Сообщение Глава 28

— Тебе со мной хорошо? — Альба сжала промежность, стараясь как можно дольше не выпускать из себя обмякшую скользкую плоть.

— Да, очень, — Лебедь потянул её на себя.

— Очень, очень? — она склонилась, ложась на него, и тут же ощутила лёгкий мазок между ног и тёплую влагу на бедре.

— Очень, очень, — передразнил он.

— А ты хотел бы жить втроём? — она устроилась поудобнее, вырисовывая пальцами узоры на его груди.

— Ты же вроде маньячка, а не самоубийца.

— Ну, а если Аня будет не против, хотел бы?

— Почему тебя так тянет ко мне? — он запустил руку в её платиновые пряди.

— Мне с тобой спокойно, — она приникла губами к его соску, всасывая его и щекоча языком. — И ты первый мужчина, которого я совершенно не ревную и не хочу убивать, — добавила она, наигравшись.

— А как же любовь?

— В моём случае любовь всегда плохо заканчивается.

— Это да.

— К тому же ты сам говоришь, что любви не существует и мы все что-то путаем.

— Неправда. Я сказал, что все пользуются громкими словами как попало и что я, зная значение этого слова, не до конца понимаю, как применять его на практике.

— Очень интересно, но нифига не понятно, — она пересела в своё кресло и извлекла из бардачка салфетки. — Давай одеваться и погнали, а то мы так до ночи не доберёмся.

Она протёрла сиденье и принялась приводить себя и Лебедя в порядок.

— По дороге прочитаешь мне лекцию о любви.



— Давай же, открывайся, скотина! — упрямый бардачок наотрез отказывался поддаваться трясущимся пальцам. Кеша врезал костяшками по пластику и тут же взвыл от боли.

— А вот портить казённое имущество не надо, ремонт вычту из твоих сребреников, — Жук брезгливо пялился на жирные Кешины булки, торчащие из приспущенных штанов.

Кеша, лежавший пузом на водительском сиденье поперёк салона и ногами наружу, мгновенно подскочил. В попытке совершить пируэт он со всей дури врезался головой в крышу автомобиля.

— Вылезай, пока ты мне всю машину не разломал, — Жук вытряхнул из пачки сигарету и чиркнул зажигалкой.

— А я как раз к вам торопился, — Кеша лихорадочно растирал покрасневшую плешь.

— А позвонить «слабо» было? — ехидно усмехнулся Жук, выпуская в сторону струю дыма.

— Она здесь, — Кеша потупил взгляд и зашаркал ножкой. — Анна, в смысле. Соблазнить меня хотела, но я не поддался, а сразу бросился вам доложить.

— Каков молодец! — тон Жука был пропитан сарказмом. — Просто герой! — Он похлопал Кешу по плечу. — Она сейчас там одна?

— Да, я их двоих привёз, но Муха в клубе осталась, — толстяк расцвёл, как сакура весной, и подбоченился.

— Хорошо, — кивнул Жук. — Давай ключи от машины. Квартира не заперта?

— Нет. А мне что теперь делать? — он протянул ключ Жуку.

— Считай, что у тебя выходной, делай что хочешь, — тот пожал плечами и щелчком отправил окурок в кучу мусора.

— А как же я домой доберусь? — на круглом лице отразилась растерянность.

— Как и раньше — на автобусе, — Жук пренебрежительно отвернулся, но, передумав, достал из кармана пачку свёрнутых купюр, перелистал их и протянул одну толстяку. — Всё, вали.

Кеша проворно схватил купюру и, немного помявшись, зашагал прочь. Жук сел за руль и осмотрел салон, потом протянул руку и легко открыл крышку бардачка. В ящике лежала упаковка влажных салфеток и три ленты дешёвых презервативов.

— Вот урод... — он покачал головой. Немного подумав, оторвал несколько штук от ленты и сунул в карман. Затем запер машину и шагнул за угол.



— Вот здесь нарисуй козу в ошейнике, — Лебедь ткнул пальцем в чистый лист.

— Смотри, — через минуту Альба показала ему набросок.

— Блин, Аля, в ошейнике, а не в наморднике.

— Да какая разница? Дальше что?

— В центре листа нарисуй колышек и верёвку, соединяющую его с ошейником. — Лебедь переключил фары на дальний свет, озарив почти до самых макушек плотные ряды мрачных сосен, обступивших узкую ленту старого асфальта. Сквозь густую крону едва пробивалась тонкая полоска далёкого неба, подкрашенная багрянцем кровавого заката.

— Так? — она сунула ему рисунок под нос.

— Да. Теперь рисуй круг, где колышек — центр, а верёвка — радиус. Сообразишь?

