён в свои мысли. Думаю об отце, об его обидном прозвище. И понимаю, что всю жизнь доказывал отцу, который ушёл из семьи и вычеркнул меня из своей жизни, что я не папуас. Школа с золотой медалью, универ с красным дипломом, стажировка за границей, работа до седьмого пота, семья, дети. Я доказывал всему миру и моему исчезнувшему отцу, что я не папуас. И так додоказывался, что надорвался.

Ем свою картошку фри и не чувствую вкуса.

Дома мы смотрим на проекторе супергеройский боевик с ведром попкорна, который я научился делать в микроволновке. Любуюсь украдкой на детей.

Потом, когда они засыпают (сын скандалил и не хотел чистить зубы и мыть голову), я сажусь на кухне, наливаю себе полбокала шардоне и пишу в своём дневнике — вести который меня просил психолог.

«Я не папуас. Я не папуас. Мой папа ошибался».

Пишу ещё полчаса. Слова — злые, обидные слова — выплёскиваются из меня на бумагу. И с каждым словом мне становится легче. Немного, на пару граммов.

Допиваю свои полбокала и иду в душ, где долго стою почти под кипятком.

Завтра будет новый день. И я, кажется, я справился. Даже если сейчас я не на коне. Но я не папуас, папа. Я не он.