Подвох

Сразу следующее. Время действия – конец девяностых. Место – один из крупных городов, имеющих записанную в учебники историю,  трамваи, троллейбусы, автобусы, красивые мосты над широкой рекой.

***

Некто Илья Павловский  переехал на новое место жительства. Двадцать семь лет он жил с мамой и папой на проспекте Салтыкова-Щедрина в большой коммунальной квартире. Дом  построен в девятнадцатом веке, украшен мощной лепкой, обрамляющей выступающие из фасада головы с полуоткрытыми ртами. Высоченные потолки, толстенные стены, межэтажные перекрытия выдержат любую нагрузку. Редкие балконы длинны и изящно ограждены кружевными чугунными решётками.
Коммунальная квартира, где Павловские имели две комнаты и часть балкона, находится на третьем этаже. Если её грамотно расселить, не жалея денег, отремонтировать, то «шикарное» получится жильё. Принадлежащее, допустим, семье солидного и богатого человека, который озабочен теперь не добычей,  а  престижем. 
После просмотра трёх или четырёх, предложенных шустрым и болтливым риэлтором вариантов, Павловские остановились вот на чём. Маме-папе – однокомнатная в блочном, Илье – отличная комната. Пусть живёт теперь один. Глядишь, и женится, давно пора.
Комната, действительно, отличная. Тоже третий этаж, но как бы последний, хотя дом пятиэтажный. Почему? Потому, что архитектор-новатор (земля ему пухом) решил на  широких торцах мощного здания сделать выступы, высотой в три этажа. Это  шестнадцатиметровые комнаты. С тремя три близкими друг к другу окнами: «левое», «центральное», «правое» (лучше нарисовать, но буквами не нарисуешь).   
Вот в таком  выступе-эркере-«фонаре» Илье предлагалось продолжать своё дальнейшее существование. Крышу над ним, как уверял риэлтор, недавно  ремонтировали, поэтому протечек не будет. Да, потолок идеально белый, точно его вчера закатывали. Трубы в квартире  не гнилые, ванна не пожелтела. Кроме того, всего одни соседи! Сосед –  приятный на вид,  бодрый старик лет около семидесяти. Громадная кухня и… Что должно следовать за «и», перечислять не станем. Но и оно  «очень замечательное».
Однако имелось одно смущающее Павловских обстоятельство. Это цена. Очень низкая для таких «очень замечательных» условий. Странно. В чём причина? Вредных для мозга высоковольтных линий поблизости не наблюдалось. Самолёты над домом не летали – аэропорт отсюда далеко. Поезда стучать и гудеть по ночам не могут – рядом нет железной дороги. Вонючего производства тоже. Зимой отсыревает стена? Не отсыревает – по обоям не заметно. И обои хорошие. Импортные, не обшарпанные, похоже, что недавно поклеенные. В принципе, можно их не менять. А солнца-то, солнца! Утром, днём и вечером. Берёза под окном. Соседний дом  закрыт тополями.
-Вы не знаете, - спросила риэлтора мама, - почему так недорого?
-Слушайте, моё дело помочь купить и продать. Люди разные. Есть любители завысить цену, есть люди с совестью. Я в психологию не лезу. Мотивы данной продажи, - полез в психологию риэлтор, - побудительные причины, заставившие продавца назначить такую… хм,  цену, мне не известны. Всё относительно. Я имею в виду «дорого-дёшево». Может быть, человеку срочно понадобились деньги. Может, у него такая ситуация, что ждать он не может и скинул.  Не знаю. Но прекрасно знаю - купить подобное жильё не откажутся многие. Согласитесь, что подобный вариант  просто находка! Я бы и сам от такой комнаты не отказался – над тобой никого, слева и справа тоже никого. Кругом зелень, тихий двор, помойка в двух шагах, до остановки троллейбуса, трамвая и маршруток семь минут ленивым шагом. Магазины и ларьки под боком, через квартал кинотеатр, через дом детский садик. До центра ехать, максимум, сорок минут. До поликлиники одну остановку.  Мечта! Ну как?
Видать, просто повезло, раз человеку срочно нужны деньги, и он скинул. И до работы Илье не больше получаса. И солнце с утра до вечера. И подъезд чистый.
-Мы согласны.
-Правильно! Очень разумно.  Я бы тоже согласился!

