Графская доля Мусина-Пушкина. Глава 35

Графская доля Мусина-Пушкина.

Глава 35. Гатчинский двухвекторный узел

Утро седьмого марта встретило Санкт-Петербург густым, жёлтым туманом. Сырость с Мойки проникала сквозь двойные рамы министерских окон. В кабинете Сергея Юльевича Витте пахло крепким табаком и остывшим кофе. Министр финансов стремительно шагал по кабинету. Шаги его были тяжёлыми. Массивное лицо выражало крайнюю степень раздражения.

Алексей Путилов стоял у стола. Его глаза покраснели после бессонной ночи. Он только что выложил на сукно стола стопку документов. Это была ночная аналитическая записка Общей канцелярии. Рядом лежала синяя лента телеграммы из Ливорно.

Владимир Мусин-Пушкин сидел в кресле, сохраняя внешнее спокойствие. Вицмундир его был безупречен. Портфель с квитанциями Кредитной канцелярии на четыре миллиона рублей золотом лежал на его коленях.

— Сипягин перешёл все границы, — Витте остановился у камина и резко повернулся к Владимиру. — Направить Государю докладную записку в обход Министерства финансов — это прямое нарушение министерского регламента. Дмитрий Сергеевич возомнил себя спасителем сословия. Он выставил твою реформу оценки земель как революционный подкоп под основы империи. Николай Александрович уже наложил на записку предварительную резолюцию: «Рассмотреть в Комитете министров с участием МВД». Это значит — затянуть дело на месяцы. Плеве в Госканцелярии за это время похоронит проект Положения в бесконечных экспертизах.

— У Сипягина и Плеве нет главного, Сергей Юльевич, — Владимир поднялся с кресла и подошёл к столу. — У них нет цифр. В портфеле лежат первые квитанции от Лазаря Бродского. Золото сахарного синдиката уже начало поступать в казну. Сипягин защищает не дворянство. Он защищает казнокрадов Юго-Западного края. Мы должны показать это Государю.

Витте тяжело вздохнул и взял со стола телеграмму князя Ливена.

— Показать Государю цифры — этого мало, Владимир Владимирович. Николай Александрович добр. Он слишком подвержен влиянию старой аристократии. Сипягин для него — олицетворение личной преданности. Плеве — авторитетный законник. Нам нужен более весомый рычаг, чтобы заставить Государя утвердить Положение в обход согласовательной комиссии Госсовета.

Владимир помолчал, глядя на ровное пламя настольной лампы. Напутствия тестя, графа Иллариона Ивановича, и образ сословной чести Шереметевых подсказали ему сильный тактический ход. В этой придворной шахматной партии у его семьи оставался один скрытый, но величайший козырь.

— Такой рычаг у нас есть, Сергей Юльевич, — тихо, но твёрдо произнёс Владимир. — Моя жена Мари — крёстная дочь Вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны. А наш старший сын Роман — её крестник. Её Величество сейчас находится в Гатчинском дворце. Она глубоко чтит память Александра Третьего и прекрасно помнит, с какими трудами создавался Крестьянский поземельный банк. Мария Фёдоровна искренне ненавидит чиновничью коррупцию, которая подрывает авторитет престола изнутри. Она никогда не станет защищать волынских махинаторов.

Витте замер. Его маленькие глаза азартно блеснули. Он моментально оценил всю глубину и силу предложенного плана. Вдовствующая императрица сохраняла колоссальное моральное влияние на своего сына, Николая II. Её слово в вопросах сословной чести и государственного порядка часто становилось решающим.

— Это меняет всё, граф, — Витте решительно ударил ладонью по столу. — Блестящий ход. Мы развернём двухвекторную атаку на Гатчину. Алексей Иванович! — министр повернулся к Путилову. — Немедленно заказывайте министерский салон-вагон на Варшавском вокзале. Поезд на Гатчину отходит через час. Владимир Владимирович, вы сейчас же возвращаетесь на Адмиралтейскую. Мари должна поехать с нами. Она испросит у Вдовствующей императрицы личную, неофициальную аудиенцию по семейным делам. Пока Мари будет беседовать с Марией Фёдоровной на её половине дворца, я зайду к Государю по официальным каналам Министерства финансов.

Путилов быстро записывал распоряжения шефа.