— Я не тупая, — хрипло возмутилась Альба. — Так?

— Умничка. Теперь вокруг этого нарисуй ещё один круг: колышек в центре, а радиус — две длины верёвки. Получится, что расстояние от колышка до внутренней окружности и от неё до внешней будет одинаковым.

— Готово.

— Выглядит как картинка из БДСМ-комикса, — хохотнул он, скашивая взгляд на рисунок. — Чем-то мне твоя коза Аньку напоминает.

— Хватит ржать, рассказывай давай, что это за коза на поводке.

— Ладно. Я буду тебе говорить названия элементов на картинке, а ты подписывай их. Начнём с ошейника. По-русски он называется «надежда», потому что надевается. «Вера», соответственно, — верёвка. А вот колышек этот в центре всего — и есть «любовь».

— Чего? Палка в земле — это любовь? — скривилась Альба.

— Да. В русском языке нет синонимов и абстрактных понятий. Каждое слово означает что-то конкретное, реальное, что можно увидеть, потрогать, попробовать, и при этом в нём всё связано со всем, создавая образы. Вспомни дерево и русалку.

— Уже ничего не понятно.

— Не тебе одной, нас ведь этому не учили, — Лебедь развёл руками. — Я тебе дам названия и сухое описание, а выводы делай сама, как сумеешь.

— Ладно, пофиг, диктуй дальше.

— Внутренний круг называется «софия», а внешний — «философия». Внутренняя окружность называется «кон», а внешняя — «предел». Ну-ка, дай гляну, — он сбавил скорость и украдкой посмотрел на рисунок в блокноте. — Да, всё правильно. А теперь добавь, что вера — это ещё и мера длины, равная шести футам или почти ста восьмидесяти трём сантиметрам.

— Длину обязательно писать?

— Взгляни на лес за окном, как он тебе?

— Лес как лес. Высокий, — пожала она плечами.

— Ну, тебе сейчас нормально, уютно?

— Да, мне вообще с тобой везде комфортно.

— А представь, если бы ты сейчас была не со мной в машине, а одна на дороге посреди этого леса, как тебе тогда?

— Так понятно, что страшно и неуютно.

— А почему? В чём разница? Лес-то ведь один и тот же, не поменялся.

— Ну так в машине понятно, что не так страшно, а вдвоём — тем более.

— Хорошо, давай переиначим: что бы ты выбрала, например, если машина сломается — остаться в ней одной и ждать, пока я приду с подмогой, или идти дальше со мной пешком?

— С тобой.

— Хорошо. А вот, например, если всё же тебе пришлось остаться, что бы ты выбрала: сидеть в маленькой машинке или в большом автобусе?

— Что у тебя за вопросы какие-то дурацкие? Ну, в машине бы выбрала, здесь комфортнее.

— Вопросы, может, и дурацкие, но они как раз про размер. Последний тогда ещё задам. Представь, что с нами сзади едет какой-нибудь неприятный человек, например, мент…

— Я бы тогда вообще не поехала.

— Но он же сзади, ты его не видишь, а он бы молчал всю дорогу.

— Всё равно нет. Даже если бы в автобусе, и то я бы или пересела подальше, или, скорее всего, вышла.

— Вот для чего мы записали эту меру-веру. Это границы личного пространства. Есть люди, с которыми нам в обнимку хорошо; есть те, с которыми мы можем быть рядом и чувствовать себя комфортно; есть такие, с которыми мы готовы находиться в одной комнате, но близко к себе не подпускаем; а есть и такие, с которыми нам в одном помещении невыносимо. Каждый выставляет свои границы, продиктованные любовью, верой и надеждой, и становится понятно без слов, что ты значишь для другого человека и что он значит для тебя.

— И нет смысла спрашивать, кто к кому как относится, надо просто следить за их действиями.

— Да, так и есть. В центре всего стоит любовь, к ней привязывается вера и надежда, и пока все элементы целы — мир существует. Например, я полюбил Аньку, соответственно, я впускаю её в своё личное пространство, доверяя ей и возлагая на неё определённые надежды. Она, доверившись мне, оправдывает мои надежды и привязывается к моей любви. Так мы создаём свой идеальный мирок.

— Это отсюда выражение «миром правит любовь»?

— Вполне возможно.

— А чего тогда она говорила, что вы не по любви живёте, а по договорённости?

— Потому что так и есть. Через какое-то время выяснилось, что мы не оправдали надежд друг друга, соответственно, пропало доверие, и наш идеальный мирок рухнул. Встал вопрос: разойтись или попробовать создать новый, пусть и не идеальный. Так как мы нуждаемся друг в друге, мы просто договорились, восстановив иллюзию доверия, и возложили друг на друга уже те надежды, которые в силах оправдать. Так и живём.

