Муравейник 7. Мехико 1

Часть 1

Камила.


Город горел свечами. Над Мехико взлетели фейерверки прахом падших ангелов, рассыпавшимся в черном небе.

— Я прихожу сюда, — сказала Камила. — Не потому, что верю в души. Потому что мне надо куда-то идти. Понимаешь? Надо. Иначе начинаешь думать. А я не хочу. Я хочу каждый день зажигать свечу. Ходить на работу. Рисовать акварелью свои «состояния». И иногда — очень редко — трахаться с мужчинами, которые приезжают умирать в Мехико.

Она посмотрела на меня.

— Не бойся, я не предлагаю. Я просто говорю.

— Я и не боюсь.

— Врешь.

Я хотел обидеться. Не получилось. Потому что она была права.

Квартал Хочемилько поздним вечером выглядел как сюрреалистическая декорация. Каналы — черные зеркала, в которых отражались луна и яркие лодки, привязанные к причалу, как разноцветные саркофаги. Нас ждал старик с веслом. Без имени. Без возраста. Просто Старик.

Остров Кукол — место, где на деревьях развешаны сотни игрушек. Глазастых, безглазых, с оторванными конечностями. Люди верят, что игрушки призывают духа утонувшей девочки.

Мы плыли молча. Вода пахла тиной и смертью. Старик, с руками словно корни мангрового дерева, не греб — он просто касался веслом воды, будто гладил что-то невидимое.

Остров появился из темноты как кит из глубин.

Деревья, унизанные куклами — Барби с вырванными волосами, пупсы с треснутыми головами, плюшевые мишки с одним глазом. Ветер раскачивал их, и казалось, что они кивают. Или проклинают.

Мы с Камилой сошли с лодки.Старик остался — курить сигарету и смотреть в небо.

Камила зажгла свечу,  поставила ее на самодельный алтарь из ящиков. Достала фотографию.

— Моя дочь, — сказала она. — Лусия. Пятнадцать лет. Покончила с собой в прошлом году. Потому что мальчик не позвал ее на танец.

Я не нашел слов. А она и не ждала.
Куклы затихли — ветер устал. Камила рассказала мне про своего мужа, который ушел к se;orita, про свою мать, которая каждое воскресенье звонит и спрашивает «Кск дела?» — будто это самый важный вопрос в мире. И, наверное, это так.

— И что ты будешь делать? — спросила Камила.

— Не знаю.

— Perfecto. Незнание — это единственное знание, которое не врет.

Её взгляд был устремлён в тёмную воду.

— Да, я люблю этот праздник. Диа де муэртос. Раньше он длился целый месяц. Люди хранили черепа своих предков в домах. И из года в год кормили останки, потому, что знали: без повторения нет жизни. Каждый год — одно и то же. Один и тот же страх, один и тот же ритуал, одна и та же смерть в конце. И это не клетка, чучо. Это — ритм. Всё ++ повторение. Сердце бьется повторением. Волны — повторением. Дни — повторением.
Каждый умерший похож на предыдущего. Каждый вздох — повтор предыдущего.
А ты бежишь от того, без чего не может быть жизни..

Ночь разливалась по городу таким густым запахом бархатцев, что можно было жевать воздух...


Камила вела свой желтый Volkswagen Beetle, который помнил, наверное, еще ацтеков. Мы ехали мимо дома Фриды, мимо рынка.

Город был усыпан окурками, лепестками цветов и бумажными скелетами. Праздник кончился. Люди расходились по домам — кто в семью, кто в одиночество, кто в похмелье.


 ciudad miserable