— Сквозная записка по долгам волынских латифундистов готова, Сергей Юльевич. Все ордера из Киева юридически очищены. Сипягин не сможет доказать превышение власти.

— Отлично, — одобрил Витте, накидывая на плечи тяжёлое пальто с бобровым воротником. — Мы повезём в Гатчину не теоретические споры, а золото синдиката и проект реформы, благословенный Вдовствующей императрицей. Если Мария Фёдоровна скажет сыну, что Мусин-Пушкин спасает честь рода Шереметевых и казну империи, Сипягин со своей докладной запиской полетит в корзину. За дело, господа. Через час жду вас на вокзале.

Владимир крепко сжал ручку портфеля. Двухвекторный узел Гатчинской атаки был завязан. Начинался самый главный день в истории его реформы.

***

Министерский салон-вагон первого класса плавно покачивался на стрелках, покидая заснеженные дебаркадеры Варшавского вокзала. За широкими зеркальными окнами замелькали безрадостные окраины Петербурга — приземистые кирпичные заводы, окутанные дымом склады и бесконечные пустыри, занесённые мартовскими сугробами. Внутреннее убранство вагона резко контрастировало с унылым пейзажем: стены были обшиты полированным карельским дубом, на окнах висели тяжёлые гардины из зелёного бархата, а под ногами лежал плотный ковёр, полностью глушивший перестук колёс. На узком полированном столе мерно звякали хрустальные стаканы в серебряных министерских подстаканниках.

Сергей Юльевич Витте сидел в глубоком кресле, расстегнув верхние пуговицы вицмундира и навалившись всей своей массивной фигурой на кожаный подлокотник. Он курил сигару, и сизый дым медленно уходил в латунную решётку потолочной вентиляции. Напротив него расположились Владимир и Мари. Мария Илларионовна была одета в строгое, но изящное дорожное платье из тёмно-синего сукна, поверх которого была накинута соболья ротонда. Её лицо оставалось спокойным, однако пальцы в безупречных лайковых перчатках крепко сжимали золотой ридикюль. Чуть поодаль, у дверей купе, на маленьком откидном стуле сидел Алексей Путилов, держа на коленях раскрытый кожаный портфель с ночными выписками Общей канцелярии.

— Ну-с, господа, давайте ещё раз выверим наши мизансцены, — Витте стряхнул пепел в серебряную пепельницу и обвёл присутствующих внимательным взглядом. — В Гатчине нас ждёт не просто разговор, а узел, который завязали Сипягин с Плеве. Дмитрий Сергеевич сейчас чувствует себя триумфатором. Его докладная записка лежит на столе у Государя. Сипягин бьёт на то, что граф Мусин-Пушкин своими киевскими арестами нарушил священное право частной собственности, а проектом реформы оценки земель — пытается подкосить поместное дворянство, главную опору престола. Николай Александрович по природе своей мягок, он не любит резких движений и сословных потрясений. Если мы начнём доказывать ему чисто экономическую правоту, он просто передаст проект Положения в бесконечную комиссию Комитета министров. А это значит — смерть для реформы.

— Именно поэтому мы начнём не с экономики, Сергей Юльевич, — негромко произнёс Владимир, поворачиваясь к министру. — Мой тесть, Илларион Иванович, вчера дал мне бесценный совет: никогда не превращать аудит в личную месть сословию и оставаться процессуально безупречным. У нас на руках квитанции Кредитной канцелярии. Лазарь Бродский и Павел Харитоненко вернули первые транши золотом без единого судебного иска. Я покажу Государю, что мы не рушим сахарную промышленность Юго-Западного края, а очищаем её от казнокрадов. Сипягин в своей записке защищает не дворянские гнёзда, он защищает конкретных махинаторов из окружения волынских заправил, которые грабили Дворянский земельный банк.

Витте одобрительно кивнул, выпустив облако дыма, а затем перевёл взгляд на Марию Илларионовну.

— Всё это так, Владимир Владимирович. Но Сипягин — личный друг Государя, его верный соратник. Сухих цифр может не хватить, чтобы перевесить эту придворную преданность. И вот здесь, графиня, — министр финансов слегка наклонился вперёд, его голос стал вкрадчивым, — наступает ваш выход. Вы — крёстная дочь Государыни Марии Фёдоровны. Ваш старший сын Роман — её крестник. Вдовствующая императрица обладает колоссальным, непререкаемым авторитетом в глазах своего сына. Николай Александрович может сомневаться во мне, может сомневаться в ваших министерских отчётах, граф, но он никогда не пойдёт против прямой воли своей матери, если дело касается вопросов родовой чести и чистоты престола.

