1929. Часть 15

 Сергей Львович вернулся из своей однокомнатной квартиры слегка уставшим, но довольным. С пыльными манжетами, с лёгкой одышкой после подъёма на свой этаж без лифта — там, в «однушке», он привычно проверил батареи, заодно переставил книги на полке, чтобы пыль не въедалась, и даже заглянул в унитаз: не течёт ли? Квартира стояла пустая, но профессор любил знать, что она в порядке, — мало ли, вдруг когда-нибудь пригодится.

Дома, в большой квартире, было тепло и пахло старыми книгами и ещё чем-то неуловимо женским, чего здесь не было целый год. Сергей Львович сразу не понял, что это за запах, но сердце ёкнуло ещё до того, как он увидел Николашу.

Николаша сидел за компьютером в наушниках. Ему уже шёл двадцатый год. Увидев отчима, он снял наушники и буднично сказал:

— Пап, а вчера мама  вернулась. Сейчас в магазин ушла, за продуктами. Она предупредила меня, что ты должен прийти и приветливо тебя встретить. Ну, я встретил.

Сергей Львович прислонился плечом к косяку, потому что ноги вдруг перестали его слушаться.

— Вернулась… — повторил он глухо. — От Кирилла?

Николаша пожал плечами:

— Наверное. Она не рассказывала. Сказала только: «Николаша , я дома». И всё. Выглядит по-другому. Что-то в ней изменилось.

— Спасибо, сын, — выдохнул профессор и ушёл в спальню, чтобы там, никого не смущая, сесть на край кровати и закрыть лицо руками.

Целый час до её возвращения он провёл в странном состоянии — между паникой и благоговением. Он переоделся три раза: сначала в домашний свитер, потом в рубашку (та показалась слишком официальной), потом снова в свитер, но другой, более светлый. Он побрился, хотя брился утром. Пару раз порывался достать из серванта что-нибудь к чаю, но тут же вспомнил, что Натали никогда не любила алкоголь, и оставил эту затею. Он просто поставил чайник — на всякий случай.

Он вспомнил тот свой поступок. Ту дурацкую, непростительную историю. Как сам, собственноручно, предложил Кириллу «забрать» Натали. Сидели тогда за рюмкой водки, Кирилл, его знакомый по совместному отдыху в горах, признался, что любит её. А Сергей Львович, ослеплённый то ли ревностью, то ли чувством вины, то ли просто усталостью, махнул рукой и сказал: «Забери. Раз ты её так любишь». И Натали уехала. В Петербург. На целый год.

А ещё была Марина. Бывшая жена Кирилла. Тогда же, в горах, она — от скуки, от нечего делать — стала крутить с ним, профессором, какую-то глупую интрижку. Он поддался. Идиот. Ему было стыдно до тошноты, но он так и не нашёл в себе сил рассказать об этом Натали. Марина уехала, всё само рассосалось, но осадок остался.

И вот — Натали вернулась. Значит, простила. И за Кирилла, и за Марину. Мысль была такой ошеломляющей, что Сергей Львович даже не сразу поверил в неё. Он проверил время на телефоне десять раз. Он подошёл к зеркалу в прихожей и сказал своему отражению: «Ты везучий старый дурак. Не вздумай всё испортить».

Когда в замке щёлкнул ключ, он стоял в прихожей, как школьник на экзамене, — выпрямившись, сложив руки за спиной, и даже дыхание затаил.

Натали вошла с двумя пакетами — из одного торчал батон, из другого зелень. Она сначала не заметила его, потому что возилась с замком, а потом подняла голову — и замерла.

Лицо её осветилось такой искренней, детской радостью, что у профессора защемило в груди.

— Серёжа! — воскликнула она, бросая пакеты прямо на пол. — Ну наконец-то! А я уже думала, портал тебя куда-то не туда закинул.

Она подошла к нему, взяла за плечи, оглядела с ног до головы — быстро, но внимательно, как покупатель, проверяющий товар.

— Да, — протянула она, — выглядишь ты колоритно. Я же говорила — портал возраст меняет. Меня вот до тридцати семи подкрутил, а тебя, видать, до шестидесяти . Ничего, привыкну. Главное — живой.

Сергей Львович растерянно улыбнулся. Он хотел сказать что-то важное, но в горле пересохло. Он выдавил:

— Наташа… Я так ждал. Каждый день. Ты не представляешь, как я виноват. И перед Кириллом… и перед тобой… и эта дурацкая история с Мариной… Я всё хотел рассказать, но не решался. Она была ни при чём, это я, старый дурак, повелся на её скучающие глаза в горах. Прости, ради бога.

— Виноват? — удивилась Натали. — Ты? Серёжа, это я должна на коленях ползать. Это из-за меня тебе пришлось всё бросить. Порталы, перемещения… ты же не планировал  уходить из того времени. А я со своим дурацким концертом.

Она вздохнула и вдруг шагнула к нему, положила голову на плечо — совсем по-домашнему, по-старому.

— Прости меня, — сказала она тихо. — За эти песни. За «Святую ложь»… за «Россию»… Дура была, понимаю. Но мне хотелось как- то повлиять  на ...Но я не думала, что так всё обернётся. И знаешь, — она чуть отстранилась и посмотрела ему в глаза, — Кирилл опять спас меня. Как тогда в горах на озере. И сейчас — увёз меня очень вовремя, прямо перед возможным арестом.

Сергей Львович стоял, не дыша. Её волосы пахли чем-то знакомым — может быть, теми духами, которые он дарил ей много лет назад. Он осторожно, боясь спугнуть, обнял её в ответ и сказал:

— Какие песни? Какой арест? Натали, о чём ты? Я прошу прощения за… за тот разговор с Кириллом. За то, что предложил ему… За Марину, в конце концов. За всё. Ты же  ушла из-за этого?

Натали отстранилась, подняла бровь.

— О какой Марине ты говоришь? — спросила она искренне, без тени притворства. — И при чём здесь Кирилл? Серёжа, ты меня пугаешь.

Профессор почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Марина — бывшая жена Кирилла, — сказал он медленно. — Та, с которой я… в горах… Ты разве не знаешь? Я думал, ты поэтому… Ну, не только поэтому. Но и поэтому тоже.

Натали на секунду задумалась, потом махнула рукой:

— Причем здесь Марина? Ты про Свету что ли ? ! Так это было сто лет назад. Забудь. Я про другое. Серёжа, ты что, не помнишь?  Вчерашний концерт в твоем времени . Я спела эти песни — «Святую ложь» и «Россию». Кирилл объяснил,  что если я не исчезну — будут большие проблемы. Пришлось возвращаться. Я прошла через портал, к счастью он был открыт . Кирилл  должен же  был   тебе всё объяснил? Он обещал, что расскажет, почему мне пришлось так срочно… Я очень рада, что ты все понял и следом за мной сюда переместился.

Она не договорила, потому что заметила, как изменилось лицо профессора. Он смотрел на неё так, словно она говорила на неизвестном языке.

— Наташа, — сказал он очень тихо, — какой концерт? Какое твое время? Ты год прожила в Петербурге. С Кириллом. Я здесь, в Москве, с Николашей. Я ждал тебя. Ты вернулась — и говоришь о том, чего не было.

Натали медленно отступила на шаг, упёрлась спиной в стену прихожей.

— Не было? — переспросила она шёпотом. — Не было? Серёжа, мы с тобой там жили ,  в 1929 . Целый год . Ты играл на рояле, я пела. Ты сначала меня не узнал, а потом… потом полюбил. Ты — не помнишь? Портал стер тебе память?

Сергей Львович отрицательно покачал головой.

В этот момент из комнаты высунулся Николаша.

— Мам, — сказал он с лёгкой ленцой в голосе, — вы чего спорите? Папа же всё время здесь был. А ты в Питере.

Натали перевела взгляд с сына на профессора, с профессора на сына. Потом вдруг спросила, очень спокойно, почти буднично:

— А какой сейчас год?

— Две тысячи девятый, — ответил Николаша.

Натали закрыла глаза. Открыла. Посмотрела на свои руки — немного другие, повзрослевшие. Потом на профессора — с его сединой, морщинами, знакомыми до боли, но какими-то… не теми.

— Пятнадцать лет, — сказала она глухо. — Я вернулась на пятнадцать лет раньше. Значит ,  ты — не он. Ты — настоящий. Тот, от которого я… ушла.

Николаша, почувствовав, что разговор становится странным, тактично закрыл дверь в комнату.

Натали медленно сползла по стене на пол, обхватила колени руками и начала тихо смеяться — тем смехом, который бывает на грани истерики.

— Боже, — сказала она, вытирая выступившие слёзы. — Значит, ты думал, что я вернулась прощать тебя за Марину и за тот дурацкий разговор с Кириллом. А я думала, что ты — мой Серёжа из двадцать девятого, и я прошу прощения за тот концерт. И мы оба извинялись неизвестно за что.

Сергей Львович аккуратно, словно боясь сломать её, присел рядом на корточки.

— Получается, что так, — сказал он тихо.

— И никто никого не простил, — подытожила Натали. — Потому что каждый думал о своём.

Они помолчали. В кухне засвистел чайник.

— Чай будешь? — спросила Натали обыденно, поднимаясь с пола.

— Буду, — так же обыденно ответил профессор.

Она пошла на кухню. Он — за ней. Николаша, услышав, что чайник свистит, а взрослые не ругаются, решил, что можно выйти и получить свою порцию печенья.

А за окном был обычный, ничем не примечательный вечер 2009 года. И никто из троих пока не знал, как им жить дальше — в этой странной, сбившейся реальности, где портал перепутал не только годы, но и слова, которые каждый хотел сказать, но никто не сказал.
2

Чайник свистел уже не так отчаянно, скорее устало, когда Натали сняла его с плиты и залила кипяток в заварник. Руки у неё дрожали, но она делала всё привычно, автоматически — достала чашки, блюдца, нашла в шкафу пачку печенья. Сергей Львович сидел за столом и смотрел на неё, не смея ни помочь, ни заговорить.

Николаша, уловив странную тишину, забрал свою порцию печенья и удалился в комнату, тихонько притворив дверь.

Натали села напротив профессора, обхватила чашку ладонями, но пить не стала. Она смотрела в стол, потом подняла глаза — и он увидел, что они мокрые.

— Сергей Львович, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Я сейчас, кажется, поняла одну вещь.

Он молча ждал.

— В моём 2024 году, — она запнулась, — тебя уже нет. Ты умер. Не знаю когда точно, но… тебя нет. Я возвращалась в пустую квартиру. А  сейчас — она обвела рукой кухню, — здесь ты сидишь. Живой. Горячий чай пьёшь. И смотришь на меня.

Профессор побледнел. Он хотел что-то сказать, но она не дала.

— Я ведь, когда уходила к Кириллу, — продолжила Натали, и голос у неё задрожал, — я думала, что у нас ещё будет время. Что я злюсь, но потом… потом мы помиримся. Ты вернешь меня .Но  ты… — она не договорила, махнула рукой. — Я нашла твою Розовую тетрадь. Следовала инструкции. Портал выбросил меня в 1929 год, и там был ты. Другой. Но такой же. Я его полюбила. По-новому. А теперь я здесь, и ты — настоящий. И ты жив. Понимаешь?

Она смотрела на него, и по щекам текли слёзы — не горькие, не истеричные, а какие-то светлые, освобождающие.

— Ты жив, — повторила она, уже улыбаясь сквозь слёзы. — Господи, какое счастье. Я думала, что никогда больше не увижу тебя живым. А портал… он дал нам шанс. Дурацкий, нелепый, со всей этой путаницей. Но шанс.

Сергей Львович сидел, боясь пошевелиться. Он никогда не видел её такой — растерянной, счастливой, испуганной одновременно. Он протянул руку через стол и накрыл её ладони своими.

— Наташа, — сказал он хрипло. — Я ничего не понимаю в этих порталах. Но я жив. И ты здесь. И если ты говоришь, что это шанс… давай попробуем. Не делать больше глупостей. Не сбегать. Не предлагать тебя никому. Не вестись на скучающих женщин в горах.

— Только живи, — прошептала она. — Пожалуйста. Живи долго-долго. А я буду рядом. И мы всё исправим. Всё.

Профессор обнял её в ответ и закрыл глаза. Чай остывал в чашках.

3

— Я целиком «За», — тихо сказала Натали, теребя край платка. — Но не сейчас.

Сергей Львович, который только что сиял от счастья, медленно погас.

— Опять «но», Натали? Какое ещё «но»?

— Не «но», а «кто». Я говорю о Сергее из 1929 года.

Профессор нахмурился:

— О ком? Обо мне? Я здесь.

