Ключ от перехода Гл. 18

начало: http://proza.ru/2026/02/07/1951


     Проспал впервые за много лет. Было десять минут девятого, когда я поднялся с тяжёлой, будто свинцовой головой и покачиваясь спросонья, направился в ванную. Настя чем-то звенела на кухне, кажется, готовила завтрак. Я заглянул: «Доброе утро!» и, получив в ответ раздражённое бурчание: «Очень на это надеюсь…», лишь беспомощно пожал плечами. «Похоже, опять не в настроении. И халат на ней старый…».

- Я проспал… Извини.

Она глянула хмуро: «И что ты проспал? Работу? Семью?»

«Жизнь я проспал…Жизнь…» - вертелось на языке, но я вновь промолчал. А Серафим? Что сказал бы Серафим?

Досадно, когда тебя без конца отчитывают, тем более за то, чего ты никогда не делал. Я по-прежнему чувствовал себя лишним и мне стало казаться, что я ни за что не приживусь в этой семье, не смогу начать чужой путь с «чистого листа», а жить с человеком настроения, встающему без конца «не с той ноги», та ещё радость, эдак, со временем и небо с овчинку покажется. Светка, конечно, была не подарок, но за многие годы мы всё же притёрлись друг к другу, а, порой даже думали в унисон и, опережая ответы, говорили одновременно.

Проходя мимо зеркала, бросил взгляд и усмехнулся криво: «Привет, изгой!»
Я принял душ, убрал волосы в «хвост» и уже заканчивал бриться, когда за дверью раздалось бесцветно-механическое: «Завтрак на столе».

***
За столом мы молчали. Настя сидела мрачная, лениво ковыряя яичницу, а я ломал голову над тем, что же случилось на сей раз и к чему я должен быть готов или примириться с чем-то. В нависшей тишине лишь изредка раздавалось позвякивание вилок о тарелку и это действовало мне на нервы. В моей, той, бывшей семье, мы всегда болтали за столом о разных пустяках, смеялись, шутили... А здесь? Как принято здесь? Впрочем, положа руку на сердце, говорить особо и не о чем, ведь даже у «пустяков» должна быть своя история. А я, надев чужую личину, пребывал в этой семье в качестве пришельца, человека с улицы. И только одному мне было это известно, как и то, что о новом «себе» мне неизвестно ничего. И всё же я решился.

- Нам надо телевизор купить, - сказал я осторожно.

- Покупали уж, - сердито фыркнула она.

Я понял, что «попал», однако, продолжил «зарывать» себя дальше, вопреки поговорке - «когда нечего сказать, лучше промолчи».

- Может, собаку заведём? Детям будет полезно…

- Зачем нам собаки? Мы сами, как собаки…

Опять в «дураках». Ладно, с этим позже... Терпеть не могу подобных ситуаций, когда хочешь сделать, как лучше, а в ответ – отторжение. Я больше не пытался вовлечь её в разговор и до конца завтрака мы не проронили ни слова. Потом Настя убирала со стола, а я, чтобы скоротать время и попутно отвлечься от дурацких мыслей, решил осмотреть дверки от кухонных шкафов на пригодность к ремонту.

- Глазам не верю! – услышал я из-за спины насмешливый голос. – В кои-то веки заметил, что живём, как пьяницы!
Мне сразу расхотелось чинить эти дурацкие дверцы, но я в очередной раз сдержался, стиснув зубы. «Чёрта с два, ты меня спровоцируешь на ругань!»

* * *
- Ты не принесёшь мне отвёртку? – давя в себе раздражение попросил я, попутно молясь, чтобы в этом доме были хоть какие-то инструменты.

- Какую тебе?

- Крестовую, - ответил я, чуть не добавив сдури «если есть».

Настя принесла небольшой черный кейс, в каких обычно хранят инструменты, и сделала это так живо, будто опасалась, что я передумаю и мы продолжим жить, «как пьяницы», запинаясь и переставляя с места на место мебельные останки, поминая чертей.
К счастью, работа была несложной. Я помнил, как отец восстанавливал старый шкаф, залив супер-клей в дверные «ранки» и, посыпав после пищевой содой. Я видел такой клей в тумбе в гостиной, а соду нашёл в кухонном шкафчике. У меня получилось! Состав застыл моментально, но на всякий случай я отложил установку дверок на время.

- А я думала выбрасывать придётся… Всё никак рука не поднималась. Жалко, красивый такой. – Настя положила руку на моё плечо. – Теперь поживёт ещё…да? – её голос потеплел и обрёл бодрые нотки.