— И как долго вы думаете так протянуть?

— Пока не рухнут надежды или не исчезнет доверие. Сама же понимаешь, что без веры и надежды любовь — просто палка, воткнутая в землю. — Он принял вправо и притормозил. — Похоже, приехали.

Перед ними тускло поблёскивал ржавый дорожный указатель с надписью "ДАРЬЯ" и пририсованным перед первой буквой символом пиковой масти.



«Куда делся этот урод?» — Анна, выйдя из душа и замотавшись в полотенце, стояла перед зеркальными дверцами встроенного шкафа, расчёсывая мокрые рыжие пряди. — «И Муха что-то задерживается. Может, вернулась, пока я мылась?»

Хлопок входной двери Анна отчётливо слышала сквозь шум воды, но вот никаких голосов слышно не было. «Может, она пришла и, чтобы не устраивать скандал при мне, молча вывела Кешу на улицу?» — промелькнуло у неё в голове.

Положив расчёску на полку, она прошла на кухню, прополоскала чайник от ошмётков отслоившейся накипи, набрала свежей воды и, вернув его на подставку, нажала кнопку выключателя. В этот момент пискнул телефон. Она развернулась к столу и взяла аппарат: сообщение от Мухи.

 «Сегодня вернуться не смогу, заставили отработать последнюю смену, иначе не выплатят деньги. Буду утром. Держись».

— Нормальный ход, — процедила Анна сквозь зубы.

А если бы у них с Кешей всё зашло слишком далеко? Что бы она делала? Отбивалась бы от возбуждённого маньяка, которого сама же и спровоцировала? Хорошо хоть он свалил и до крайностей не дошло.

Сквозь шум закипающего чайника донёсся звонкий щелчок дверного замка. Она шагнула в сторону прихожей в слабой надежде, что подруга всё-таки одумалась и вернулась, но тут же замерла, не в силах пошевелиться. В проёме, опираясь на косяк и преграждая выход из кухни, стоял крепкий незнакомый мужчина.

Его цепкий, бесцеремонный взгляд впился в неё: изучал лицо, очерчивал шею и плечи, скользил по нежной коже рук и ног, просачивался под ткань полотенца, ощупывал каждый изгиб её тела и проникал всё глубже и глубже, пробираясь до самой души и вызывая необъяснимый страх и неуёмный трепет. Горло сдавило спазмом, живот свело, а ноги перестали слушаться. Неожиданно громко щёлкнул выключатель — чайник, недолго сопротивляясь, умолк.

— Анна, ты охренела? — Незваный гость шагнул к ней, и она, отшатнувшись, плюхнулась на табурет.

— Что? — к ней с трудом вернулся голос.

— Ты почему на звонки не отвечаешь? — Он навис над ней, и Анна, сдвинувшись вместе с табуретом, упёрлась спиной в стену. — Ты думаешь, мне больше заняться нечем, кроме как гоняться за тобой по всей стране?

— Какие звонки? — Она ошалело смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Тебе ведь звонили из отдела. Вы договорились, что ты приедешь для беседы, но потом ты пропала. На звонки не отвечаешь, сотрудникам, которые приезжали по твоему адресу, не открыла... И вместо того, чтобы помочь себе и следствию, просто бросилась в бега. Так? — Он склонился ещё ближе, пристально глядя ей в глаза.

Анну пробил озноб, тело предательски онемело, она не могла вымолвить ни слова.

— И что прикажешь с тобой делать? Везти в отдел для допроса или здесь поговорим? — Он выпрямился.

— А вы кто? — еле выдавила из себя Анна.

— Не поняла ещё, что ли? — Он развернул удостоверение. — Ну так как: вызывать наряд или договоримся полюбовно?

— Договоримся, — Анна начала приходить в себя.

— Вам с дружком, которого вы с Альбой изувечили, переводили деньги — причём именно на твою карту. — Он пододвинул к себе коробку чая и принялся перебирать пакетики, рассматривая вкусы. — Ты их обналичивала через банкомат, транзакции мы проверили. А что ты с ними делала потом?

— Отдавала ему, это же его деньги. — Анна окончательно успокоилась. — Раз у него не было своей карты, вот и переводили мне.

— Этот, с тремя ложками сахара, — он протянул ей пакетик. — А кто переводил, ты знаешь?

— Знакомые его, друзья, наверное. Откуда я знаю? Я не спрашивала.

Анна поднялась, пошарила по навесным шкафчикам в поисках сахара и кружек. В одной заварила чай, а в другую чашку насыпала найденный на полке растворимый кофе.

— А вот дружок твой говорит совсем другое, — он не сводил с неё глаз.