— Нет. — Натали покачала головой, глядя ему прямо в глаза. — Ты — это ты. А он — другой. Та же внешность, то же имя, но другая временная линия, другая жизнь. Кирилл должен был передать ему мою просьбу: прийти сюда, вслед за мной. Я обещала его ждать.

В комнате повисло молчание. Сергей Львович медленно поднялся из кресла, подошёл к окну, провёл рукой по лицу.

— Так ты... ты хочешь сказать, что пока не знаешь, кто из нас тебе нужнее?

— Я знаю, — голос Натали дрогнул. — Мне нужен ты. Мой профессор, мой милый, мой... Но я не могу сейчас быть с тобой, потому что дала слово другому. Я не знала, что ты жив. Тому, кто сейчас собирается в дорогу, кто верит мне, кто рискует всем, чтобы оказаться здесь — для меня.

Профессор резко обернулся:

— И сколько ты предлагаешь его ждать? Неделю? Месяц? Год? А если портал капризничает, и он появится через десять лет? Ты всё это время будешь сидеть на скамейке запасных?

— Я должна хотя бы попытаться, — прошептала Натали. — Встретить его, объяснить, что... что наши отношения — это не то, что он думал. По-человечески разрулить. Не бросать же его на произвол судьбы, как ненужную вещь.

— Послушай меня, — профессор подошёл вплотную и взял её за плечи. — Он — не я. Мы разные люди. У него своя жизнь, у меня — своя. Ты не обязана нести ответственность за его ожидания. Ты попросила его прийти? Да. Но ты имеешь полное право передумать. Ты живой человек, а не заложница своих слов.

— Но это же жестоко! — вырвалось у неё. — Он придёт, а я уже с тобой. Он будет чувствовать себя обманутым, преданным.

— А если он не придёт? — жёстко спросил Сергей Львович. — Если Кирилл не смог передать просьбу? Если портал в ту сторону не работает? Если Сергей из 29-го испугался и остался? Ты готова променять наше реальное, осязаемое счастье на призрак, который, возможно, никогда не материализуется?

Натали замолчала, глядя в пол.

— Я... я не хочу быть подлой.

— Ты не будешь подлой. Ты будешь честной. — Профессор чуть ослабил хватку. — Встретить его можно и потом. Вместе. Мы оба выйдем к нему, и я скажу: «Сергей, спасибо, что пришёл. Но Натали сделала выбор. Она выбирает меня. Это не отменяет твоей ценности — просто так сложились линии времени. Прости и отпусти».

— А если он не отпустит? — еле слышно спросила Натали.

— Тогда это будет его проблема, не твоя. Ты не можешь всю жизнь быть «хорошей девочкой» для всех параллельных вселенных, Натали. Ты уже совершила эту ошибку один раз — жила не своей жизнью, ждала, боялась сделать шаг. Теперь портал дал тебе второй шанс. Не для того, чтобы ты снова встала на перепутье и застыла в нерешительности. А для того, чтобы ты наконец-то шагнула — в мои объятия. Сейчас. Без оглядки на того, кто, возможно, идёт из 1929 года.

Она молчала долго. Слышно было, как за окном шумит ветер. Потом Натали медленно подняла голову, и в её глазах блеснули слёзы — но уже не от отчаяния, а от облегчения.

— Ты прав. Чёрт бы тебя побрал, профессор, ты всегда прав. Я устала ждать. Я устала быть должницей.

Она шагнула к нему сама — первый раз без колебаний.

— А Сергея из 29-го... мы встретим вместе. И я сама ему скажу: «Прости. Но моё сердце уже занято. И занято оно тем, кто догадался не отпускать меня ни на секунду».

Профессор обнял её, уткнувшись носом в её волосы.

— Вот теперь ты говоришь как женщина, которая наконец-то перестала совершать нелепые ошибки.
4
Вечерний кабинет профессора тонул в мягком свете настольной лампы. Натали сидела в кресле, поджав под себя ноги, и смотрела куда-то в сторону — туда, где за окном медленно гасло ноябрьское небо. Сергей Львович, отложив чашку с остывшим чаем, внимательно слушал.

— Представляешь, а тот Сергей ревновал меня к тебе, — тихо произнесла Натали. — Как будто что-то чувствовал.

— Это почему вдруг? — профессор приподнял бровь. — Ведь ты же ему, наверное, сказала, что меня больше нет?

— Да я пару раз Кирилла тапком отхлестала... И всё из-за тебя.

— Кирилла тапком? — Сергей Львович не сдержал усмешку. — Так ему и надо! А ну-ка поподробнее.

Натали чуть оживилась, в её глазах мелькнул озорной огонёк.

— Первый раз — это когда я от него узнала, что ты разыскивал меня, а он скрыл это от меня. А второй раз... он вздумал подшутить надо мной. У него после перехода через портал открылся талант имитатора. Вот он его и проверил на мне — заговорил твоим голосом и в твоей манере. Я в это время на кухне была, ужин готовила. А как услышала твой голос — со всех ног помчалась в прихожую, где Кирилл так упражнялся.

Она замолчала, словно снова переживая тот миг.

— Самое главное, я головой понимала, что этого не может быть — не можешь ты здесь вдруг очутиться. Но какая-то надежда... «а вдруг»... заставила меня сломя голову мчаться на твой голос. А когда я поняла, что это Кирилл меня разыграл, сразу за тапок схватилась — от досады и злости. Но в этот момент Сергей вернулся с работы и спас этого злодея от моего наказания.

— Молодец Кирилл, — хмыкнул профессор, хотя в голосе его звучала скорее ревность, чем одобрение. — Хорошо же он тебя знает, если так легко сумел задеть за живое.

— Это потом... — Натали вздохнула. — Потом на концерте я спела песню. Ты не поверишь, какие там были слова: «Они нам реки измен, они нам океаны лжи, а мы за ними во тьму, мы им веру взамен, а мы им посвящаем жизнь».

Она подняла на профессора виноватый взгляд.

— Уж не знаю как, но Сергей понял, что это я про тебя пела. Он тоже умный, как и ты, профессор. Вероятно, сложил дважды два и пришёл к выводу, что я всё ещё помню тебя. А вечером он затеял разговор об искренности моего отношения к нему.

Сергей Львович надолго замолчал. Потом медленно проговорил:

— Бедный мой двойник. Он чувствовал твою раздвоенность кожей. Знаешь, Натали, ревность к мёртвому — это самое страшное. Ты не можешь с ним соревноваться, не можешь его вызвать на дуэль, не можешь доказать, что ты лучше. Он всегда остаётся идеальным — потому что его нет. И тот Сергей, похоже, понял это раньше, чем ты сама готова была признаться.

Натали опустила голову.

— А как Кирилл оказался у вас? — вдруг спросил профессор, меняя тон на более деловой. — Это ты его провела через портал? Зачем?

— Нет, что ты. Это он так за нами следил.

Она откинулась на спинку кресла, собираясь с мыслями.

— Дело в том, что мы пару раз перемещались сюда — купить синтезатор для музыканта, а потом ещё раз за гитарой. Так случилось, что Кирилл приехал из Санкт-Петербурга в Москву ко мне — узнать, отчего я так долго не возвращаюсь. Я же поехала тогда оформлять наследство после тебя, когда мне Николаша позвонил о твоей кончине . Да я  наткнулась на ту Розовую тетрадь. Досконально изучила. И мне втемяшилась мысль повторить путь той Натали из тетради — найти портал и переместиться в 1929 год. Там я надеялась встретиться с тобой, как было описано в тетради.

Профессор слушал, не перебивая.

— Представляешь, у меня всё получилось. Я встретилась, но, как оказалось, не с тобой, а с твоей копией. — Натали горько усмехнулась. — Ну вот. Кирилл приехал и наткнулся на Сергея, и он принял его за тебя. Разозлился очень: мол, зачем было инсценировать свою смерть, чтобы Натали вернуть. Сергей объясняет ему, что видит его в первый раз и что Кирилл путает его с кем-то. Кирилл не поверил и решил проследить за нами. И таким образом, сам того не понимая, очутился в 1929 году.

— Непростая история, — заметил профессор.

— О да. Там с ним разные перепитии случились. В итоге ему повезло встретиться со мной. Но когда я повела его к порталу, чтобы он вернулся назад в своё время, оказалось, что портал был закрыт. Мне ничего не оставалось, как привезти его в квартиру к Сергею. Не могла же я его оставить на улице, тем более что он однажды спас мне жизнь. А долг, как известно, платежом красен.

Она помолчала, потом добавила тише:

— Правда, я опасалась, как его воспримет Сергей — вдруг станет ревновать. Но нет, к нему он не ревновал. А вот к тебе — да. И, как оказывается, не напрасно.

Сергей Львович поднялся, подошёл к ней, сел на подлокотник кресла и взял её руку в свои.

— Знаешь, что я тебе скажу? — его голос был ровным, но в глубине звучала та самая профессорская уверенность. — Тот Сергей ревновал не потому, что был глуп. А потому что он был честен с самим собой. Он видел: твоё сердце бьётся не в унисон с его сердцем. И он не хотел довольствоваться половиной. Это делает ему честь.

Натали подняла на него влажные глаза.

— Но я же не обманывала его намеренно.

— Знаю. Ты обманывала себя. Думала, что если быть хорошей, заботливой, верной — этого достаточно. Но любовь, Натали, это не договор о предоставлении услуг. Это либо полный резонанс, либо тишина. Вы с ним жили в тишине — красивой, вежливой, но пустой внутри. Потому что в ней не было меня. А я, как видишь, никуда не делся — ни из твоей памяти, ни из твоих песен, ни из того, как ты бросаешься на чужой голос, даже рискуя ударить тапком невиновного Кирилла.

Она невесело рассмеялась сквозь слёзы.

— Ты всё превращаешь в лекцию.

— А ты всё превращаешь в драму, — мягко парировал профессор. — Но сейчас мы оба, кажется, наконец-то говорим на одном языке. Не так ли?

Натали молча кивнула и прильнула к его плечу. За окном медленно кружил снег, вероятно последний этой весной — такой же неуверенный, как сама жизнь, и такой же неизбежный, как смена времён года.
5Вечер за окном сгустился до черноты, и только настольная лампа бросала жёлтый круг света на лицо профессора. Он долго молчал, переваривая услышанное о Кирилле, а потом спросил негромко, но с той интонацией, от которой Натали всегда становилось не по себе — интонацией следователя, который знает, что главный допрос ещё впереди:

— Что это за история, когда Кирилл спас тебе жизнь и тебе пришлось ответить платежом? Раз у нас сегодня вечер откровенности, поведай мне и про это.

Натали, которая только что рассказывала о Сергее из 1929 года с теплотой и даже нежностью, вдруг сжалась. Она отвела взгляд, принялась теребить край халата.

— Может, на сегодня хватит? Уже поздновато. Да и мне не очень-то хочется это вспоминать.

— Я заметил, — профессор не отступал, его голос стал жестче, — что ты с охотой и даже с теплотой рассказываешь о том Сергее, и совсем не желаешь говорить о Кирилле.

— Это потому, что Кирилл для меня ничего не значит, а Сергей... — Натали задумалась, подбирая слова. — Он был как бы копия тебя. И лучшая копия.

— И в чем же заключалось это его «лучшее»? В том, что он моложе меня сегодняшнего? — съязвил профессор, и в глазах его мелькнуло что-то болезненное.

Натали метнула на него недовольный взгляд — такой, каким окатывают застарелого ревнивца, который лезет не в своё дело.

— И в этом тоже. Но главное — он был честен со мной и никогда не обманывал, во всяком случае, я этого не замечала.

— Ты сколько с ним прожила? Год? — Сергей Львович даже усмехнулся, но усмешка вышла кислой. — Это очень мало. И если он — моя копия, то всё ещё впереди. Не обольщайся.

— Не смей говорить о нём гадости! — вспылила Натали, подавшись вперёд. — Ты не знаешь его, а говоришь!

Профессор выдержал паузу. Потом сказал спокойно, но так, что каждое слово легло на стол, как гиря:

— Но себя-то я знаю. И тебя знаю. Ты склонна идеализировать. Негласно предъявляешь завышенные требования. Мне приходилось исполнять их, чтобы не огорчать тебя. Достаточно тяжело находиться всё время в напряжении. Может, от этого я и сорвался тогда с Мариной. Она не верила в «лебединую верность», что и продемонстрировала тебе. Но я себя не оправдываю — инстинкт оказался сильнее моего чувства к тебе.

Натали побелела. Она смотрела на профессора так, будто он ударил её по лицу. Комната вдруг показалась душной, хотя форточка была открыта.