Я задержал её шершавую, с потрескавшейся кожей, ладонь и моё сердце ёкнуло от жалости. «Крем…регенерирующий…глицерин…» - пронеслось в голове. 
- Не знаю, смею ли я просить тебя, Настя… тут и слов-то нужных не подберёшь… Ну, в общем, давай всё плохое забудем. Помоги мне вернуться в семью…

Она посмотрела на меня какими-то тоскливыми глазами и сморщилась некрасиво, будто слышала эти слова не впервой. А я внутренне напрягся, и, ожидая в ответ «нет», поспешил добавить дурацкие шаблонные фразы, что всегда наготове у провинившихся мужей: «Я сделаю всё, чтобы ты снова была счастлива! Только не отталкивай меня…пожалуйста…».

- Раскурим трубку мира? Как раньше…? – Настя покачала головой и натужно улыбнулась.

Кивнув, я внезапно осмелел и привлёк её к себе, эту чужую женщину, и неуклюже поцеловал в висок. «Черт возьми! Зачем я это сделал?! Ведь это не я поцеловал её! Не я обнял… Это всё он! Серафим! Или я? Господи, да помоги же мне разобраться, кто есть я!»

Она не отстранилась, а лишь сильнее прижалась ко мне, прошептав: «Знаешь, мне страшно…».
А мне? Кто другой, в моей ситуации, давно б уже сбрендил, а я ещё ничего, держусь, вот только долго ли продержусь и что будет после, неизвестно. Главное – не выдать себя. А пока всё идёт хорошо и во мне видят того, кем я стал. По чьему-то сценарию я – плохой, даже очень плохой, и только мне предстоит переписать этот сценарий, чтобы сохранить не только дарованную жизнь, но и эту семью, поскольку в той жизни, я не сумел уберечь ни того, ни другого. Но разве я виноват в этом?
И мы молчали, нежно прижавшись друг к другу, опасаясь нарушить этот зарождавшийся между чужими хрупкий мир своих.

* * *
Она ушла, пообещав вернуться к ужину, а я решил закончить начатое. Дверки прикрутил без проблем, встали они идеально, и я был весьма доволен собой, поскольку вернул к жизни то, что в пьяном угаре разрушил Серафим. А после, глядя на свою работу, сидел и думал о себе бывшем, о себе нынешнем и о том противоестественном повороте, что преподнесла мне судьба.
Пора входить в чужую жизнь, и войти в неё так, будто ты проживаешь свою. Войти, а после сделать выбор – могу ли я продолжать его жизнь, станет ли она частью меня или не выдюжить мне этот навязанный груз и тогда я развернусь и исчезну, растворюсь в небытие, как Борька. Я, было «расклеился», но скоро взял себя в руки, решив не растрачивать свои силы и нервы на то, что изменить не в силах, ведь впереди была «тайная» комната, в которую я так стремился попасть. До встречи с детьми была уйма времени и я планировал, не торопясь покопаться в прежней жизни Серафима.
 Ключи оказались бесполезны, мне понадобилась только отвёртка, чтобы снять изувеченный накануне, замок и, открыв дверь, с бьющимся от волнения сердцем, шагнул в полутьму, чтобы познать прошлое ради своего будущего.

* * *
Дрожащими руками я нашарил на стене выключатель и по комнате разлился мягкий свет от оленерогой кованой люстры на потолке. Сердце бешено колотилось, словно я собираюсь совершить что-то нехорошее, неправильное, но несколько глубоких вдохов немного отпустили эту проблему. 

«И чего я трясусь, как заяц? Разве это преступление – зайти в свою комнату, смотреть, трогать и перебирать то, что в ней находится? Меня принимают за Серафима. Я выгляжу, как Серафим, а значит нечего опасаться, что меня примут за другого. Вот только память у меня по-прежнему Борькина и вспомнить что-то из жизни человека, в чьём теле я нахожусь, не могу. Пока не могу. Типичный алкогольный палимпсест*, чёрт его дери! На него всегда можно сослаться. Так себе отмазка, конечно, и всё же… Помощь… Мне помогут. Поможет Настя, её-мои дети, да та же Эмма Францевна поможет. Время нужно…время…чтобы разобраться… И осторожность.».

Итак…
Комната была небольшой, мебели – минимум и никаких тебе по стенам дурацких модульных картинок, что развесила Светка по всей квартире с разрезанными на пять частей жеребцами, коим ты, ради смеха можешь менять конскую анатомию или «художества» примитивистов, от мазни которых восторженными воплями заходятся критики «от» высокого искусства. Здесь присутствовал деловой стиль, а проще говоря, это был рабочий кабинет. На стенах неброские травянистые обои, «коньячный» пол из паркетной доски, с немного потёртым местами, лаком. Набитый книгами огромный старинный шкаф тёмного дерева с резными дверцами занимал большую часть комнаты, с порога бросаясь в глаза вошедшему своими солидными габаритами. У противоположной стены - небольшой пухлый диванчик из черной кожи с расшитой золотыми зигзагами синей подушечкой на нём и массивный дубовый стол с двумя тумбами у окна с остро наточенными карандашами в простом граненом стакане, перекидным календарём и зелёной настольной лампой сталинских времён. Висевшие над диваном большие часы в оправе красного дерева, с маятником и треснувшим стеклом циферблата, стояли. Я выставил время, подтянул гирьки…тихонько качнул маятник, и тотчас раздалось мерное «тик-так…тик-так…», словно рядом забилось чьё-то сердце.