— Что именно? — Она поставила кружки на стол, отодвинула табурет от стены, села и закинула ногу на ногу.

— Он утверждает, что деньги эти были получены преступным путём, — мужчина придвинул стул и сел рядом с Анной, — что вы вымогали их у доверчивых старушек, а потом обналичивали и делили пополам.

— Чего? Да чё он гонит?! — Она подскочила на месте, но он, удержав её за плечо, усадил обратно. Под полой пиджака на мгновение мелькнула рукоять пистолета. — Не было такого! — Она дёрнула плечом, стряхнув его руку, и продолжила возмущаться.

— А какой смысл ему врать? — Жук размешал сахар, отжал ложкой пакетик и бросил его на стол. — В одиночку он получил бы меньше, чем за сговор с группой лиц, но всё-таки решил сделать верный выбор и раскаяться в содеянном, чем облегчил свою участь: сделал чистосердечное признание и выдал всех подельников, включая тебя. — Он предусмотрительно подул на парящую жижу и сделал глоток.

— Я ничего про это не знаю. А то, что знала, уже рассказала, — она сделала несколько мелких глотков, погрела руки о кружку и поставила её на стол. — Может, это вообще ваши мусорские уловки, и вы просто на меня наговариваете?

— Поаккуратней с выражениями, ты пока не на нарах, — он гневно сверкнул глазами.

— А то что? — Она нагло взглянула ему в лицо.

— А то я научу тебя родину любить, — он с грохотом поставил кружку на стол. — Я не для того проехал полстраны, чтобы байки с тобой травить и чаи распивать.

— А для чего тогда? Что вам от меня надо? — Анна подалась вперёд. — Если бы хотели — давно арестовали бы, а раз нет, значит, доказательств у вас никаких.

— Улик у нас предостаточно, чтобы засадить тебя на полжизни. И мне без разницы, виновата ты или нет: карта твоя, деньги снимала ты — этого уже достаточно, — он хлопнул ладонью по столу. — А плюсом ещё ваши похождения с Альбой. Или ты про них тоже забыла?

— Не забыла, — потупившись, сквозь зубы процедила Анна. — Что вы от меня хотите?

— Помощи, — он откинулся на спинку стула.

— Какой? — Она подняла на него глаза. — Стучать я не буду, сразу предупреждаю.

— Ты будешь делать всё, что тебе скажут, — склонившись к ней, произнёс он ледяным тоном.

Анна молча отвела взгляд и закусила губу; на глазах навернулись слёзы.

— Что ты знаешь про модулятор? — Жук встал, снял пиджак и повесил его на спинку стула.

— Чего? — Она в недоумении повернула голову.

— Понятно, — он медленно расхаживал по кухне. — Я знаю, что вы разыскиваете профессора. Мы тоже его ищем, и в твоих интересах помочь нам в этих поисках. Всю информацию о ваших планах, передвижениях, профессоре и модуляторе будешь немедленно сообщать мне. Это ясно? — Он повернулся к ней.

Анна сидела, опустив голову и разглядывая ногти.

— Я спрашиваю: ясно? — Он подошёл ближе и оперся о стол.

Она кивнула, не поднимая головы.

— А сейчас расскажи мне в деталях всё, что вы натворили с Альбой, про её сожителя — твоего любовничка и подельника, — ну и, конечно, о своём муже и дружке его, профессоре, — он вынул телефон и положил его на стол перед Анной.

— Да пошёл ты, — она подняла на него перекошенное лицо.

Он с силой хлестнул её ладонью по щеке — Анна слетела с табурета и растянулась на полу. Полотенце распахнулось и сползло с обнажённого тела. Она в ярости рванулась к нему, но наткнулась на встречный удар: дух вышибло из груди. Последовал ещё один — девушка отлетела в угол, ударившись затылком о стену, и осела на колени. Он подскочил к ней и принялся хлестать по щекам; она пыталась прикрыться руками, но безрезультатно. Наконец, обессиленная, Анна рухнула в поклоне, ухватив его за штанины, ползала перед ним, унижалась, лебезила и пресмыкалась, изгибаясь и вертя задом, целовала ему ноги и облизывала ботинки. Он замер над ней, стиснув кулаки и наслаждаясь её уничижением.

— Прости, пожалуйста, не надо. Я сделаю всё, что захочешь, — она приподняла голову, выпрямила спину и уткнулась лицом в его бёдра, затем отстранилась и села на пятки, сжав предплечья перед голой грудью. Тело сотрясали конвульсии, на лице застыла мольба, а в глазах — страх, покорность и возбуждающее восхищение.

Жук придвинулся ближе, и она, вцепившись дрожащими пальцами, расстегнула его ремень и ширинку и приспустила брюки.