Мари подняла голову, её тёмные глаза смотрели прямо и гордо. В ней сейчас отчётливо проступала порода её матери, Елизаветы Андреевны Шуваловой, и твёрдость отца.

— Я прекрасно понимаю свою задачу, Сергей Юльевич, — спокойно ответила она. — Крёстная не терпит лжи и чиновничьей грязи. Когда Александр Третий создавал Крестьянский поземельный банк, он думал о благе государства, а не о том, как наполнить карманы волынских маклеров. Я испрошу у Её Величества личную аудиенцию на её половине дворца под предлогом подношения семейных известий от папы и рассказа о маленькой Варе. Но в разговоре я прямо скажу ей, что мой муж, граф Мусин-Пушкин, сейчас спасает честь рода Шереметевых и память её покойного супруга от позора, в который их втягивают волынские латифундисты. Я покажу ей, что Сипягин своей запиской подставляет под удар доброе имя Государя.

— Блестяще, Мари, — Владимир ласково коснулся её руки в перчатке. — Если Мария Фёдоровна примет нашу сторону, у Сипягина не останется козырей. Она сама вызовет Ники на половину Вдовствующей императрицы и скажет ему то, чего не можем сказать мы в официальных докладах.

Путилов с откидного кресла негромко добавил, сверяясь с часами:

— Поезд прибывает на станцию Гатчина-Варшавская через двадцать минут, Сергей Юльевич. У подъезда дворца нас будут ждать министерские кареты. По моим сведениям, Дмитрий Сипягин уже находится там, он затребовал утренний доклад у Государя в десять часов. Мы прибудем как раз к шапочному разбору.

Витте резко поднялся, его огромная фигура едва не задела латунную люстру салон-вагона. Он размашисто застегнул серебряные пуговицы своего парадного министерского мундира и подтянул тяжёлый бобровый воротник пальто. В его маленьких глазах снова загорелся тот самый азартный, бойцовский блеск, который знали все его политические противники в Петербурге.

— Отлично, господа! Двухвекторный узел завязан крепко. Мы развернём атаку на Гатчину одновременно с двух флангов. Я и Владимир Владимирович идём по официальным каналам в кабинет Государя, выкладываем на стол золото синдиката и проект нового Положения об оценке земель. Вы, Мари, идёте через Собственную Его Величества канцелярию на половину Вдовствующей императрицы. Мы заставим имперскую бюрократию капитулировать на её собственном поле. Начинается генеральное сражение за русский бюджет.

Поезд начал заметно сбавлять ход, колёса глухо застучали на стрелках гатчинского вокзала. Владимир взял свой тяжёлый кожаный портфель, Мари поправила ротонду. Министерство финансов шло на штурм консервативного щита империи.

***

Министерские кареты с казёнными номерами Министерства финансов мягко затормозили у монументального Кухонного каре Гатчинского дворца, подняв облако лёгкой мартовской изморози. Огромный замок из серого гатчинского известняка, возведённый когда-то Антонио Ринальди для графа Орлова, высился среди туманного парка мрачной, неприступной рыцарской цитаделью. Над центральной часовой башней на пронизывающем ветру лениво полоскался императорский штандарт. Именно здесь, вдали от шумного и опасного Петербурга, предпочитала проводить зимние месяцы царская семья, превратив суровую резиденцию Александра III в главный центр принятия теневых решений империи.

Дверцы карет распахнулись одновременно. Ливрейные лакеи в расшитых золотом императорских кафтанах и треуголках поспешно бросились к пассажирам, укрывая их от сырого ветра огромными зонтами. Первым на гранитные ступени ступил Сергей Юльевич Витте, чья массивная фигура в тяжёлом пальто с бобровым воротником казалась ещё монументальнее на фоне суровых дворцовых стен. Вслед за ним из экипажа вышел Владимир, крепко прижимая к груди кожаный портфель, а затем бережно подал руку Мари. Мария Илларионовна, несмотря на важность момента, держалась с изумительным, чисто шереметевским спокойствием — её осанка была безупречной, а взгляд тёмных глаз оставался ясным и твёрдым. Чуть позади с ворохом архивных папок Общей канцелярии следовал Алексей Путилов, чьё лицо приняло сосредоточенное выражение ведомственного юриста, готового к затяжной осаде.

