Сказка про дедушку Осю и филина Угука. Часть 2

Сказка про дедушку Осю, филина Угука и его друзей, рассказанная однажды ночью маленькой девочке Варе. ЧАСТЬ 2

II

И не просто так себе жил филин, а в дупле Престарого Дуба. Все в Лесу называли филина Угук.

— Угук? — переспросила Варя, “незаметно” переползая на мою подушку.

— Такое имя ему дали оттого, что когда он летал по Лесу, всё время повторял: «У-гук, у-гук». Знаешь, наш филин был почтенной и очень уважаемой в Сиреневом лесу птицей.

Его даже побаивались: ведь он был таким большим! Когда Угук вылетал по ночам, мыши, белки и даже зайцы, завидев его, прятались кто куда и разговаривали шёпотом. Мало ли что…

А когда тень от его огромных мягких крыльев проносилась мимо, они вздыхали с облегчением, но ещё долго опасались покидать свои убежища.

Каких только сплетен не водили про Угука! Народ по Лесу всякий жил, всё больше приличный, конечно, хоть и поговорить были не дураки. Летось, к примеру, прошёл слушок о том, что Угук знается с Лешаком, который обосновался на Мокром Болотце за Чалым Ольшанником.

Ну, разговоры разговорами (раз на год не обнесёт), а уж сороки — лесная почта — те чуть не каждый день тараторили о ночных проказах нашего филина. Обступив Слушный Пенёк, лесной народец поджимал от страха уши и хвосты, тряс коленками и слушал сорочью трескотню.

То, говаривали, сцапал филин старого мыша Квоха, то разорил воронье гнездо на Тополе-у-Дороги, то подрался с ужом на Бывших Порубках. Я к тому, что новостей у лесных сплетниц было говорить-не переговорить.

И если бы довелось «драчуну» и «разорителю» Угуку услышать, что о нём болтают, наверное, он нахохлился бы, прикрыл один глаз и сказал:
— Угук.

— А что? — сонно пробормотала Варя. — Филины только это и умеют говорить?

— Нет, доча, совсем нет. Они говорят и преотлично, вот только не каждый их понимает. Язык у филинов очень древний, и папы с мамами учат ему только своих птенцов.

Ох и завидовали Угуку в Сиреневом лесу: большой, сильный, с долгим веком. В молодые годы, пожалуй, и сам Угук позавидовал бы себе, но не теперь.

И неведомо было ни одной живой душе, как несчастна была «большая, сильная, с долгим веком» птица. А дело всё в том, что Угук был одинок.

Днём, когда сосняки и ельники полны солнечного света, филин отсыпался в своём дупле. У него очень болели глаза, когда солнце гуляло над Сиреневым лесом.
А вот смерклось — и он уже сидит, сложив крылья, на тяжёлом суку Престарого Дуба и таращит зоркие глаза.

Все филины такие: ночью летают, а днём спят.

Ну да… о чём это я? Ах вот: значит, был Угук одинок.

И правда, с кем ему заводить разговоры в тёмном ночном лесу? Не с кем: все спят, а кто не спит, тот, завидев его, — шасть в нору или под кустик и был таков.

Каждый день на закате Угук расправлял крылья и тихо скользил между деревьями, над пахучим разнотравьем опушек. Бывало, что и к нашему Залесью подлетал, всё выглядывал, с кем бы ему словцом перемолвиться.

Да что толку? Люди уже десятые сны видят, собаки лесной язык позабыли, а мыши-полёвки все как одна по норкам хоронятся.

Встретил как-то Угук старого мыша в брусничнике. Ну, того самого, о котором сороки на Слушном Пеньке сказывали. Ну вот, встретил, схватил острыми когтями, чтоб не вырвался, и говорит ему мягко, вежливо так:
— Приятная нынче ночь, достопочтенный Квох.

А тот молчит, хвостик дрожит, глазки с перепугу бегают, а Угук ласково так, медово даже:
— Да вы меня не бойтесь, уважаемый. Мне бы очень хотелось найти друга. Всё ваше мышиное племя со мной не в ладах. Только опущусь с которым рядом, чтобы просто потолковать о житье-бытье, он сразу бежать. Вот почему, милейший Квох, я и решился до поры не отпускать вас. Вы ведь на меня не в обиде?

В ответ мыш задрожал усами и замотал головой, а филин ему на ушко:
— Я, может быть, и отпущу вас, но обещайте, что побудете со мной хотя бы чу-у-уточку.

Квох закивал что есть мочи, и Угук, успокоенный, разжал когти.
«Чу-у-уточку» — это ведь очень недолго, решил Квох и тут же дал дёру. Угук разочарованно подумал:
«Неужели это настолько мало?»

С тех самых пор филин окончательно потерял доверие к мышам и дал себе слово, что уж в другой раз не разожмёт когтей, пока не наговорится всласть.