Я посмотрел на последнюю дату в календаре – 12 марта. Число было обведено кружком и этот «кружок», выведенный чёрным маркером, явно обозначал что-то важное, настолько важное, что на этой дате Серафим задержался, чтобы её пометить, а после привычный мир для него замер и время уже не имело значения. Но почему?

Я раздвинул тяжёлые шторы, за которыми пряталось трёхстворчатое арочное окно и впустил в дом октябрьское солнце. Дневной свет брызнул на шикарный лепной потолок, и заиграл россыпью солнечных зайчиков на хрустальных сосульках настенных светильников. Комната ожила, «оттаяла» и показалась мне самым уютным местом в квартире.

«И чистота…просто идеальная чистота… Как в операционной…».
«В операционной…» Странно, что мне пришло на ум это слово.

Я подумал о том, своём рабочем кабинете, который и задумывался, как кабинет, но Светка упрямо называла его оранжереей, стаскав туда все свои цветы, поскольку, по её словам, в ней света больше, чем в других комнатах, и те в благодарность, пёрли, как оглашенные. Когда я, зашиваясь с делами, пытался в выходные поработать дома, она топталась там, всякий раз «ломая» мне рабочий настрой радостным известием об очередном цветении совершенно дурацкой кальцеолярии, которая своими цветками-пузырями и на цветок-то не похожа или сетовала из-за цикламена, атакованного паутинным клещом. Я задыхался от испарений бесчисленных удобрений-подкормок, влажности от опрыскиваний, а вонючие цветы суккулентов, порой сводили меня с ума своим запахом мертвечины… Я просил убрать этот рассадник падали, но Светка заявила, что цветочки очень даже миленькие, а запах никому не мешает, поскольку комната не жилая и, вообще, я ничего не понимаю в экзотике и, что вопрос на эту тему закрыт. В конце концов, не выдержав зловония, я сам выбросил эту вонючку в мусоропровод. Светка три дня со мной не разговаривала, а потом, как ни в чём ни бывало, заявила, что эти цветы ей самой надоели, да и не нравились ей никогда…
А здесь… Похоже, здесь уважали личное пространство хозяина комнаты.

Моё внимание привлекла фотография в рамке, стоящая в книжном шкафу. Я открыл дверцу и увидел портрет немолодого мужчины. Возле стояла рюмка с сухарём, что ставят родственники, следуя языческому обряду, вот только рюмки обычно не стоят пустыми.

«Интересно, а Светка поставила мне водки к портрету?» И я стал вспоминать, есть ли у меня приличные снимки, чтобы вставить в траурную рамку, да так и не вспомнил.
Я взял портрет в руки, чтобы получше разглядеть фотографию, и мне показалось, что когда-то я видел это лицо. И чем больше я смотрел, тем сильнее проявлялись уже знакомые мне, хотя и истёртые временем, черты.

«Серафим?»
Удивительное сходство с собой нынешним потрясло меня. Это был его отец.
Застывшее на фотобумаге будущее человека, сегодня молодого и полного сил, а «назавтра» торопливые годы покроют серебром его вороную голову, утопят в морщинах благородное лицо и согнут его спину. Но вот глаза… Они остались молодыми и ясными, и эти годы оказались перед ними бессильны. Этот портрет заставил меня задуматься. Очевидно, человек с фотографии был дорог ему и   после его смерти он и сломался. Несправедливо, когда смерть одного человека тянет за собой новое горе или череду несчастий. И я подумал о себе, что так никогда и не узнаю, каким был бы в старости…
Горький ком подобрался к горлу и вновь захотелось разреветься, как девчонке… Стало жаль себя, этого беспутного Серафима, жаль его жену, детей, этого человека с фотографии… Даже комнату эту жаль, когда-то очень нужную, с любовью обставленную, а ныне брошенную под ноги чужаку, такому же несчастному, как и её хозяин. Вспышка сентиментальности в который раз обеспокоила меня, но я вновь это списал на страх перед новой, неизвестной мне чужой жизнью.
А о своём отце я даже не вспомнил…
Рюмка вот… Интересно, а водка испарилась или её выпил Серафим? Да, выпил, конечно… Отобрал у мёртвого последнее подаяние и мучился после. Да и грех это, от покойника брать что-то…беда придёт… Так говорят. И пришла. Вот только я ничьей водки не пил…

