Головки пионов

За стеклом, среди тысяч одиноких головок цветов, безжалостно срезанных на съедение праздникам, признаниям, обидам, разочарованиям, стояли они — голые кружочки на длинных ножках. Вера знала, что ее любимые цветы радуют в начале лета и исчезают навсегда в рутине бесконечных «хочу» и «надо», бессмысленных днях с бесполезной работой, посудой, упреками и сладким утешением в слезах с мороженым.

Небо вспучило рыхлыми и пухлыми облаками, как ляжки купчихи с полотна Кустодиева. Потом эти толстые блуждающие подобия раздвинулись и разродились холодными нитями небесной рвоты.

Дождь и солнце — такая бессмыслица. Сегодня снова нужно бежать на работу. Денег вечно не хватает, оттого она шагает каждый день пешком, сглатывая обиды и унижения. Вера Ивановна жила без веры и надежды на нормальную жизнь. Жирная корова с салатом на голове, потому что не убрала его в холодильник. Шагает в бесконечную пустоту и одиночество. Ее волосы белели седыми, хлипкими обрывками, всклоченными в разные стороны.

Времени на себя совсем не оставалось: ногти в грибке, старая кофта в катушках, а еще эти лысые головки пионов. Вера прижалась морщинистым лбом к окну, и ее стошнило.

Беременность?

Отчаяние?

Одиночество?

А ведь она ничего плохого и хорошего не делала: уборка, еда, ребенок уже в садике. Головки пионов сжались и понуро склонились к стеклу.

Муж снова напился и вспоминал свою любовницу, у которой все прекрасно: лицо, душа и тело. Эти глупые, несчастные пионы. Из глаз Веры потекли маленькие, хлипкие, жалкие слезы. Она и забыла, как плакать, потому было ужасно больно пробираться слезам из каменных складок век. Слезы — протоки для красавиц, а коровы должны мычать молча.

Один лепесток отодвинулся и посмотрел на Веру. Слова мужа ранили ее. Нож вонзался в сердце, разрезал его на кусочки для жаркого и медленно готовил до состояния медиум. Еще чуть-чуть — и мотор машины под названием «Вера» остановится, и рухнет всё глупое семейное нагромождение.

Ячейка общества! Да кому она нужна, если беспросветное небо не дает тепла. Дождь усилился, облепив чудовищные формы чудовищной женщины; груди давно обвисли, как и щеки, которые тянулись поприветствовать своих свисающих подруг. Никто бы и не заметил, что плачу. В такой ливень только дурак стоит, приткнувшись лбом к холодному стеклу витрины.

А все же она обожала пионы, когда те распускали свои туманно-розовые лепестки на свободу, а зловещие тени счастья тянулись к душе безысходности, вылизывая раненую душу бабы, ее черные дни. Руки затряслись, снова стошнило.

Беременность?

Обида?

Расстройство желудка? Может, салат действительно успел испортиться и место ему на голове «безрогой коровы». К тому же Вера страшная и жирная. Снова захотелось мороженого и пионов.

Грязный, замызганный кошелек, как ее жизнь, совсем разорвался. Внутри, разинув беззубый рот, хранитель скудных накоплений спрятал тысячную бумажку на черный день. Вот он и настал, зацепился и растянулся навсегда. Сжала денежку в руке так крепко, что обгрызенные ногти впились в мякоть мозолистых, красноватых рук. Дождь смывал все слезы и обиды. Хорошо, что дочка уже в садике. Сегодня вечером у них будет встряска и мордобой. Мокрая, растрёпанная купюра легла на прилавок. Три пиона с лысыми, ужасными головками перекочевали в руки истерзанной жизнью и тошнотворной тетки. Только Вера знала, что рано или поздно цветы распустятся и закроют своими лепестками всю эту мерзость жизни. Она шла, сама не зная куда, в обнимку с дождем, который страстно облизывал ее спрятанное в жире тело, укрытую за невзгодами красоту, и только малюсенькая душа, ее душа, светилась одиночеством.

— Мать, давай подвезу, — крикнул какой-то мальчишка на крутой машине.

А ведь мне только сорок.

И она засмеялась, как глупая, дикая птица, выбрасывая чудные звуки в этот мир. Пионы могут всё, даже изменить абсурдность существования. Нога подвернулась, Вера упала, придавив пионы своим телом.

Зеленые головки всхлипнули и раскрылись в предсмертной агонии, а она все смеялась и смеялась, ведь грязь не мешала ее черной безысходности…