— У тебя инстинкт, — сказала она ледяным голосом, — а у меня чувства. И сейчас я действительно раздваиваюсь между тобой и Сергеем. Я не могу вот так, по щелчку, забыть его. Мне нужно время.

Она встала, прошлась по кабинету, обхватив себя за плечи. Потом остановилась у двери и посмотрела на профессора долгим, тяжёлым взглядом.

— Знаешь что? Оставайся-ка ты здесь, в кабинете, на диванчике. А я ухожу в спальню.

— Но, Наташа... — Сергей Львович приподнялся с кресла, протянул руку, но она уже взялась за дверную ручку.

— Не надо. Пожалуйста, — её голос дрогнул, и в этом «пожалуйста» было столько усталости, что профессор замер. — Дай мне хотя бы эту ночь. Не требуй от меня того, на что я сейчас не способна. Ты хотел честности? Вот она. Я не могу быть с тобой, когда внутри меня сидит обещание, данное другому. Даже если ты считаешь это глупым. Даже если это всего лишь год. Он был честен со мной — будь и ты честен. Дай мне дождаться его. Встретить. Поговорить. А потом... потом посмотрим.

Она вышла, тихо притворив за собой дверь.

Профессор остался один. Из Наташиной спальни стала доносится песня :

Глупая, ну, хочешь - плачь. Я буду за руку тебя держать.Больно, я-то знаю, где - на самом дне души, что не достать.Те, кому мы не нужны, каждую ночь без стука в наши сны.Так скажи мне, правда чья? Нам - это боль, а им Господь - судья.

Потом она еще раз проиграла ее

Они нам дуло к виску. Они нам вдребезги сердца.А мы за ними во тьму. А мы за ними в небеса!Они нам реки измен! Они нам океаны лжи!А мы им веру взамен! А мы им посвящаем жизнь!

 Музыка прервалась и наступила тишина.

Он долго сидел, глядя на остывший чай, на жёлтый круг лампы, на свою руку, так и застывшую в воздухе. Потом медленно опустился на край дивана, снял очки, протёр их — хотя стёкла были идеально чисты.

— Дурак ты, Сергей Львович, — сказал он сам себе в тишину. — Умный, образованный, а банальную вещь забыл: женщину нельзя взять штурмом, если её сердце в осаде. Придётся ждать.

Он лёг на диван, подложив под голову свёрнутый плед. Спать не хотелось. Мысли шли тяжёлым, липким потоком.

«Тот Сергей, — подумал профессор, — он ведь тоже я. Но другой. И она права — я не знаю его. И ревную к нему, как мальчишка. К самому себе — и не к себе. Чёрт знает что».

За стеной, в спальне, было тихо. И только когда часы в гостиной пробили полночь, Натали тихонько повернула выключатель — погасила свет. В щели под дверью кабинета погасла тонкая полоска.

— Спокойной ночи, — прошептал профессор в темноту.

Ему не ответили.

Но утром, когда он открыл глаза, на столике рядом с диваном стояла чашка свежего кофе. И маленькая вазочка с вареньем — его любимым, вишнёвым.

Значит, не всё потеряно. Просто нужно подождать. Ещё немного. Неделю. А там видно будет.

6Утром Сергей Львович появился на кухне, почувствовав аппетитный запах гренок.

— Ты ещё продолжаешь любить омлет? — поинтересовалась Натали, не оборачиваясь от плиты. — А то я приготовила его тебе.

— Я всё люблю, что ты готовишь для меня, — с подхалимской улыбкой произнёс профессор, лукаво прищурившись.

Он сразу заметил тёмные круги у неё под глазами. Значит, тоже плохо спала, — отметил про себя.

— Спасибо, дорогая. Давно я так вкусно не завтракал.

Он привычно чмокнул её в щёку и углубился в просмотр новостей на планшете. Натали уже заканчивала мыть посуду, когда в дверь позвонили.

Она мгновенно встрепенулась — всё её тело озарилось каким-то внутренним светом. Она бросилась к двери, даже не перекрыв кран. Вода хлестала в пустую раковину.

Профессор сам встал, закрутил вентиль и тоже направился в прихожую.

«А вот и долгожданный Сергей из 1929», — подумал он с невесёлой усмешкой.

Но это был не он. За дверью стояла соседка.

— Наташа, вы вернулись?! Я бы хотела... — начала было та, но Натали не дала ей договорить.

— Мне не интересно, что бы вы хотели, — отрезала она зло, с каким-то почти животным раздражением, и с силой захлопнула дверь перед самым носом ошарашенной женщины.

Потом обессиленно присела на пуфик в прихожей. По её щекам потекли слёзы — тихие, горькие, бессильные.

Сергей Львович молча подошёл, приобнял её за плечи. Она потянулась к нему, ища поддержки, уткнулась в его свитер.

— Не расстраивайся так, — участливо произнёс он. — Наберись мужества. Мы же решили подождать его приезд неделю.

— Да, хотя бы неделю, — всхлипнула Натали. — Он не может сорваться так сразу. У него лекции, студенты. Ему надо закончить свои дела. Спасибо тебе, что понимаешь меня.

Она успокаивала себя этими словами. И ждала неделю.

Потом ещё одну.

И ещё.

Каждый звонок в дверь превращался для неё в маленькую пытку. Она вздрагивала, бросала всё — чашку, книгу, разговор на полуслове — и летела открывать. И каждый раз возвращалась с пустыми руками и потухшим взглядом: почтальон, курьер, соседка, даже девушка с благотворительной лотереей.

Профессор молча наблюдал. Он видел, как тают её силы, как под глазами залегли синие тени, как она перестала смеяться и почти перестала есть. Он терпел. Но терпению любого мужчины, даже самого мудрого, приходит предел.

Наконец, под вечер третьей недели, Сергей Львович открыл дверь её спальни без стука.

Натали сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела в окно. За стеклом моросил апрельский дождь.

— Можно? — тихо спросил профессор.

Она кивнула, не оборачиваясь.

Он вошёл, сел рядом — на край кровати, — и долго молчал, подбирая слова.

— Натали, — наконец сказал он. — Я не могу больше смотреть, как ты убиваешь себя.

— Я не убиваю, — глухо отозвалась она. — Я жду.

— Ты не ждёшь. Ты замерла. Есть огромная разница.

Она повернула к нему лицо — осунувшееся, с красными глазами.

— Ты сам согласился ждать неделю.

— Я согласился, потому что люблю тебя. И потому что надеялся: ты сама увидишь, что это бесполезно. — Он взял её холодную ладонь в свои. — Прошло три недели, Натали. Три. Он не пришёл. И не придёт.

— Откуда ты знаешь? — в её голосе прозвучала последняя, уже почти истлевшая надежда. — Может быть, портал… может, он просто не смог сразу…

— Может быть, он передумал. Может быть, Кирилл не успел передать просьбу. Может быть, твой Сергей из 29-го взвесил всё и решил, что не стоит рисковать. Вариантов — сотня. Но результат один: его нет. И ты каждый день доказываешь себе, что без него не можешь жить. Но ведь можешь. Ты жила без него раньше. Ты живёшь сейчас — рядом со мной, между прочим, — только отказываешь себе в праве быть счастливой.

Натали покачала головой, сжимая его пальцы.

— А если он придёт завтра? А если я перестану ждать, а он появится через час?

— Тогда мы встретим его вместе, — твёрдо сказал профессор. — Я обещал тебе это. Но, Натали, посмотри на себя. Ты вздрагиваешь от каждого звонка. Ты бросила готовить, ты почти не разговариваешь. Ты превратила нашу жизнь в ожидание призрака. А он, даже если и существует, даже если идёт, — он бы не хотел видеть тебя такой.

Она всхлипнула, прижалась к его плечу.

— Я так боялась… боялась быть неблагодарной. Он же рисковал ради меня.

— Он рисковал не ради тебя. Он рисковал ради себя — ради своего шанса быть с тобой. Это разные вещи. И ты не обязана платить за его риск своей жизнью.

— Но я обещала ему ждать.

— Ты обещала ждать неделю. Ты прождала три. Долг исполнен.

Профессор осторожно взял её за подбородок, повернул к себе.

— Ты помнишь, что говорила мне в самом начале? «Я не могу быть с тобой, зная, что он должен появиться». А теперь ответь честно: ты веришь, что он появится?

Натали замерла. Долго молчала. Потом выдохнула — тяжело, со всхлипом:

— Нет.

— Ты веришь, что мы должны продолжать жить в этом аду ожидания?

— Нет, — повторила она, уже тише.

— Что же ты хочешь на самом деле?

Она подняла на него глаза — уставшие, но в них наконец-то загорался маленький, робкий огонёк жизни.

— Я хочу перестать бояться звонка в дверь. Я хочу… я хочу просто жить. С тобой.

Сергей Львович мягко улыбнулся, притянул её к себе.

— Ну наконец-то. А то я уж начал думать, что мне придётся читать тебе лекцию «О вреде бесконечного ожидания с точки зрения квантовой механики и женской психики».

Она слабо рассмеялась — первый раз за три недели.

— Ты невыносим, профессор.

— Но ты же меня всё равно любишь, — он поцеловал её в макушку.

— Люблю, — прошептала Натали. — И больше не буду вздрагивать. Честное слово.

— Вот и умница. А теперь пойдём на кухню. Я сделаю нам чай. И, если ты не против, гренки. Твои гренки — это единственное, что пока удерживает меня в этом времени.

Она встала, поправила растрёпанные волосы и, взяв профессора за руку, вышла из спальни в освещённый коридор. За дверью их ждала обычная жизнь — без порталов, без двойников, без бесконечных звонков.Но зато с шансом на счастье.Который, как известно, не терпит отлагательств.
7.Весенний робкий лучик пробрался в спальню. Он крался по паркету, перепрыгнул на край ковра, потом осторожно вскарабкался на покрывало. Добрался до подушки. Медленно и осторожно, словно боясь спугнуть чудо, стал приближаться к Натали .

Как только солнечный зайчик коснулся её век, она тотчас открыла глаза, прищурившись от неожиданности. Мир был золотисто-розовым, сонным и тёплым.

Она повернула голову. Рядом, положив руку под щёку, спал профессор. Его лицо во сне казалось моложе, морщины разгладились, и он был похож на того Сергея, которого она когда-то знала — только чуть умудрённого опытом и временем.

Натали осторожно, стараясь не скрипнуть пружинами, выскользнула из-под одеяла. Набросила халат — мягкий, махровый, тёплый — и босиком подошла к окну. Взялась за край тяжёлой шторы и плавно задернула её, отсекая наглые лучи, которые уже собирались разбудить профессора своим назойливым светом.

В комнате стало уютно-сумеречно.

Она вернулась к кровати, села на край, склонилась над ним. Улыбнулась — той самой улыбкой, которую он так любил, светлой и чуть озорной. Осторожно прикоснулась губами к его щеке.

— Ты всё такой же сладкий, — прошептала она.

Профессор, не открывая глаз, чуть заметно улыбнулся уголком рта и ответил хрипловатым спросонья голосом:

— Конечно. Как сироп.

— О, тебя тоже разбудили солнечные лучи? — она провела пальцем по его брови. — Будешь вставать или ещё подремлешь?

— Ещё подремлю, — отозвался он, пряча лицо в подушку.

Натали не удержалась. Начала мурлыкать, тихо-тихо, на мотив песенки из оперетты "Принцесса цирка" .Голос её вился в полумраке спальни, как ласковый котёнок:

«Сироп мой, сироп мой,Ты снишься во сне.Кумир мой, кумир мой,Как дорог ты мне...»

Сергей Львович, не меняя позы, констатировал с довольной усмешкой:

— Оттаяла.

И перевернулся на другой бок, продолжая улыбаться. Она ещё посидела рядом, погладила его по плечу, потом тихонько вышла на кухню — готовить завтрак.

Омлет удался на славу — пышный, с сыром и зеленью. Натали подала его с поджаренными тостами и свежезаваренным кофе. Профессор явился на запах уже одетый, в любимом свитере, с влажными после душа волосами.

— Ты колдунья, — сказал он, втягивая носом воздух. — Я ещё ничего не попробовал, а уже счастлив.

Они позавтракали в почти полном молчании — тёплом, спокойном, без необходимости что-то доказывать или обсуждать. Только иногда переглядывались, и этого было достаточно.

Когда чашки опустели, Сергей Львович отодвинул стул и сказал:

— Давай сегодня выйдем на улицу. Прогуляемся. А то ты целыми днями как взаперти сидела — сначала ждала, теперь отходишь. Воздух нужен. Весна ведь.

Натали замерла с чашкой в руках.

— Не знаю... Да, наверно нужно выйти на воздух.