У входа в Арсенальное каре процессию уже поджидал дежурный адъютант Его Императорского Величества в чине полковника гвардии. Он вежливо, но строго склонил голову, сверяясь с утренними листами Высочайших аудиенций.

— Ваше высокопревосходительство, — обратился адъютант к Витте, — Государь Император ожидает вас и графа Мусина-Пушкина в Малом рабочем кабинете ровно в десять часов. Министр внутренних дел Дмитрий Сергеевич Сипягин уже находится у Его Величества с докладом.

Витте понимающе прищурился и едва заметно кивнул Владимиру, давая понять, что Сипягин успел занять оборонительную позицию первым. Затем министр финансов повернулся к Марии Илларионовне.

— Графиня, — Витте галантно склонил голову и прикоснулся губами к её лайковой перчатке. — Настало время для вашего вектора. Помните: от вашей беседы на половине Вдовствующей государыни зависит исход всего сегодняшнего дня. Мы с Владимиром Владимировичем принимаем бой в кабинете Ники, но без поддержки его матери этот узел нам не разрубить.

— Не беспокойтесь, Сергей Юльевич, — Мари мягко, но ободряюще улыбнулась мужу и уверенно расправила соболью ротонду. — Я знаю, как разговаривать с крёстной. Честь нашей семьи и чистота памяти Александра Третьего — это то, в чём мы с ней сойдёмся без лишних слов. Благослови тебя Бог, Володя.

В сопровождении личного камер-фурьера Марии Фёдоровны Мари отделилась от группы и скорыми шагами направилась по длинной, затянутой багровыми коврами галерее в сторону личных покоев Вдовствующей императрицы. Владимир несколько секунд смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри нарастает глухая, спортивная злость. У него за спиной был надёжный домашний тыл, и теперь пришло время предъявить козыри столичной бюрократии.

***

Витте, Владимир и Путилов двинулись в противоположное крыло дворца, поднимаясь по винтовым гранитным лестницам вглубь Арсенального каре. Анфилады Гатчинского замка разительно отличались от парадного блеска Зимнего дворца — здесь всё дышало суровой, почти спартанской простотой времён покойного царя-миротворца. Стены, обшитые тёмным дубом, были густо занавешены охотничьими трофеями, старинным оружием и семейными фотографиями. В коридорах дежурили рослые гвардейцы Кирасирского Её Величества полка в сверкающих кирасах и касках с орлами, застывшие словно каменные изваяния.

У дверей Малого рабочего кабинета Государя, на шёлковом диване, оббитом зелёным дамастом, сидел личный секретарь министра внутренних дел с огромным кожаным баулом, на котором красовался тиснёный герб МВД. Рядом на столике лежали жандармские сводки и те самые секретные докладные записки, которыми Сипягин надеялся похоронить реформу поземельной оценки. При виде процессии Министерства финансов секретарь Сипягина поспешно поднялся и отвесил Витте низкий, испуганный поклон. Путилов сел напротив него, немедленно раскладывая на коленях свои юридические выписки, и между двумя молодыми чиновниками завязалась безмолвная, но яростная дуэль взглядов.

В этот момент тяжёлая дверь кабинета медленно отворилась, и на пороге появился сам Дмитрий Сергеевич Сипягин. Министр внутренних дел выглядел торжествующим — на его породистом лице с аккуратной бородкой блуждала уверенная, слегка высокомерная улыбка человека, который только что заложил под своего политического противника мину огромной разрушительной силы. Его парадный мундир егермейстера Двора был безупречен, а в руках он держал подписанный Государем предварительный указ.

— А, Сергей Юльевич, Владимир Владимирович, — Сипягин приветственно раскинул руки, словно встречал близких друзей, но его голос оставался ледяным. — Припозднились вы с Мойки. Я как раз закончил утренний доклад Его Величеству. Государь крайне обеспокоен вашими… гм… радикальными методами в Юго-Западном крае, граф. Я объяснил Николаю Александровичу, что аресты волынских маклеров и попытка подчинить Дворянский банк земским либералам — это прямой путь к сословному бунту. Государь со мной полностью согласился. Дело передаётся в специальную комиссию при МВД.