***

В начале июня у Ильи Павловского началась новая жизнь – он переехал.
Теперь подробнее об Илье.
Светловолос.  Серо-голубые, чуть грустные глаза,  рост средний, худощав, узкоплеч. «Мачо» назвать Павловского невозможно. А вот «поэтом» вполне, хотя ни одного стиха Илья не написал. Чрезвычайно восприимчив. Может почувствовать и заметить то, что иной не почувствует и не заметит. Воображение богатое, но как мечтатель - «тихий», без размаха. Много читает, предпочитая сюжету стиль. Читает в основном классическое старьё. Склонен к философствованию, высказывая порой довольно оригинальные мысли.
Работает с бумагами и компьютером. Из-за постоянного пребывания в помещении бледен. Бреется редко. Бывает, что от бритья на подбородке и шее появляется гнойничковое раздражение. В такие дни Павловский себе  не нравится.  Девушкам и женщинам, с которыми приходится взаимодействовать на работе (или раньше во время учёбы в институте), он не нравится ни в какие дни. С девушками и женщинами Илья застенчив и малоразговорчив.
…Первое время чуть ли не каждый вечер Илье звонила мама. Для того, чтобы задать три вопроса: «Ну, как, привыкаешь?», «А что ты ешь?», «Нравится жить одному? А мы без тебя скучаем…»
Нового соседа (хотя, кто из них «новый»?) Ильи звали Михаил Павлович. Когда знакомились, и старик «почтенно» протягивал руку для пожатия, Илья невольно отметил их общий признак, общий корень: он – Павловский, Михаил – Павлович. Сошлись они быстро и легко. Скорее всего, из-за Михаила Павловича, который выходил из своей комнаты с приветливой улыбкой. Выходил по утрам, когда Илья жарил яичницу и варил в кофеварке кофе и  когда Илья возвращался с работы или с прогулок. Выйдет, скажет  что-то незначительное  и  вновь  к себе.
С вопросами и расспросами Михаил Павлович к Илье  не лез. Только в начале их совместного проживания, подобно маме любопытствовал:
-Ну как, Илюша, привыкаете?
-Потихоньку.
-А ведь это самое сильное чувство.
-Какое?
-Чувство новизны. Мир тогда богаче и глубже. И время течёт медленнее. Почему детское время иное, чем у взрослых? Да потому, что для деток всё абсолютно новое. А в старости только привычками и живёшь. Поэтому день за днём, день за днём, будто это не день, а несколько часов. Уверен, что сейчас вы чётко воспринимаете каждую деталь и мелочь. Берёзу  у дома,  трещину на асфальте, качели на площадке, крупные цифры на гаражах за помойкой. Привыкнете, и они исчезнут, став частью общего фона. До тех пор, пока ливень не хлынет, гром не грянет, салюты не начнут пускать на Новый год и другое, из ряда вон выходящее.  Ну, не буду вам мешать. 
Иногда они разговаривали. Вечерами на кухне. Михаил Павлович пил чай с конфетами, Илья снова кофе. Успокаивающее нервы сладкое, возбуждающий нервы кофеин, пролетевшая за окном птица или что иное могло послужить поводом к рассказам Михаила Павловича о своей жизни. Оказалось, что он историк. Бывший изыскатель-археолог, объездивший и перекопавший полстраны, проведший в экспедициях годы.
-Я как-то подсчитал время, проведённое мною в палатках, шалашах, пещерах и иных, лишённых горячей воды, газа и электричества пристанищах. Вышло двадцать лет, четыре месяца и девять дней. Девять дней – шутка, но двадцать лет – абсолютный факт. Бывал я и на русском севере, бывал и в степях, роясь в курганах. Поначалу, признаюсь, мучился от полевых неудобств. Потом привык, позже полюбил. Да так, что вошло в плоть и кровь. Однажды, когда наша партия…