— Вот и отвыкла. Пора привыкать заново. — Он усмехнулся. — Хочешь, поедем в наши любимые Сокольники? Помнишь, как мы гуляли по аллеям, собирали кленовые листья?

Она помолчала, глядя куда-то сквозь него — в то время, которое уже не вернуть. Потом мягко покачала головой:

— Давай, только не в Сокольники. Не надо прошлого. Слишком много воспоминаний. Лучше... просто поездим на экскурсионном автобусе по Москве. Я так давно не видела её. Настоящую, живую. Не ту, что в новостях, а ту, мимо которой мы всегда мчимся по делам.

Профессор кивнул, взял её руку и поцеловал кончики пальцев.

— Экскурсионный — это отличная идея. Тем более я ни разу в жизни так не делал. Всё казалось: зачем? Я москвич, я и так всё знаю. А теперь понимаю: знать город и увидеть его глазами туриста — это разные вещи.

— Вот и посмотрим, — улыбнулась Натали. — Может, откроем для себя что-то новое.

— Или друг друга, — тихо добавил профессор.

Она не ответила, только сжала его пальцы.

Экскурсионный автобус оказался красным, двухэтажным, с открытым верхом. Они поднялись на второй этаж, сели на скамейку с краю, и Натали, несмотря на прохладный весенний ветер, отказалась надеть капюшон.

— Я хочу чувствовать, — сказала она. — Ветер, город, время.

Автобус тронулся. В наушниках зашелестел приглушённый голос экскурсовода, перечисляя даты и архитекторов, но ни Натали, ни Сергей Львович почти не слушали. Они смотрели.

Сначала потянулись шумные улицы в центре. Витрины, толпы, машины. Натали вдруг засмеялась, увидев девушку в наушниках, которая танцевала на пешеходном переходе, дожидаясь зелёного.

— Смотри, как люди радуются мелочам, — кивнула она.

— А разве это мелочь? — возразил профессор. — Умение радоваться глупостям — это, может быть, главное, чему нам стоит поучиться у них.

Потом поехали набережными. Москва-река блестела под низким весенним солнцем, отражая золотые купола и стеклянные башни «Москва-Сити». Натали заворожённо смотрела на контраст: старые купеческие особняки соседствовали с ультрасовременными небоскрёбами, церкви — с торговыми центрами.

— Город-трансформер, — задумчиво сказала она. — Каждый век он новый, и каждый век — всё тот же.

— Как люди, — добавил профессор. — Мы меняемся, но внутри остаёмся собой.

Автобус остановился у храма Христа Спасителя. Они вышли на пару минут, прошлись по мосту Патриаршему. Натали посмотрела вниз, на воду, и вдруг сказала:

— Знаешь, я всегда боялась высоты. А сейчас стою и ничего. Рядом с тобой даже страхи отступают.

— Комплимент, — улыбнулся Сергей Львович. — Засчитано.

Потом снова автобус. Заехали на Воробьёвы горы. Оттуда Москва открылась вся — огромная, многослойная, гудящая. Натали прижалась к плечу профессора, и они молча смотрели на горизонт. Там, где-то за новостройками и трубами ТЭЦ, пряталось их прошлое. А здесь, рядом, тихо дышало настоящее.

— Спасибо тебе, — сказала она негромко. — Что уговорил выйти. Я бы ещё месяц просидела взаперти.

— Не за что. — Он поправил её выбившуюся из-под ворота прядь. — Ты просто забыла, что жизнь — это не только ожидание и долги. Это ещё и ветер в лицо, и дурацкие экскурсионные автобусы, и омлет на завтрак. И я.

— И ты, — повторила она, как заклинание.

Автобус повернул обратно. Натали смотрела на город, который когда-то был её, потерялся, а теперь снова возвращался. Улицы мелькали, как кадры старой киноплёнки, и она поймала себя на мысли, что впервые за долгое время не ждёт звонка в дверь.

Вместо этого она просто держит за руку человека, который тоже когда-то потерял её — и нашёл. Не в 1929 году, не в параллельной ветке времени. А здесь. Сейчас. В красном автобусе, среди весенней Москвы, которая была такой же разной, такой же ищущей и такой же живой, как они сами.

— Я люблю тебя, профессор, — шепнула она, не глядя на него, а глядя на город.

— Я знаю, — ответил он, и это не было самоуверенностью. Это было знанием, выстраданным годами и наконец обретшим покой.

Он держал ее за руку , и она чувствовала в нем броню, которая сможет защитить ото всего.

Они замолчали. В наушниках экскурсовод монотонно рассказывал о сталинских высотках, но они уже не слушали. Они слушали тишину внутри себя — ту, которая наступает, когда перестаёшь ждать и начинаешь жить.


8

Кирилл застал Сергея Львовича дома — тот сидел на кухне, перед остывшим чайником, и просматривал газеты . Вечер за окнами уже сгустился, на кухне горела одна лампочка под абажуром, и в её свете лицо профессора казалось высеченным из старого мрамора.

— Ей пришлось уйти, — сказал Кирилл с порога, не здороваясь. — Натали. Через портал.

Сергей поднял глаза. Медленно, будто слова доходили до него сквозь толщу воды.

— Да? —  Сергей удивленно посмотрел на Кирилла.

— Она не могла оставаться, — Кирилл сел напротив, положил на стол свои заскорузлые руки. — После концерта с «Россией» ей  бы грозил арест. Я еле успел организовать автобус и отправить ребят в деревню Мы проверили портал — он работал. Натали сказала, что это знак. Она просила передать тебе…

— Что? — голос Сергея стал тихим и каким-то детским.

— Что она тебя ждёт. Чтобы ты шёл за ней. Я могу проводить тебя к порталу .  Но Натали сказала, что ты должен помнить, где он находится  . И как найти ее многоэтажку.

Сергей помолчал, провёл ладонью по лицу. Потом встал, подошёл к окну, за которым чернел московский двор — с бревенчатым сараем, фонарём и редкими прохожими.

— Я не могу её бросить, — сказал он, не оборачиваясь. — Я люблю её. Но, Кирилл, пойми… У меня здесь жизнь. Университет, кафедра, студенты. Меня уважают. Я читаю лекции, которые слушают. Моя работа — это не просто деньги, это смысл. И материально я… был обеспечен. А там? Что я там буду делать? Жить на её шее?

— Ты же был там дважды, — напомнил Кирилл. — Когда покупал гитару и синтезатор для ребят. Видел этот мир. Он другой, но люди там живут. И она тебя ждёт.

Сергей резко повернулся:

— Я помню. Телевизоры, пластик, странные машины. И её дом — этот подъезд, лифт… Но я профессор , Кирилл. Мне нужно работать .Что я буду рассказывать тем людям?

— Ты найдёшь себя, — сказал Кирилл. — Ты всегда находил. А если не найдёшь — будешь просто мужем и отцом. Николаша её уже взрослый, ты с ним поладишь.

Сергей не ответил.

Они ещё пили чай, говорили о пустяках — о погоде, о новостях из университета, о том, что конферансье удалось замять историю с песней. Но мысль о портале не отпускала.

Через три дня Сергея вызвали в НКВД.

Кабинет был высоким, с портретами на стенах. Человек за столом — в тёмном френче, с усталым лицом — листал папку и не спешил начинать разговор.

— Вы профессор Сергей Львович?

— Да.

— Вы знакомы с Натали… — он заглянул в бумаги, — фамилию не будем называть. Певица, которая выступала с «антисоветскими» песнями в клубе на прошлой неделе.

Сергей молча кивнул. Сердце колотилось, но рука, лежащая на колене, не дрожала.

— Где она сейчас?

— Не знаю, — честно сказал Сергей. — Она уехала. Куда — мне неизвестно.

Человек долго смотрел на него. Потом перевернул несколько страниц, что-то пометил карандашом.

— Если вспомните — сообщите. Вам же будет лучше. А пока… будьте осторожны, профессор. Не все ваши студенты — те, за кого себя выдают.

Он дал понять, что разговор окончен.

Сергей вышел на улицу. Было морозно и снежно . Он постоял на крыльце, глубоко вздохнул и понял: оставаться здесь больше нельзя. Не потому, что его посадят — пока не посадят, — а потому, что он больше не чувствует этой жизни своей. Студенты, лекции, уважение коллег — всё это вдруг стало чужим, как декорации.

Он вернулся домой, запер дверь и достал старый кожаный саквояж.

Неделю он собирался. Неспешно, обстоятельно, как и подобает человеку, который привык всё взвешивать. Передал дела на кафедре, сославшись на неожиданную поездку . Деньги — часть положил в банк на имя Кирилла, часть взял с собой. Документы: паспорт, аттестат, несколько рекомендательных писем — сунул в отдельный конверт.

Он помнил дом Натали из прошлых визитов: высокую кирпичную многоэтажку, зелёный подъезд, лифт с кнопками. Он знал, что её квартира на семнадцатом  этаже, что в прихожей стоит вешалка с её пальто, а на кухне всегда есть чай в жестяной банке. Эти воспоминания грели его и пугали одновременно.

На восьмой день, на рассвете он подошел к дому, где  за обыкновенной дверью " прятался" портал.

Кирилл был рядом.

— Ты уверен? — спросил он в последний раз.

— Да, — ответил Сергей. — Передай конферансье спасибо за помощь. И береги себя.

Он шагнул в проем двери.

Он очнулся на полу всё того же подъезда . Но что-то изменилось. Воздух стал другим — суше, душнее. Свет лампочки — резче, непривычной белизны.

Сергей вышел на улицу.

Вместо старых «Москвичей» и редких трамваев— плотный поток блестящих машин, каких он никогда не видел. Вместо киосков с газировкой — стеклянные витрины с яркими надписями. Над головой на столбе висело что-то, похожее на плоский чёрный ящик, и на нём бежали цветные картинки с людьми.

Сергей пересёк двор,  пошел к метро.

Он узнал знакомую многоэтажку , зашёл в подъезд . Сергей  поднялся на семнадцатый  этаж, позвонил в квартиру Натали.

Никто не открывал.

Он спустился во двор, сел на скамейку под рябиной. Рядом стоял молодой человек с большим плоским телефоном в руке — он что-то читал на экране, водил пальцем по стеклу.

— Простите , обратился к нему Сергей, — какой сейчас год?

Этот вопрос вызвал улыбку у парня :" Две тысячи двадцать четвертый".

9Она шла со стороны церкви — в чёрном длинном пальто, с чёрным платком, чуть прикрывающим волосы. Пятьдесят два года: не старость, но в лице — усталость долгого горя. Сорок дней, как его нет. Сегодня она не пошла на кладбище — не выдержала. Поставила свечку в храме и побрела домой, перебирая в памяти пятнадцать лет их счастья.

Она уже почти дошла до скамейки у подъезда, когда услышала голос:

— Натали!

Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Она обернулась.

По двору к ней спешил он. Не тот седой, с палкой, в вязаном свитере, которого она положила в гроб. А молодой — лет сорока пяти, подтянутый, живой. Она узнала бы этот разворот плеч, этот взгляд из-под чуть нахмуренных бровей где угодно.

Ноги подкосились. Он подхватил её за секунду до того, как она осела бы на мостовую.

— Натали, это я, Сергей! — Его голос дрожал, руки держали крепко. — Тише… тише, любимая.

Она смотрела на него, не моргая. Потом медленно подняла руку и коснулась его руки. Холодная. Живая. Или нет? Она не знала, как это бывает — с призраками.

— Ты… ты пришёл? — прошептала она. — За мной?

— Пришёл, — ответил он. И не стал ничего объяснять.

В глазах её вдруг вспыхнуло что-то вроде облегчения — почти радости. Она видела в кино: умершие приходят к тем, кого любили. Чтобы попрощаться. Чтобы забрать с собой. Или просто чтобы побыть рядом. Ей было всё равно зачем. Главное — он здесь. Держит за руку. Смотрит на неё.

— Я так и знала, — выдохнула она, и слёзы хлынули, но уже не только горькие. — Ты не мог уйти навсегда. Не мог, да?

— Не мог, — тихо сказал Сергей, хотя в его голове всё перемешалось.

Она прижалась к нему, уткнулась лицом в грудь. Пальто пахло ладаном и морозом. Он обнял её, чувствуя, как мелко трясутся её плечи.

— Пойдём домой, — сказал он.

— Домой? — она отстранилась, посмотрела на него с удивлением. — Ты… Ты пойдёшь со мной? Туда?

— Конечно. Я же твой муж, — ответил он. И слово «муж» впервые за этот день кольнуло его совесть, но он спрятал эту боль подальше.

Она кивнула, взяла его под руку, и они пошли к подъезду. В лифте она молчала, но пальцы её вцепились в его локоть так, будто он мог раствориться в воздухе.