Витте даже не взглянул на протянутую руку Сипягина. Министр финансов сделал шаг вперёд, его огромная фигура буквально нависла над министром внутренних дел, заставив того невольно отступить на полшага назад.

— Ваши рассуждения о сословных бунтах, Дмитрий Сергеевич, оставьте для заседаний Комитета министров, — гулким, раскатистым баритоном произнёс Витте, отчего дежурный адъютант у дверей вздрогнул. — Мы привезли Государю не жандармские страхи, а четыре миллиона рублей наличным золотом, которые ваш сахарный синдикат украл у государственной казны. Граф Мусин-Пушкин заставил Бродского платить без единого судебного иска. И сейчас мы покажем Его Величеству, кого именно вы защищаете своими записками за нашей спиной.

Лицо Сипягина мгновенно багровело от гнева, его ухоженные пальцы судорожно сжали папку с указом. Он повернулся к Владимиру, собираясь высказать ему всё своё сословное презрение, но в этот момент старший камер-лакей распахнул двери кабинета и громогласно объявил:

— Министр финансов и временно исполняющий обязанности Управляющего поземельными банками приглашаются к Его Императорскому Величеству!

Витте решительно двинулся вперёд, Владимир с портфелем пошёл следом, оставив растерянного Сипягина в коридоре. Двухвекторный штурм Гатчинского узла начинался в самом сердце Российской империи.

***

Галерея Собственной половины дворца вела в личные апартаменты Вдовствующей императрицы. Мари шла за камер-фурьером, сдерживая внутреннее волнение. За тяжёлыми дверями её встретил мягкий полумрак и аромат живых фиалок. Комнаты Марии Фёдоровны в Гатчине были перегружены вещами. На столах теснились сотни семейных фотографий, фарфоровые безделушки и заграничные акварели. Здесь время словно остановилось в девяносто четвёртом году, сразу после кончины Александра Третьего.

Императрица сидела у небольшого камина в глубоком кресле. На ней было строгое траурное платье из чёрного шёлка с глухим воротом. Несмотря на свои пятьдесят два года, Мария Фёдоровна сохраняла поразительную лёгкость движений и тот неповторимый датский шарм, который когда-то покорил весь Петербург. Её живые, тёмные глаза внимательно посмотрели на вошедшую крестницу.

— Маруся, дорогая, — Мария Фёдоровна протянула руки, ласково улыбаясь. Она говорила по-русски с едва заметным, певучим акцентом. — Какая неожиданность. Камер-фурьер сказал, что ты приехала с мужем и Сергеем Юльевичем. Садись скорее к огню. Рассказывай, как поживает мой маленький Ромка? Как Володя и крошка Варя? Елизавета Андреевна писала мне, что ты совсем забросила светские приёмы из-за детских докторов.

Мари опустилась на низкий шёлковый стул рядом с креслом государыни. Она почтительно поцеловала тонкую, пахнущую лавандой руку крёстной.

— Благодарю вас, Ваше Величество. Рома растёт настоящим шереметевским крепышом, постоянно спрашивает о своей августейшей крёстной. Младшие тоже здоровы, слава Богу. Но я приехала сегодня не только ради семейных известий, maman... — Мари умышленно использовала это доверительное домашнее обращение, принятое среди самых близких. — Мы прибыли с Мойки экстренным поездом. В кабинете Ники сейчас решается судьба моего мужа и того дела, которое начинал ваш покойный супруг, Государь Александр Александрович.

Взгляд Марии Фёдоровны мгновенно изменился. Мягкость исчезла, уступив место строгой, фамильной проницательности женщины, тридцать лет стоявшей у самой вершины власти. Она откинулась на спинку кресла, не выпуская руку Мари из своих пальцев.

— Рассказывай всё, дитя моё, — тихо, но веско приказала Императрица. — Без дипломатии. Я знаю, что Витте просто так в Гатчину посреди недели не примчится.

Мари глубоко вздохнула и заговорила. Её голос звучал ровно, но в каждом слове чувствовалась твёрдая убеждённость. Она не стала перегружать государыню сложными банковскими терминами, а изложила самую суть сословной и государственной драмы.