Осторожно, выдвинув верхний ящик стола, я почувствовал, как моё сердце вновь учащённо забилось, когда мне попалась на глаза белая коробка с одноразовыми лезвиями для скальпеля и в мозг резануло: «Врач он. Хирург… Вот же, чёрт побери!» А упаковка зелёных хирургических перчаток окончательно подтвердила мои подозрения.
Тут же лежало несколько толстых тетрадей, пара ежедневников и записная книжка с уже знакомым мне почерком. Я бегло пролистал её – неизвестные имена и телефоны…адреса…, которые для меня ничего не значили, но были важны ему, Серафиму.
Уже не испытывая никаких угрызений совести или неловкости, я выдвинул другой и продолжил рыться в чужих вещах, зная, что они принадлежат мне, хозяину этой комнаты. Здесь находилась стопка иностранных журналов по хирургии, с закладками и пометками, понятными лишь тому, кто их сделал и папки с исписанными листами, которые я решил изучить позже.

Кроме этих предметов, указывающих на род занятий Серафима, я натолкнулся на весьма странные вещи, которые, по моему мнению, никак не вязались с первыми находками - это был альбом с жёсткими канцелярскими файлами, частично заполненными вышитыми крестиком картинками. Здесь же лежали пяльцы с вышивкой букета тюльпанов, с воткнутой иголкой в незаконченный лепесток.

 «Да он просто чокнутый» - подумал я, вертя вышивку и, недолго думая, взял иголку и с непонятным мне азартом завершил начатый Серафимом «шедевр».

- Ну так-то получше будет, - произнёс я вслух, с удовлетворением глядя на своё удачное «рукоприкладство».
«Вот только зачем ему всё это надо? Нервы? Может, рюмку – другую вместо этих дурацких бабских штучек? Странный тип…»

А, открыв узкую длинную коробку, я обнаружил носок из серой шерсти с недовязанной пяткой. Я только руками развёл.
«Во даёт, этот Серафим!»

 «Да уж…презанудный экземпляр...» Я глянул на руки. «Холёные… они должны быть беспомощными в быту, но они готовят, вяжут…вышивают… Аккуратист… И шкафы отремонтировал, а значит, они откуда надо растут. Или это моя заслуга? Нет, шкафы всё же - я. Да уж, тут сам чёрт не разберёт… Но ящик с инструментами всё же был… А, может, это Настя сюда заходит, чтобы связать носки или вышить крестиком?»

Я взял в руки вышивку и не нашёл различия между его и моей работой.
«Хм-м-м… и как это я сумел сделать то, чего никогда раньше не делал?  Да у меня – талант! Или мышечная память?»
И я хмыкнул, представив на миг, как бы у Светки вытянулось лицо, если б я преподнёс ей в подарок букетик цветов, собственноручно вышитых на тряпке. Обиделась бы, и к гадалке не ходи! Поди б и заревела ещё, бубнила бы про кольцо с бриллиантом, да привела в пример всё ту же Алку, у которой этих бриллиантов, ну разве, что в носу нет. Избаловал я её деньгами дурными… А здесь, похоже, совсем другие приоритеты.
Да он просто – находка для супружеской жизни! И всё же, что его «сломало»?

Пара пачек влажных салфеток, баночка крема для рук, маникюрный набор…
«Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей*» припомнилось мне, и я невольно улыбнулся. И всё же, подсознательно я чувствовал, что мои новые руки – мой рабочий инструмент и я обязан беречь их, как берёг их владелец.

Продолжая рыться в ящиках, я не переставал удивляться тому, что человек, который вел такую беспорядочную жизнь, свои вещи держал в идеальном порядке. Мне стало даже немного стыдно за себя, ибо в моих ящиках постоянно чёрт ногу сломит. Светку это всегда бесило, и, получив от неё очередной втык, я всякий раз послушно проводил ревизию своего стола, которой хватало ровно на неделю, а после вновь перекладывал и перекладывал бумаги, разыскивая нужную. Нарушить здесь вещную идиллию я не боялся, теперь мне решать, как и в каком порядке их содержать, и всё же я постарался не устраивать бедлам.

«Так-так… А вот и «криминал»! Старый добрый «Алка-Зельтцер»…».
Коробка была пуста и я, достав из кармана флешку, вложил её в коробку, а после спрятал под стопкой журналов.
«Здесь, пожалуй, самое безопасное место… Пусть полежит до поры» - мстительно подумал я.

Книги… Глазами я пробежался по корешкам. Несколько полок занимала художественная литература, остальные же были заполнены справочниками и атласами по медицинской тематике, в основном по кардиологии.
«Сердечных дел мастер, значит…» - подумал я тоскливо. «Вляпался…»




* Алкогольный палимпсест (лакунарная алкогольная амнезия) — частичная амнезия, возникающая у человека после употребления алкоголя.

* из поэмы «Евгений Онегин», А.С. Пушкин


продолжение следует...