В квартире пахло трауром: ладан, сухие ветки, тишина. На стене — фотография. Сергей взглянул на неё и замер. С него смотрел старик — седой, мудрый, очень похожий на него и совсем чужой.

— Кто это? — спросил он тихо.

Натали взглянула на снимок, потом на него — и вдруг улыбнулась, мягко, с жалостью.

— Ты, Серёжа. Ты, только… постарше. — Она помолчала. — Прости, ты, наверное, многого не помнишь? Призраки… я читала, они часто теряют память. Это нормально.

Сергей опустил взгляд, чтобы она не увидела его растерянности. А потом поднял и сказал то, что пришло в голову:

— Да. Многое забыл. Последние годы — как в тумане. Расскажешь мне? Чтобы я вспомнил.

Она подвела его к дивану, усадила рядом, сама устроилась у него под боком, как делала всегда — когда он был живым и когда они смотрели телевизор по вечерам.

— Расскажу, — прошептала она. — Всё расскажу. Только не уходи.

— Не уйду, — пообещал он.

— Только я проголодался, пока ждал тебя во дворе. Ты покормишь меня?

Натали внимательно посмотрела на него, подумала, что в фильмах призраки не ели земную пищу .
— После того как  Николаша переехал  от нас, а ты... ушел, я перестала готовить — совсем нет аппетита-- так,  перекушу что- нибудь. Поэтому у меня пустой холодильник. Но я могу заказать пиццу. Ты пиццу будешь?

— Я такой голодный, что буду все, — обыденно отреагировал он.

Пока грелся чайник и ожидали курьера с пиццей , Натали вкратце рассказала ему о " забытых" им последних годах.



И она рассказала. О том, как шагнула в портал в 1929 году, думая, что вернётся в 2024, а попала в 2009. Как увидела его — живого, ещё не старого, с палкой и с той же доброй улыбкой. Как они прожили вместе пятнадцать лет. Как он читал лекции, как они ездили летом на дачу.

— А потом ты заболел, — голос её дрогнул. — Сердце. Я была рядом. До последней минуты. Сорок дней назад… — она замолчала, сглотнула. — Но теперь ты здесь. И ты молодой. Это чудо, правда? Я не сошла с ума?

Сергей слушал, и внутри него медленно укладывалась страшная, прекрасная мозаика.

Она вернулась не в 2024. В 2009. К другому мне. К профессору, который её ждал. Она прожила с ним пятнадцать лет — всё то время, которое я, Сергей из 1929, даже не чувствовал, потому что для меня прошла всего неделя. А теперь она думает, что я — он. Тот, седой, мудрый. Только помолодевший.

Он посмотрел на её лицо — уставшее, но просветлевшее. Она не ждала от него ответов. Она просто благодарила небо за то, что её любимый муж, пусть даже призрак, снова рядом.

— Ты не сошла с ума, — сказал он. — Я здесь. И я тебя не оставлю.

Она улыбнулась, положила голову ему на плечо и закрыла глаза.

— Ты пахнешь иначе, — прошептала она. — Моложе, что ли. И мыло у тебя другое. Но это ничего. Главное — ты.

Он поцеловал её в макушку и позволил себе наконец выдохнуть.

Она не спрашивала «как». Она не требовала доказательств. Она просто приняла его — потому что очень хотела верить.

А он будет задавать вопросы — осторожно, под видом забывчивости. Про их общую жизнь, про эти пятнадцать лет, про то, кем был тот, другой Сергей Львович. Потому что если оставаться, нужно знать всё.

Но это — завтра.

Сегодня — просто быть рядом.

За окном 2024 года шумел чужой, непонятный мир. А на диване, обняв женщину, которая потеряла мужа сорок дней назад, сидел профессор из 1929 года и учился быть тем, кого уже нет.

10Пиццу он уплетал с такой непритворной жадностью, что Натали, наблюдавшая за ним из;за стола, не выдержала:

— Я и не предполагала, что призраки могут есть нашу земную пищу.

Сергей оторвался от куска с сыром, вытер губы салфеткой и посмотрел на неё с лукавой искрой в глазах — совсем как тот, молодой, из 1929 года.

— Я и всё остальное могу, — заявил он негромко, но с вызовом. — Пойдём в спальню.

Натали округлила глаза. На мгновение ей стало не по себе — не от его слов, а от того, как он их сказал. Без тени смущения. С той лёгкой мужской самоуверенностью, которую профессор утратил ещё задолго до их встречи в 2009-м. Тот, её профессор, всегда был деликатен до робости.

Но она ничего не ответила. Только протянула руку, взяла его за ладонь и удивлённо сказала:

— И рука у тебя стала тёплой.

И повела его в спальню.

Утром она лежала с открытыми глазами и всё ещё не верила. Не призрак. Призраки не дышат так тяжело, не прижимают к себе с такой жадной нежностью, не засыпают, уткнувшись лицом в её волосы, а потом не просыпаются первыми и не тащат в душ, смеясь, как мальчишка.

Он был чутким — невероятно. Угадывал каждое её движение, каждую смену настроения. Словно помнил её не сорок дней назад, а всего неделю, и эта неделя была заполнена до краёв только ею.

Но были и странности.

Через два дня Натали поняла: он не призрак. И не её муж.

Всё началось с пустяка.

Она заваривала чай, а он сидел на кухне и листал какую;то книгу из профессорского шкафа. И вдруг сказал, не поднимая головы:

— Интересно, а Кирилл выбрался тогда? Из этой его… шарашкиной конторы?

Натали замерла с чайником в руке.

— Что ты сказал?

— Ну, Кирилл. Твой друг. Который помог вам сбежать после концерта. Он же работал в каком;то странном месте, ты говорила.

Она поставила чайник на стол и села напротив, стараясь не выдать волнения.

— Я никогда не рассказывала профессору про Кирилла.

— Ну, наверное, рассказывала, — пожал плечами Сергей, но в голосе его не было уверенности.

— Нет. — Она покачала головой. — Профессор знал, что я была в 1929 году. Но подробности — про концерт, про то, как Кирилл нас прятал, про шарашкину контору… я ему не говорила. Ему было больно слушать, что я любила другого.

Сергей побледнел, но быстро взял себя в руки.

— Запамятовал. Я же говорил: многое забыл.

Но она уже не верила.

В Сокольнический парк он предложил пойти сам. Утреннее воскресенье, морозное солнце, на ветках рябины — снежные шапки. Они бродили по аллеям, и он вдруг остановился, глядя на пушистую белку, которая деловито перебирала лапками на стволе сосны.

— Надо же, — проронил он тихо, — и белки всё те же.

Натали вздрогнула.

— Что ты сказал?

Он обернулся, не понимая.

— Белки. Глянь, какая шустрая. Прямо как тогда… — Он осекся.

Но она уже вспомнила. Весна 1929;го. Они гуляли здесь же, и он — тот, молодой, — взял её за руку и показал на белку. «Смотри, — сказал он, — совсем ручная. И белки в Сокольниках всё те же, что и сто лет назад». Тогда она рассмеялась. А профессор — её муж — никогда не был в Сокольниках в 1929 году.

Она шла дальше молча, перебирая в голове зацепки. Их становилось всё больше.

Решающий разговор случился после ужина.

Она подумала: есть одна вещь, которую знает только Сергей из 1929 года. И которую не может знать профессор, потому что профессор никогда не слышал её пения. Её дар открылся именно там, в прошлом.

— Сережа, — спросила она буднично, снимая с плиты чайник, — а тебе какая песня в моём исполнении понравилась больше всего?

Он замер. На секунду — всего на секунду — в глазах его мелькнул испуг. Потом он медленно поставил кружку на стол и задумался.

— Наверно, «Святая ложь», — сказал он тихо. — Ты очень эмоционально её пела.

В кухне стало так тихо, что слышно было, как за окном падает снег с ветки.

— Спасибо, — сказала Натали. Голос её не дрогнул.

Она налила чай себе и ему, села напротив. Потом подняла глаза и спросила прямо:

— Ты не призрак,  ведь правда? Ты — Сергей из 1929 года. Тот, который остался там, когда я шагнула в портал. Ты пошёл за мной. И попал сюда. В 2024. И ничего не знал про 2009 и про то, что я жила с профессором. Только узнал от меня. Так?

Сергей долго молчал. Потом опустил голову и кивнул.

— Да.

— А почему ты не сказал сразу?

— Потому что ты думала, что я — он. — Его голос стал глухим. — Ты так обрадовалась. Ты плакала, прижималась ко мне, называла Серёжей. Я не мог вырвать у тебя это чудо. Ты похоронила мужа сорок дней назад. А я… я просто не мог.

Натали закрыла лицо руками.

В голове её всё смешалось. Гнев, обида, растерянность, благодарность, смутное облегчение — и ещё что;то, чего она боялась назвать.

— Ты играл роль, — сказала она сквозь пальцы. — Ты притворялся моим мужем.

— Я не играл. — Он мягко убрал её руки от лица, заглянул в глаза. — Я был собой. Тем Сергеем, который полюбил тебя в 1929 году. Который ждал тебя неделю, а потом шагнул в неизвестность, потому что ты просила. Я не знал, что ты прожила с другим мной пятнадцать лет. Для меня прошло семь дней. Семь дней, как ты исчезла. И я нашёл тебя. Постаревшую, другую, но ту же самую.

Она смотрела на него. На его лицо — открытое, напуганное, честное. И вдруг поняла: он прав. Никто из них не виноват. Просто время — дрянь.

— Ты боишься? — спросил он шёпотом.

— Не знаю, — ответила она. — Кажется, я боялась всё это время. Что ты исчезнешь. Что окажешься по ту сторону. А теперь выясняется, что ты — не он, но ты — это ты. И я не знаю, как это принять.

Он встал, подошёл к окну. Спина его была напряжена.

— Я могу уйти, — сказал он не оборачиваясь. — Если ты скажешь. Я найду, где жить. Устроюсь. Этот мир чужой, но я не пропаду.

Натали смотрела на его затылок, на непривычно короткие волосы (он успел сходить в парикмахерскую, попросив «постричь, как всех»), на руки, заложенные за спину — профессорская привычка, которая передалась и этому Сергею, даже если он не был профессором ещё месяц назад.

— Не уходи, — сказала она. Тихо. Потом громче: — Сергей, не уходи.

Он обернулся. В глазах его было столько боли и надежды, что у неё защемило сердце.

— Я не могу обещать, что буду любить тебя так же, как его, — сказала она, вставая. — Это было другое. Пятнадцать лет, … Но я могу попробовать. Потому что ты — это ты. И ты пришёл за мной. Никто, кроме тебя, никогда не делал такого.

Он подошёл, взял её лицо в ладони.

— Я не прошу быть, как с ним. Я прошу разрешить мне быть рядом. Я сам разберусь, как. Научусь. Устроюсь. Стану кем-нибудь.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Ты уже профессор. Или забыл?

— Я не он.

— А я не та Натали, которая пела «Кукушку» в 1929 году. — Она коснулась его щеки. — Все изменились. Но мы здесь. Это уже много.

Вечером они сидели на той же скамейке во дворе. Он держал её за руку, молчал. Она смотрела на огни в окнах многоэтажки.

— Что мы скажем Николаше? — спросила она вдруг.

Сергей удивился.

— Твоему сыну? Он же… Я думал, он здесь?

— Нет, — покачала головой Натали. — Он живёт на Бали. С девушкой, работает удалённо. Мы созваниваемся по видео. Но рано или поздно он узнает. Он неглупый.

— Скажем правду, — ответил Сергей после паузы. — Не всю сразу. Но он увидит, что я не его отчим. У меня нет старых шрамов. Я не сутулюсь. Он поймёт.

— Он программист, — усмехнулась Натали. — Потребует логических объяснений.

— А у нас их нет. Есть только портал и наша любовь.

Она повернулась к нему.

— Ты стал циником.

— Нет, — он покачал головой. — Я стал человеком, который потерял свой мир и нашёл тебя. Это делает бесстрашным.

Первые дни прошли в бытовой суете. Натали показала ему квартиру — профессорскую квартиру, с книгами, старыми фотографиями, удобной мебелью. Сергей ходил по комнатам, трогал корешки томов, иногда останавливался перед портретами.

— Он был счастлив? — спросил он однажды.

— Думаю, да, — тихо ответила Натали. — Мы были счастливы. Пятнадцать лет.

Сергей кивнул и больше не спрашивал.

Но чем дальше, тем тяжелее ему давалось безделье. Он привык работать. Лекции, семинары, статьи, диссертации — вся его жизнь была наполнена умственным трудом. А здесь — телевизор, интернет, прогулки по парку и ожидание вечера, когда Натали вернётся…

— Ты никуда не ходишь, — заметила она. — Я имею в виду, по делам.