— Мой Володя сейчас временно исполняет обязанности управляющего Дворянским и Крестьянским банками после отъезда князя Ливена. В Киеве он столкнулся со страшным подлогом. Крупные волынские помещики из сахарного синдиката годами грабили казну. Они закладывали Дворянскому банку истощённые земли по баснословным ценам, получали миллионы, а платить по кредитам отказывались. Более того, они заставляли Крестьянский банк выкупать эти же суглинки якобы для нужд крестьян, вешая на бедные общины невыполнимые долги. Александр Александрович создавал эти банки, чтобы укрепить империю и помочь преданному дворянству, а не для того, чтобы волынские латифундисты оплачивали свои парижские счета за счёт нищеты русской деревни.

Мария Фёдоровна нахмурилась, её пальцы судорожно сжали батистовый платок. Она прекрасно помнила, с какими трудами её покойный муж пробивал учреждение Дворянского банка, надеясь сохранить родовые гнёзда от разорения.

— Володя заставил волынских магнатов вернуть деньги, — продолжала Мари. — Бродский и Харитоненко уже выплачивают казне четыре миллиона рублей наличным золотом. Без судов и газетного шума. Но Володя предложил реформу — полностью ликвидировать личные льготы при оценке залогов и доверить это сухим цифрам и земским статистикам. И вот теперь министр внутренних дел Сипягин и Вячеслав Плеве испугались. Они направили Ники тайную докладную записку за спиной Витте. Сипягин выставит моего мужа революционером, подрывающим устои. Они требуют отстранить Володю от должности и аннулировать соглашение о возврате золота ради «сословной солидарности».

Императрица резко поднялась со своего кресла. Она сделала несколько быстрых шагов по комнате, её чёрный шёлковый шлейф шуршал по ковру. Лицо Марии Фёдоровны побледнело, а в тёмных глазах вспыхнул тот самый гнев, которого когда-то боялся весь петербургский двор.

— Сословная солидарность? — с глубоким презрением произнесла Вдовствующая государыня. — Дмитрий Сипягин совсем потерял разум в своём министерстве. Покрывать казнокрадов и обманщиков, прикрываясь преданностью престолу — это не верность, это предательство! Мой муж никогда не терпел воровства. Александр Александрович всегда говорил: дворянин должен быть первым в чести и честности перед Государством, а не первым у казённого пирога. Твой Володя защищает не просто рубли Витте, Маруся. Он защищает память моего супруга и доброе имя всей нашей семьи.

Императрица остановилась у окна, глядя на туманный парк, а затем решительно повернулась к крестнице. Её датская сдержанность полностью уступила место твёрдости русской самодержицы.

— Ники слишком добр, — тихо, словно про себя, произнесла Мария Фёдоровна. — Сипягин умеет казаться преданным, а Плеве — опутывать его своими законами. Они пользуются его мягкостью, чтобы защитить своих проворовавшихся друзей. Этому не бывать. Я не позволю втягивать имя моего сына в грязные махинации волынских заводчиков.

Она подошла к небольшому письменному столу, быстро написала несколько строк на личном бланке с золотым вензелем и вложила записку в конверт. Затем Императрица решительно нажала на кнопку серебряного звонка. В дверях мгновенно вырос преданный камер-лакей.

— Немедленно отнеси это в Малый рабочий кабинет Государя, — твёрдо приказала Мария Фёдоровна. — Передай лично Его Величеству. Скажи, что я прошу Ники зайти ко мне на Собственную половину сразу после окончания доклада министра финансов. Дело чрезвычайной важности. Живо.

Лакей почтительно поклонился и исчез за дверью. Мария Фёдоровна вернулась к камину, присела на край кресла и ласково привлекла Мари к себе, согревая её пальцы в своих ладонях. Гнев в её глазах уступил место тихой, сосредоточенной твёрдости умудрённой годами женщины.

— Успокойся, Маруся, — негромко, но с глубокой уверенностью произнесла Вдовствующая государыня. — Ники сейчас прочитает мои строки. Когда Сергей Юльевич покажет ему эти волынские квитанции, а Сипягин опять заведёт свои вечные речи о сословных правах, записка от матери заставит сына задуматься. Мой муж всегда говорил, что слабость к близким губит трон быстрее любого бунта. Я напомню Ники об этом. Твой Володя останется на месте, и реформа будет продолжена, я тебе обещаю. Честь твоего отца и память Александра Третьего для меня выше любых министерских интриг. Иди к детям, дитя моё, и ни о чём не тревожься.