Художник

Она, мечта, зародилась не в мастерской, не перед пустым холстом и даже не во время поездки по древним городам.

Эта мечта родилась на третьем курсе художественного училища, зимой, в облезлой аудитории с высокими потолками, где пахло красками, олифой и  дешёвым табаком. Тогда старый преподаватель дал им свободную тему. Первая свободная тема за все годы учёбы. До этого были только гипсы, натюрморты, анатомия — вечная школа ремесла.

Художник сел за мольберт и вдруг понял, что он не хочет писать ни яблоко, ни кувшин, ни даже обнажённую натуру. Он хочет написать всё. Всё, что он чувствовал, просыпаясь утром и зная, что на кухне мама готовит завтрак. Всё, что перехватывало горло, когда он смотрел на небо, на купола, на бескрайнее поле, на лица прохожих в метро. Он хотел передать не историю страны. Не факты. Не перечень побед и святых. Он хотел передать своё мироощущение России.

То самое мироощущение, которое невозможно объяснить словами. Когда ты русский — и вдруг слышишь колокольный звон вдалеке, и сердце сжимается. Когда ты читаешь Пушкина, Есенина и чувствуешь, что это написано про тебя. Когда ты стоишь на берегу Волги, и река кажется бесконечной, как сама судьба.
 
Набросал углём князей в шлемах, наложил первый слой охры для полей, прописал синеву куполов. Казалось, достаточно — и получится икона мира.
 
Преподаватель, глядя на его первый студенческий эскиз, только усмехнулся в усы:
— Широко берёшь. Хочешь объять не объятое. Начни с малого.

Стояло лето 20** года. Художнику было уже за семьдесят. Он стоял в мастерской перед исполинским полотном, которое занимало всю стену, и чувствовал привычную, уже почти физическую тошноту.
Сначала он писал святых. Они выходили светлыми, с пронзительными глазами. Но потом он вспомнил, что на этой же земле жили скифы — дикие, звериные, с золотыми гривнами на шеях. Он приписал их рядом. Получилась теснота. Святые словно отшатнулись от варваров.
— Ничего, — сказал себе Художник, — я их объединю молитвой.
Он наложил поверх полупрозрачную дымку кадильного ладана. Но дымка скрыла глаза святых. Они стали безликими.
Тогда он решил, что нужна история. Он начал писать войны — полки Дмитрия Донского, штыки Суворова, дымы Бородина. Он хотел показать мощь духа. Но воины на холсте смешались с иноками. Кровь залила ризы. И тогда он попытался уравновесить красное — голубым. Написал небо над Россией. Огромное, звёздное, гениальное как у Ван Гога, только своё.
Но звезды не легли. Они превратились в пятна. Потому что звезды в России, как он их чувствовал, всегда мерцали сквозь гарь.

Художник отступил на три шага и замер. Сердце заколотилось где-то у горла. На холсте кипела бойня образов. Кремль соседствовал с избушкой на курьих ножках, русская тройка врезалась в ряды большевистских солдат, лик Спаса угадывался в центре, но его пожирали языки какого-то абстрактного чёрного пламени. Сверху, как насмешка, парил космонавт в шлеме, отбрасывая тень на балерину в пачке.

Это был не собор душ. Это была свалка. Гигантское грязное пятно, где все цвета палитры вступили в бой и уничтожили друг друга, оставив только коричнево-багровый пепел.
— Я хотел собор, — прошептал он в пустоту. — А собрался хаос.

Он попытался найти хоть одну чистую, законченную деталь. В левом нижнем углу он когда-то написал девушку с колосьями — символ плодородия. Прекрасное лицо, прозрачные руки. Роза среди терний. Но рядом он приписал монаха с черным ликом, и у девушки теперь выросла когтистая кисть — нечаянно, по несовершенству мазка. Роза превратилась в жабу. Он не хотел этого. Он хотел их соединить, показать, что святость и земная плоть — одно. Но получилось уродство.

— Зачем я это делаю? — спросил он себя, и голос сорвался на крик.

Ответа не было. Он взял скребок и провёл им по свежему слою краски. Рваная рана открыла нижний слой — там был Николай II с царевичем, которых он писал ещё в девяностые. Царь смотрел на него с укором. Художник закрасил его, потому что решил, что это слишком явная политика, но лицо проступало вновь. Искривлённое, как отражение в ржавой воде.

Он снова видел своё несовершенство. Он был великим мастером — его хвалили за границей, ругали дома, его работы покупали олигархи и прятали по особнякам. Но он-то знал правду: он не умеет главного. Он не умеет сплавить осколки в монолит.
Эклектика была его проклятием. Он хотел быть, как старые голландцы — Брейгель или Босх, — которые умели на маленьком пространстве рассказать сотню историй. Но там каждая фигура жила своей жизнью, а вместе они пели общую песню. У него же фигуры кричали каждая на своём языке, перебивая друг друга, и в итоге рождался только оглушительный, бессмысленный гам.

Художник отбросил скребок. Сел на табурет, закрыл лицо ладонями. Он знал, что завтра придут ученики, журналисты и хором будут восхищаться: «Шедевр! Новая веха! Вы соединили несовместимое!». Они будут восхвалять его смелость. А потом найдутся критики, которые скажут: «Бездарность! Мусор! Он оскорбил нашу историю!». Но ни те, ни другие не увидят главного.
Он знал, что у него ничего не вышло. Его любовь, радость , боль, его мироощущение отсутствовали на полотне

— Это не Россия, — сказал он сам себе. — Это моя беспомощность.
Он поднял глаза на картину. И в этом хаосе, в этом грязном пятне ему вдруг почудился грозный смысл. Может быть, сама его земля — это и есть вечная попытка соединить несовместимое.  Святость и зверство. Полет и падение. И он, просто первый, кто испугался результата, а не восхитился им?
Он медленно встал.

— Завтра, — сказал он себе. — Завтра я начну все сначала. Я сниму слой за слоем. Я сотру князей, святых, солдат и космонавта. Я сотру даже эту девушку с колосьями. И я оставлю только небо. Одно небо. Может быть, если я оставлю только небо, оно само расскажет о земле.

Художник вышел из мастерской, не оборачиваясь. Холст остался ждать. Он знал: хозяин вернётся. Он всегда возвращается, чтобы снова потерпеть поражение.