— Какие у меня дела? — горько усмехнулся он. — У меня нет документов этого века. Нет профессии. Нет денег — только то, что ты даёшь. Я сижу на твоей шее, Натали.

— Профессор оставил мне наследство, — спокойно сказала она. — Квартира, счета. Нам хватит. Ты можешь не работать.

— А если я не могу не работать? — Он посмотрел на неё почти с вызовом. — Если я с ума схожу от того, что целый день ничего не делаю?

Натали вздохнула. Она понимала.

— Что ты хочешь?

— Преподавать. — Он сказал это твёрдо, как приговор. — Это всё, что я умею. Я историк, Натали. Хороший историк. Здесь, в вашем мире, я могу пригодиться.

Она задумалась.

— В институт, где работал Сергей Львович, тебе нельзя. Тебя там знают. Ты слишком… молод для человека, который умер в 75 лет.

— А если в другой вуз?

— С твоими документами из 1929 года? — Она покачала головой. — Там нужны бумаги. Дипломы. Аттестаты.

— У меня всё есть, — сказал Сергей. — Кирилл положил в саквояж. Паспорт, аттестат, рекомендательные письма. Правда, даты старые.

— Это нелегально.

— А моё появление здесь — легально? — Он улыбнулся. — Натали, я не собираюсь нарушать законы. Но я не могу сидеть сложа руки.

Она смотрела на него и видела — он не отступится. Тот же упрямый подбородок, тот же огонь в глазах, что и в 1929 году.

— Хорошо, — сказала она. — Я подумаю, как помочь.

Помощь пришла неожиданно.

У Натали была старая знакомая — заведующая кафедрой истории в частном московском университете. Не в том, где работал профессор, а в другом, поменьше и помоложе. Они встретились за кофе, и Натали, тщательно подбирая слова, рассказала, что у неё есть знакомый — историк, очень талантливый, с большими знаниями, но… без документов.

— Эмигрант? — спросила знакомая.

— Что-то вроде того.

— Пусть приходит на собеседование. Я посмотрю на него. Если он действительно знает предмет — возьму лектором. Документы оформим позже, по договорённости.

Сергей пришёл в университет в том самом старом пальто (другого у него не было), сжимая в кармане паспорт 1929 года, который никто не попросил. Его спрашивали о методах преподавания, об историографии, о спорных вопросах русской истории начала XX века.

Он говорил два часа. Без запинок, без сомнений, с той лёгкой увлечённостью, которая отличает настоящего учёного от ремесленника.

— Вы поразительно осведомлены для человека без диплома, — сказала заведующая в конце. — И вы очень похожи на одного моего покойного коллегу… Сергея Львовича. Вы не родственник?

— Однофамилец, — сухо ответил Сергей. — И коллега по несчастью.

О его происхождении спрашивать не стали.

Через три дня ему предложили ставку. Маленькую, скромную — часы, лекции, семинары. Но это была работа.

Он вернулся домой сияющий.

— Взяли, — сказал он, входя в прихожую. — Натали, взяли!

Она улыбнулась, глядя на его счастливое лицо.

— Поздравляю, Сергей Львович.

Он замер на секунду — от отчества, — потом шагнул к ней, обнял и прошептал в волосы:

— Спасибо. За всё.

Жизнь понемногу налаживалась.

Он преподавал три пары в неделю, готовился к лекциям по ночам (планшет он освоил, но предпочитал бумажные конспекты), спорил со студентами о природе большевизма и возвращался домой уставший, но довольный. Натали встречала его ужином — обычно готовил он сам, но по вечерам уставал, и тогда они заказывали доставку.

— Я никогда не думал, что буду жить в мире, где еду привозят на дом, — сказал он однажды, разворачивая суши.

— А я никогда не думала, что буду жить с мужчиной, который ест суши палочками как заправский японец.

— В моём времени это называлось «экзотика».

Они смеялись. Легко, свободно, как когда;то в 1929 году.

Иногда, по вечерам, к ней приходила грусть. Она не плакала — просто замолкала, смотрела в окно, и Сергей знал: она вспоминает профессора. Того, с палкой и сединой. Того, кто держал её за руку пятнадцать лет.

Он не ревновал. Не имел права.

— Расскажи о нём, — просил он иногда. — Что он любил? Как говорил? Что злило его?

И она рассказывала. Сначала с болью, потом — с тёплой печалью. А он слушал и учился быть лучше. Учился не заменять, а продолжать.

— Ты не похож на него, — сказала она однажды вечером, лежа у него на плече. — Вы разные. Он был мягче. Ты — жёстче. Он прощал легко. Ты — нет.

— И что тебе больше нравится?

Она подумала.

— Не знаю. Но ты мне нравишься. Таким, какой есть.

Он поцеловал её в макушку и не стал спрашивать больше.

Зимой они впервые созвонились с Николашей по видео.

Сергей сидел в кресле, а на экране планшета возник молодой мужчина с загорелым лицом, в гавайской рубашке, с пальмой за окном.

— Мам, привет! — Он улыбнулся, потом перевёл взгляд на Сергея и замер. — Это кто?

— Это Сергей, — сказала Натали. — Мой… друг.

— Он похож на отчима. Сильно похож.

— Я знаю, — кивнул Сергей. — Ваша мама мне говорила.

Николаша прищурился. Повисла пауза.

— Ты не он, — сказал наконец Николаша. — У него глаза были другие. И он не носил такую стрижку.

— Верно, — ответил Сергей. — Я не он. Я просто Сергей.

— Откуда ты взялся?

— Долгая история. — Натали перехватила разговор. — Я расскажу, когда ты приедешь. Не по телефону.

Николаша помолчал, потом пожал плечами.

— Ладно. Мам, ты счастлива?

— Да, — сказала она, не колеблясь. — Счастлива.

— Тогда мне всё равно, кто он и откуда. — Николаша улыбнулся. — Передавайте привет. Я через месяц, может быть, выберусь. Если работа отпустит.

Звонок закончился. Сергей выдохнул.

— Не провалил?

— Нет, — улыбнулась Натали. — Ты молодец.

Они пошли пить чай на кухню, и Сергей в сотый раз подумал: этот мир чужой, этот мир сложный, этот мир иногда пугает его до дрожи. Но в нём есть она. И ради этого стоит жить.

Даже если приходится начинать с нуля.

Даже если ты — профессор из 1929 года, который вдруг оказался в 2024-м.

Даже если тот, чьё место ты занял, навсегда останется между вами.

Через полгода Сергей получил первый в своей новой жизни паспорт. Настоящий, российский . День рождения в нём стоял вымышленный — 1979 год (чтобы соответствовать виду), а фамилия была… его собственная. Натали помогла с оформлением через знакомого юриста.

— Теперь ты легален, — сказала она, протягивая красную книжечку.

— Спасибо, — ответил он. — Хотя чувствую я себя лет на девяносто пять. Если считать с 1929-го.

— Не считай, — посоветовала Натали. — Считай с сегодняшнего дня. И живём дальше.

Он кивнул. Убрал паспорт в карман и пошёл готовить лекцию.

За окном шел дождь . За окном был 2024 год. И это было начало.

11.С прогулки вернулись продрогшие до костей. Весеннее солнце обманывало: светило ярко, но ветер дул с такой ледяной настойчивостью, что к концу прогулки у Натали покраснел нос, а Сергей, забыв про достоинство профессора, натянул капюшон на самые глаза.

— Я в этом мире, — сказал он, стягивая пальто в прихожей, — понял главное. Весна здесь такая же коварная, как в двадцать девятом. Ничему не учитесь.

Натали рассмеялась, повесила его пальто рядом со своим пуховиком. Из кухни уже тянуло паром — чайник вскипел сам собой, эту магию Сергей освоил одним из первых.

Через десять минут они сидели на диване, укрытые пледом, с большими кружками горячего чая в руках. Сергей держал Натали под боком, она прижималась к его плечу — так, чтобы слышать биение сердца. Живого, тёплого, не призрачного.

— Включи что-нибудь, — попросил он. — Я ещё не научился выбирать. Для меня все эти ваши кнопки — как звёздные карты.

Натали взяла пульт, пролистала ленту. Задумалась. Потом хитро улыбнулась и остановилась на названии:

— «Мой любимый призрак».

— Очень смешно, — сказал Сергей без обиды. — Дразнишь?

— Немного.

Она нажала «воспроизведение», отставила пульт и положила голову ему на грудь. Фильм заиграл весёлой музыкой, но смотреть они особо не смотрели — так, фон.

Сергей поцеловал её в макушку и сказал задумчиво:

— Да, мало  общего было у меня с тем призраком. Скажи, а на чём в основном я всё-таки прокололся?

Он спросил без страха, даже с любопытством. Как учёный, разбирающий собственный эксперимент.

Натали помолчала, прихлёбывая чай.

— Вначале я не задумывалась над этим. — Голос её был мягким, чуть сонным после тепла. — Я была так рада, что мой профессор опять со мной, что ни о чём другом просто не хотела думать. Ты же видел: я готова была принять тебя за кого угодно — за призрака, за чудо, за галлюцинацию. Только бы ты не исчезал.

Он слушал, гладя её плечо.

— Потом пошли мелкие нестыковки, — продолжила она. — Ты про Кирилла, про белок в Сокольниках… Но я ещё сомневалась. Мозг цеплялся за любимую версию — призрак, всё простительно, память у призраков дырявая. — Она усмехнулась. — А потом я специально задала тебе провокационный вопрос про песню. Ты ответил, и всё встало на свои места.

— И на этом я погорел, — кивнул Сергей.

— Именно.

Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. В её взгляде не было укора — только теплая ирония.

— Ты не почувствовал подоплеки  и выдал «Святую ложь».

— Я не запаниковал, — возразил он. — Я просто… растерялся. Ты спросила так буднично, как будто мы уже сто лет обсуждаем мои предпочтения. А я действительно помнил, как ты пела. У меня в ушах до сих пор стоит.

— Вот поэтому ты и прокололся, — сказала она. — Потому что помнил правду. А профессор никогда не слышал , как я пою.

Сергей молчал, переваривая. Потом тихо спросил:

— Тебе жалко, что я не он?

Натали надолго замолчала. За окном шумел вечерний двор, в телевизоре экранный призрак учил жить героиню.

— Знаешь, — наконец ответила она, — наверное, нет. — Она переплела свои пальцы с его. — Я его очень любила. Всю его жизнь. И буду любить всегда. Но его нет. А ты есть. И ты не хуже. Ты — другой. И это, наверное, даже лучше.

— Чем лучше?

— Тем, что я не сравниваю. — Она вздохнула. — Если бы ты был точной копией, я бы каждую минуту искала отличия. А ты сразу оказался другим — моложе, резче, смешнее в этом мире. Так что не пришлось мучиться.

Сергей усмехнулся.

— Спасибо за доверие.

— Не за что. — Она поцеловала его в подбородок. — Ты, кстати, в фильм смотри. Смешной момент.

Он послушно перевёл взгляд на экран, где герой-призрак пытался пройти сквозь через стол. Натали засмеялась, он тоже.

Так они сидели до самого конца фильма. Допили чай, потом ещё по одному. В плед завернулись вдвоём, как кокон. Сергей иногда задавал вопросы по сюжету  — и Натали терпеливо объясняла ему логику романтических комедий, которая, как оказалось, за сто лет почти не изменилась.

— В вашем времени тоже так глупо влюблялись? — спросил он под финальные титры.

— Ещё глупее, — сказала она. — Но это было прекрасно.

Он выключил телевизор (научился-таки) и обнял её крепче.

— Натали?

— Ммм?

— Я рад, что ты задала тот вопрос про песню.

— Почему?

— Потому что теперь я знаю, что ты меня видишь. Настоящего. А не призрака.

Она приподнялась на локте, посмотрела на него серьёзно.

— Ты и был настоящим. С первой минуты. Просто я не сразу разрешила себе это понять.

За окном стемнело окончательно, в комнате горел только торшер — мягкий, жёлтый свет, похожий на лампы 1929 года. Сергей подумал, что, наверное, это и есть счастье: когда тебя видят не того, кем хотели бы видеть, а того, кто ты есть. И всё равно остаются.

— Спокойной ночи, — сказал он.

— Спокойной ночи, Серёжа.

Она выключила торшер. В темноте он чувствовал её дыхание — ровное, уютное, живое.

И ни о каких призраках в эту ночь они больше не вспоминали.


Сергей стоял у окна в кабинете профессора и наблюдал за погодой. Конец апреля выдался на редкость ласковым — таким, каким его помнили разве что старые московские дворники. Солнце стояло уже высоко, и его лучи, пробиваясь сквозь ещё голые ветви, дробились на подоконнике золотыми зайчиками. Небо было чистым, вымытым добела, и только у самого горизонта синела лёгкая дымка. Деревья во дворе стояли ещё без листвы, но почки уже набухли, лопались кое-где, выпуская крошечные зелёные язычки. Воздух пах свежестью, отсыревшей корой и той особенной апрельской надеждой, когда кажется, что жизнь вот-вот повернётся к тебе лучшей своей стороной.

Он оглянулся на звук открывшейся двери.

— Натали, знаешь, что мне хочется?

— О, вся во внимании. И что же вам, голубок мой, хочется? — спросила Натали, приобняв его за плечи.

— Голубок? Занятно. А хочется мне побывать на месте, где стоял мой дом. Я помню, что ты рассказывала: его разбомбило во время войны. Но хотя бы побывать на его месте я смогу? Ты меня проводишь? — ответил он на её объятия, и в голосе его прозвучала та уязвимость, которую она так хорошо знала.

— И только-то? — улыбнулась Натали. — А я уже было решила, что ты запросишь нечто невообразимое. Конечно, можем прямо сегодня сходить.

Она не стала напоминать ему, как сама когда-то, пятнадцать лет назад, стояла на этом самом месте, но в другом времени. Тогда, в 1929;м, Сергей — тот самый, теперешний, только совсем молодой, — впервые показал ей Москву своей эпохи. Они жили вместе, боялись, надеялись, строили планы, а потом портал разлучил их на долгие годы. Она вернулась в своё время. Он остался. А когда спустя пятнадцать лет в ее времени , но семь дней для Сергея , уже в наши дни, портал переместил сюда  Сергея,  молодого, не знавшего  ни войны, ни разлук, ни того, что его двойник — профессор Сергей Львович, её муж — сорок дней как лежит в земле. И Натали, увидев его  на улице, сначала приняла за призрак. Сердце тогда едва не выпрыгнуло из груди. Теперь же , когда все встало на свои места , Натали из благодарности, что он все- таки последовал за ней , старалась угодить ему.

Метро привезло их на широкий проспект. Сергей уже научился пользоваться схемами подземных коридоров, но ещё опасался один выходить «в город». В первые дни его пребывания Натали ознакомила его с новой для него Москвой — и это знакомство походило на бесконечный аттракцион, от которого кружилась голова.

Он, привыкший к городу извозчиков и первых редких автобусов, теперь с ужасом и восторгом смотрел на поток машин. Женщины в брюках, люди, говорившие в маленькие чёрные пластинки, стеклянные башни на месте пустырей — всё это казалось сном. Но самым невероятным было то, что Москва осталась Москвой. Те же очертания переулков, тот же запах свежего хлеба из подземного перехода, те же вороны на карнизах. Только людей стало в десять раз больше, и все они куда-то бежали, словно опаздывали на последний поезд.

— Мы уже рядом с местом твоего дома, — сказала Натали, показывая на многоэтажное здание. — Что-нибудь напоминает?

Сергей остановился. Он долго вглядывался в этот тяжеловесный бетонный короб, пытаясь угадать в нём черты того каменного  дома , где прошло его детство. Но нет. Даже деревья здесь были другими — старые липы, посаженные в пятидесятых, ещё не распустили почек.

— Нет, ничего, — тихо сказал он. — Даже деревья не те.

— А мой университет? Что стало с ним? Давай дойдём до него пешком, — предложил Сергей, ещё надеясь найти хоть что-то живое из прошлого.

Натали понимающе погладила его по рукаву пальто. Они пошли рядом, не торопясь, под ярким апрельским солнцем.

Здание, бывшее когда-то университетом, оказалось обнесено забором. У входа висела табличка, извещавшая, что здесь теперь колледж. Штукатурка местами облупилась, окна выглядели мутными и неживыми.

— Можно войти туда? — поинтересовался Сергей.

— Скорее всего, нас не пустит охрана. Будут спрашивать: к кому, зачем? — разочаровала его Натали.

— А что здесь охраняют, чтобы студенты не сбежали? — попытался пошутить Сергей, но улыбка вышла горькой.

— У нас сейчас всё охраняется, — мягко ответила Натали. — Ты неоднократно столкнёшься с этим.

Сергей круто развернулся и пошёл прочь. На остановке он молча запрыгнул в первый попавшийся автобус — длинный, низкий, с дверями, что зашипели, как рассерженные гуси. Натали едва поспевала за ним. Она села рядом, но говорить не стала — дала ему время переварить боль.

Автобус долго петлял по незнакомым улицам. Сергей смотрел в окно на витрины, на людей, на нелепые разноцветные машины, но перед глазами всё ещё стоял тот старый дом, которого больше не было.

Потом он вдруг встрепенулся:

— А куда мы едем?

«А куда ты хочешь?» — одними глазами спросила Натали.

— Давай домой, — резко сказал он и тут же передумал: — А впрочем, нет. Покажи мне, где преподавал твой профессор.

Натали вздрогнула, но вида не подала. Она молча пересадила его на другую ветку метро, и через полчаса они уже подходили к внушительному зданию из красного кирпича — старому, дореволюционному, с колоннами и высокими арками окон. Это был тот самый университет, где когда-то работал её покойный муж — Сергей Львович.

Охраны у входа не оказалось — видимо, отошёл. Они воспользовались отсутствием и прошли на территорию. И тут случился казус.

Навстречу им шли двое парней . Взглянули на Сергея, слегка замедлили шаг и — о чудо! — почтительно поздоровались:

— Здравствуйте, Сергей Львович!

Сергей машинально кивнул и ответил:

— Здравствуйте, молодые люди.

Потом они с Натали переглянулись — и оба рассмеялись. Сергей — от неожиданности, Натали — с горьковатой нежностью. Она-то сразу поняла, в чём дело. Этот Сергей был копией её покойного мужа — такой же прямой стан, тот же разрез глаз, та же привычка чуть прищуриваться при разговоре. Только моложе. На много лет моложе. Студенты, видимо, приняли его за своего прежнего профессора — ведь Сергей Львович до самой смерти носил такую же старомодную одежду и держался с той же неуловимой грацией прошлого века.

— Пойдём-ка отсюда прочь, — сказал Сергей, вытирая выступившие от смеха слёзы. — А то эти ребята растрезвонят по университету, что покойный профессор навестил alma mater. Ещё решат, что здесь завелось привидение в хорошем пальто.

Натали, всё ещё улыбаясь, взяла его под руку, и они вышли за ворота.

Около дома она предложила:

— Зайдём в гипермаркет? Купим продуктов.

Сергей зашёл внутрь — и замер. Глаза разбегались. Ряды товаров уходили вдаль, исчезая за поворотом. Целые горы фруктов, сыров, колбас — всего, о чём в его 1929 году и мечтать не смели. Он побрёл в винный отдел и остановился, ошеломлённый.

— Вот это да! — выдохнул он.

— Выбери что-нибудь, если хочешь, — предложила Натали.

— Правда? Можно? — недоверчиво спросил он.

— Сегодня можно, — подтвердила она.

Сергей долго ходил между стеллажами, читая названия как заклинания. Наконец выбрал бутылку с янтарной жидкостью — что-то старое, выдержанное, с обещанием вкуса, которого он никогда прежде не пробовал. Поставил её в тележку, рядом с сыром, хлебом и невиданными заморскими фруктами.

К кассе он катил тележку уже с гордо поднятой головой. Настроение у него приподнялось, и в первый раз за этот долгий день он почувствовал не потерю, а странное, щемящее счастье. Он был жив. Он шёл по незнакомой Москве с женщиной, которая когда-то любила его двойника, а теперь, кажется, начинала привыкать к нему самому. И в руках у него была бутылка хорошего вина.

— Знаешь, Натали, — сказал он, пока они раскладывали покупки перед кассиршей. — Может, этот город и не мой. Но сегодня он кажется мне почти гостеприимным.

Она ничего не ответила, только тихо улыбнулась и на мгновение сжала его ладонь поверх тележки. Солнце за окном супермаркета уже клонилось к закату, и его косые лучи золотили упаковки, лица покупателей и даже капли на бутылке, которую Сергей держал теперь в руках как главный трофей этого странного, печального и всё же хорошего дня.

13 За ужином Сергей не скупился на похвалы. Янтарная жидкость в бокалах играла в свете настольной лампы, отбрасывая на скатерть тёплые блики. Он пил медленно, с уважением, причмокивая и закатывая глаза от удовольствия.

— Натали, это не вино — это поэзия, — провозгласил он, откидываясь на спинку стула. — В моём времени такое могли подавать разве что в «Праге», и то по великим праздникам. А твоя кулебяка… Я и не думал, что помню этот вкус. Матушка такую же пекла. Ты, должно быть, колдунья.

Натали улыбнулась, пряча смущение в бокале.

— Ты льстишь, — тихо ответила она. — Просто дрожжевое тесто любит тепло рук.

— И твоих рук особенно, — сказал он и вдруг рассмеялся. — Ах, Натали, ну вспомни этих ребят сегодня. Я только сейчас понял, какую шутку они расскажут своим однокурсникам. «Мы, мол, живого профессора видели. Сергея Львовича. Собственной персоной». А те им — «Что, перепили на физкультуре?» или «Почётного мертвеца пригласили на лекцию?» — Сергей изобразил удивлённое лицо и покрутил пальцем у виска. — Их же обсмеют! Никто не поверит. А они будут клясться, что видели. И так и останутся в дураках на всю студенческую жизнь.

Натали рассмеялась — сначала тихо, потом всё громче, запрокидывая голову. Слёзы выступили на глазах, но уже не от горечи, а от этого странного, почти детского восторга, который передался от Сергея.

— Бедные мальчики, — выдохнула она, вытирая щёки салфеткой. — А ведь они и вправду решили, что ты — он.

— Не мудрено, — сказал Сергей, успокаиваясь. — Ты же сама говорила: я копия твоего профессора. Только моложе.

— Копия, — эхом отозвалась Натали, и её улыбка стала тоньше. — Знаешь, однажды, ещё при нём, я назвала тебя его лучшей копией. Он тогда слегка обиделся. «И чем же это он лучше? Тем, что моложе?» А я, знаешь, подлила масла в огонь. «И этим тоже, — говорю. — Но в основном тем, что он никогда меня не обманывал».

Натали замолчала, глядя куда-то сквозь Сергея, в тот вечер, которого уже не вернуть.

— И что он ответил? — тихо спросил Сергей.

— «Не обольщайся. Это потому, что он с тобой мало пожил. Всё ещё впереди». — Она помолчала и добавила почти шёпотом: — Надо же, как в воду смотрел.

Сергей поставил бокал, и стекло издало короткий, тревожный звон.

— Но я же не с корыстью, — сказал он с внезапно прорезавшейся горечью. — Ты же понимаешь, отчего я выдал себя за него? Ты тогда была в таком потерянном состоянии… Сорок дней, ты говорила. Я подошёл, а ты побледнела, как простыня. И так обрадовалась ему — своему профессору, — что, кажется, была готова принять любую байку, лишь бы он вернулся. Я не хотел тебя обманывать. Я хотел тебя утешить. Хотя бы на миг.

Натали накрыла его руку своей. Её пальцы были тёплыми, сухими и чуть дрожали.

— Нет-нет, я не сержусь на тебя, — сказала она мягко. — Тогда ты даже удачно всё это представил. Я была в тумане. И если честно… мне до сих пор порой кажется, что это сон. Что он нашёл способ вернуться. Но ты — не он. И это, наверное, самое трудное.

Они помолчали. За окном темнело, и апрельский вечер окрасил небо в густой синий. Где-то за стеной играла музыка — незнакомая, но красивая.

— Расскажи мне о нём, — попросил Сергей. — Не о том, каким он был профессором. А каким он был с тобой.

Натали долго молчала, теребя край скатерти. Потом начала говорить — отрывисто, словно собирая по осколкам разбитую вазу. О том, как они спорили о Пушкине до трёх ночи. О том, как он каждое утро ставил перед ней чашку кофе и никогда не спрашивал, с сахаром или без, потому что запомнил навсегда. О том, как боялся грозы, но ни за что не признавался. О том, как умирал — долго, с достоинством, и в последний день прошептал: «Ты там будешь не одна. Я присмотрю».

Сергей слушал, не перебивая. Вино в бокалах кончилось, свечи догорели. А потом он вдруг встал, подошёл к её стулу и опустился рядом на корточки.

— Я не заменю его, — сказал он очень серьёзно. — И не буду пробовать. Я просто… хочу быть рядом. Если ты позволишь.

— Позволю, — ответила она.

15 Осознав, что перед ней не призрак профессора, а Сергей, последовавший за ней из 1929 года , Натали приняла это за возможность холить и лелеять его, оберегать и опекать его. Она вспомнила, как однажды, тода еще  когда они жили в 1929 он посетовал, что она мало проявляет своей любви к нему. Но тогда она много времени посвящала репетициям и концертной деятельности. Теперь же пережив потерю любимого ее профессора , она восприняла появление Сергея, как второй шанс.  В ней бурлила не только женская нежность , но и материнская забота о Сергее. Она следила, чтобы он правильно питался и не кусочничал, когда на плите стоит ее знаменитый борщ. Чтобы всегда горло было обмотано теплым шарфом в этот холодный апрель.

— Наташа, ты меня балуешь, — говорил он, когда она подавала ему ужин, накрывая стол салфеткой и ставя свечу. — Я и сам могу.

— Можешь, — соглашалась она. — Но сегодня можешь не мочь. Садись.

Она гладила его плечи, когда он подолгу сидел над документами, пытаясь разобраться в устройстве нового мира. Она поправляла воротник его рубашки перед выходом из дома, и её пальцы задерживались на ткани чуть дольше, чем требовалось. Она заваривала ему травяной чай на ночь, потому что заметила, что он плохо спит. Она покупала ему тёплые носки, хотя на дворе стоял апрель, — просто потому, что у профессора вечно мёрзли ноги, а она не успела купить ему такие же.

Сергей сначала сопротивлялся.

— Ты зачем это? — спросил он однажды, когда она пододвинула к его стулу мягкую подушку. — У меня спина не болит.

— А вдруг заболит? — ответила она с такой серьёзностью, что он не нашёлся, что возразить.

Потом он понял. И перестал сопротивляться.

Однажды, после особо трудного дня, полного новых впечатлений и головной боли от переизбытка информации, Сергей сидел на кухне, уронив голову на руки. Натали вошла тихо, без стука. Села напротив. Посмотрела на него долгим взглядом, каким смотрят на то, что боятся потерять.

— Ты устал, — сказала она.

— Немного, — соврал он.

— Серёжа, — она взяла его руку в свои, — посмотри на меня.

Он поднял голову. В её глазах стояло что-то такое, отчего он сразу выпрямился.

— Я хочу, чтобы ты знал. Я не просто так суетюсь вокруг тебя. Да, я помогаю тебе привыкнуть. Но не только. Я… — она запнулась, подбирая слова. — Я совсем недавно похоронила человека, которого любила. Он ушёл внезапно — не то чтобы внезапно, мы знали, что сердце слабое, но всё равно… Когда это случается, ты понимаешь одну вещь: ты никогда не знаешь, сколько времени осталось. И поэтому… поэтому я теперь живу по-другому. Я не откладываю заботу на завтра. Я не говорю «потом». Я говорю «сейчас».

— Наташа…

— Дай мне договорить. — Она сжала его руку крепче. — Ты для меня не просто гость из прошлого. Ты — человек, который мне дорог. И я боюсь не успеть. Не успеть накормить, не успеть обогреть, не успеть сказать что-то важное. Поэтому я… да, я суетливая. Да, я лезу с подушками и чаями. Но это не потому, что я считаю тебя беспомощным. Это потому, что я не хочу, чтобы ты ушёл, не почувствовав, как сильно ты мне нужен.

Она отвернулась, чтобы он не увидел слёз. Сергей помолчал. Потом встал, подошёл к ней, обнял — неловко, по-мальчишески, но крепко.

— Я никуда не ухожу, — сказал он в её волосы. — Ты меня заботами своими так привязала, что не оторвёшь. Подушки, носки, чаи… Я теперь без этого всего и шагу ступить не смогу.

Она всхлипнула, смеясь:

— Издеваешься?.

— Совсем немного, — поправил он.

И в тот вечер они сидели так долго — обнявшись, на кухне, где уже стыли остывшие чашки. И Натали впервые за сорок дней почувствовала, что её забота не ушла в пустоту. Что есть кому её принять. И что, может быть, жизнь после смерти всё-таки продолжается — просто в другом обличье.

16 Первые недели в новой Москве давались Сергею тяжелее, чем он готов был признать. Каждый день приносил с десяток маленьких унижений: то он не мог открыть дверь подъезда без магнитного ключа, то подолгу стоял перед турникетом в метро, пока кто-нибудь сзади не вздыхал раздражённо. Он научился не обращать внимания на косые взгляды, но внутри всё равно сжималось от собственной беспомощности.

Натали видела это. И делала всё, чтобы его неловкость не превратилась в отчаяние.

— Серёжа, — сказала она однажды утром, когда он в пятый раз пытался включить кофемашину, нажимая не на ту кнопку. — Давай договоримся. Ты — не гость. Ты — свой. И если ты чего-то не знаешь, это не стыдно. Стыдно притворяться, что знаешь, а потом мучиться. Понял?

— Понял, — буркнул он, раздражённо отступая от шипящего монстра.

— Тогда слушай. — Она подошла и мягко взяла его за руку. — Я хочу, чтобы ты перестал тушеваться. Задавай любые вопросы. Самые дурацкие, самые простые. Я не буду смеяться. Я буду объяснять. Потому что чем быстрее ты поймёшь, как устроена эта жизнь, тем легче тебе будет. А мне — тем спокойнее за тебя.

Он посмотрел на неё с недоверием:

— Любые?

— Любые.

— Вот, например, — он кивнул на кофемашину. — Почему она не захочет давать кофе, если я нажал не туда? В моё время самовар просто грел воду. А эта штука обижается, как барышня.

Натали рассмеялась, но не насмешливо, а тепло.

— Хороший вопрос. Смотри. У неё внутри программа — такой набор инструкций. Если ты нарушаешь порядок действий, она «не понимает», чего ты хочешь, и выдаёт ошибку. Вот, давай вместе. Сначала сюда ставишь чашку. Потом нажимаешь эту кнопку. Видишь? Пошёл пар. Всё просто, если знать последовательность.

С того дня Сергей начал спрашивать обо всём подряд. Почему лампочки светят так ярко и не пахнут керосином? Зачем люди носят в карманах плоские кирпичики, которые пищат?  Натали отвечала терпеливо, иногда находя понятные аналогии. Она никогда не говорила «это слишком сложно для тебя» или «не забивай голову». Наоборот, она словно учила ребёнка — но ребёнка умного, уставшего, заслуживающего уважения. На те вопросы, на которые она не могла ответить, она отсылала его в интернет, предварительно обучив как пользоваться планшетом, что остался после профессора.  Натали предложила ему освоить и компьютер, который находился в опустевшей комнате после отъезда сына. Но Сергей несколько испуганно отреагировал на это:" После, попозже. Дай мне  сначала планшет осилить"

Она специально оставляла записки с инструкциями: «Микроволновка — повернуть ручку на 2 минуты. Не класть металл!». Покупала продукты с простыми этикетками, без заумных названий. Водила его в одни и те же магазины, чтобы он запомнил дорогу. И каждый раз, когда у него что-то получалось  — она искренне радовалась и говорила: «Видишь? Ты справляешься. Я же говорила».

По вечерам они подолгу сидели на кухне, и Сергей расспрашивал её о том, как изменился мир. Натали рассказывала не торопясь, с уважением к его потерянности. Она не перегружала его политикой или экономикой — только быт, только то, что касалось его напрямую. Как пользоваться банковской картой, почему нельзя просто перейти улицу на красный свет, зачем нужен интернет и как в нём не утонуть.

— Ты ко мне как к профессору относишься? — спросил он однажды, уже почти привычно включая чайник.

— Как к самому лучшему студенту, — ответила она. — Потому что ты учишься так, как никто другой не смог бы. Ты учишься жить заново. Это подвиг, Серёжа. Только не каждый это понимает.

Он тогда надолго замолчал, а потом тихо сказал:

— Спасибо тебе. За то, что не делаешь из меня идиота.

— Ты не идиот, — отрезала Натали. — Ты — человек из другого времени. Мне самой пришлось через это пройти, только в обратную сторону. И я помню ,  как ты был деликатен со мной.

Однажды вечером, когда адаптация уже перестала быть мучительной, а сделалась просто привычной, Сергей спросил то, что давно вертелось на языке.

Они сидели на балконе. Май был уже близко, и воздух пах тополиными почками. Солнце садилось за дальними домами, окрашивая небо в розовое.

— Наташа, — начал он, не глядя на неё. — Можно откровенно?

— Мы всегда откровенны, — ответила она, хотя внутри напряглась.

— Ты… когда жила здесь с профессором ,  ты вспоминала меня? Меня,  Сергея, из двадцать девятого? Который остался там, а потом… ну, который я сейчас?

Натали долго молчала. Она смотрела на закат, и её лицо в розовом свете казалось чужим — красивым и печальным.

— Вспоминала, — сказала она наконец. — Особенно сначала. Понимаешь, я ведь просила тебя приехать. Через Кирилла. Я знала, что ты не сможешь сразу — у тебя дела. Но верила. Я вернулась в 2009-й, поселилась здесь, и… я ждала. Тогда я и предположить не могла, что портал забросит нас в разные времена.

— Ждала? — переспросил Сергей.

— Да. Особенно первую неделю. Я вздрагивала от каждого звонка в дверь. Каждый раз думала: «Вот сейчас открою, а он стоит — в пальто, с чемоданом, улыбается». Я бросалась к двери, распахивала… а там соседка, или почтальон, или кто угодно, только не ты. Это было… мучительно.

Она замолчала, прикусила губу.

— А потом? — тихо спросил Сергей.

— Потом, где-то через месяц, я поняла, что ты не приедешь. Просто сердцем поняла. Я не знала, что случилось — может, передумал, может, портал не сработал, может… — Она вздохнула. — В общем, я перестала надеяться. Но это было непросто. Я злилась на тебя. Думала: «Как же так? ».

— Я не мог как ты — все бросить и исчезнуть, — глухо сказал Сергей. — Я уладил дела за неделю. Ровно через неделю я вошёл в тот же портал. Но он перенёс меня не в 2009-й, а сюда — в 2024-й. Я не знаю, почему так вышло. Я не управлял этим. Я… оказался здесь, когда тебя не было. 

Натали повернулась к нему. В её глазах блестели слёзы — но не от обиды, а от странного облегчения.

— Значит, ты не передумал? — спросила она шёпотом.

— Ни на минуту, — сказал он. — Я шёл за тобой. Просто дорога заняла… ну, не неделю, а пятнадцать лет. Для меня они прошли мгновенно. А для тебя — целая жизнь.

— Целая жизнь, — эхом повторила она. — Да, целая. И знаешь, что мне сказал профессор, когда я рассказала ему о тебе? Когда призналась, что жду кого-то из прошлого?

Сергей покачал головой.

— Он сказал: «Если бы тот Сергей захотел приехать, он бы нашёл возможность. А если он до сих пор не появился здесь, значит, или не захотел, или не смог. В любом случае, нет необходимости ждать его. Думать надо о тех, кто рядом с тобой и нуждается в твоём внимании и заботе». И я… я вняла этим словам. Он был прав. Я устала жить в ожидании призрака. И я перестала ждать. Не сразу, но перестала. И прожила с ним пятнадцать хороших лет. Ты ведь не обижаешься на меня за это?

Сергей покачал головой.

— А что было бы , если бы портал перенес меня к тебе в тот 2009 год? Когда ты была с профессором.

Натали помрачнела: " Не знаю. Но я рада, что портал сделал нам такой подарок, разобщив нас во времени на эти пятнадцать лет. Только я состарилась за это время, а ты все такой же . Тебя это не шокирует? "

— Нисколько. Ты для меня все также Натали, которая так неожиданно появилась в моей квартире  в 1929 году. И потом,  ты была одна. Ты имела право на счастье. И я рад, что у вас оно было.

— Оно было, — тихо сказала Натали. — А теперь его нет. И я осталась. И тут появляешься ты — молодой, такой же, как тогда… и такой другой.

Они помолчали. Солнце уже село, и на небе зажглись первые звёзды.

— Что теперь? — спросил Сергей.

— Теперь, — Натали взяла его за руку, — давай просто жить. Ты уже здесь. И я здесь. Мы не можем вернуть прошлое. Но мы можем не потерять настоящее.

Он сжал её ладонь в ответ.

— Хорошо. Только… можно я буду иногда задавать глупые вопросы?

— Обязательно, — улыбнулась Натали. — Я на них с удовольствием отвечу. Потому что теперь у нас есть время.

Они ещё долго сидели на балконе, глядя на огни ночной Москвы. И впервые за все эти дни Сергей почувствовал, что его странное путешествие не было ошибкой. Оно просто заняло немного больше времени, чем планировалось.


















12