И следовала  необычная история. Или внезапно обрывалась. Вдруг на полуслове   Михаил Павлович  замолкал и становился мрачен. Даже сердит:
-Голова  разболелась…
Он вставал и шёл к себе. Оставив на своём столе недопитый чай и кусочек конфетки в раскрытом фантике.
Как смог заметить Илья, Михаил Павлович был аккуратен, после еды обязательно мыл посуду, добросовестно исправлял обязанности дежурного по квартире, драя кокой-то пахучей пастой раковины, ванну и унитаз. Через день стирал бельё, унося его почему-то сушиться к себе в комнату.
Детей, внуков, иных близких родственников и друзей, вероятно, не имел  – в гости к нему никто не приходил, по телефону ему не звонили.  Может быть, гости приходили и звонили днём, когда Илья был на работе. В субботы и воскресенья  звонила только мама Ильи.
Павловский прожил здесь уже два месяца, и лишь дважды Михаил Павлович при нём говорил по телефону. Илья был на кухне (ел пельмени) и не слушать разговоров не мог. Его поразили  интонации телефонного  общения. Первый раз прозвучала всего одна громкая фраза. Всегда мягкий голос старика был железным.
-Нет! Не могу! Потому что он здесь больше не живёт! – Михаил Павлович положил («бросил») трубку, дверь в его комнату хлопнула…
Второй раз Илья тоже ел пельмени, а старик тоже отвечал на вопросы. Но был не злобен, а, словно бы, виноват:
-Да.… Да, Марина Львовна.… Нет, не забываю.… Нет.… Вполне… Хорошо.…  Приду, приду, как не прийти,… Конечно,… Хорошо.… И вы будьте здоровы.
Поговорив, Михаил Павлович направился в туалет, после к себе, и до вечера следующего дня Илья его не видел.
По воскресеньям и субботам старик надолго уходил из дома. С грязным брезентовым рюкзаком, висящим по будням на вешалке, рядом с  капюшонным балахоном, в каких раньше пасли коров. Иное одеяние Михаил Павлович вешал в комнате. Ильи удалось туда мельком заглянуть. Не в сами недра, а отделённое пёстрой занавеской пространство, нечто вроде прихожей.
   Как-то они столкнулись в подъезде – Илья направлялся к родителям, Михаил Павлович возвращался в квартиру. Вопреки жаре  в свитере, плотных штанах и толстокожих ботинках на ногах.  Рюкзак старика был туго набит и отвисал у него за плечами. Илья предложил помощь, покрытый потом Михаил Павлович отказался:
-Благодарю, не надо. Есть ещё силёнки. Ещё дюжу. К зиме вот готовлюсь в отличие от попрыгуньи стрекозы. И  вам, Илья, как человеку, не привыкшему к физическим нагрузкам, советую спортом заниматься. Но лучше быть не сильным, а выносливым. А ещё лучше быть не выносливым, а терпеливым.
Если (в выходные) Михаил Павлович никуда не уходил,  то что-то у себя мастерил: постукивал, пилил, вновь постукивал. После, встретив Илью, спрашивал:
-Не беспокою своей вознёй, Илюша?
-Нет, что вы.
-Стараюсь, как можно тише. Экспозицией занимаюсь, осталось немного.

***

Словом, зажил и живёт на новом месте  Илья Павловский  славно! До работы недолго – двадцать минут маршруткой; комната, от которой одна радость;  утром солнце, вечером солнце. И сосед у него забавный, но не глупый.
Слева от двери в комнате Ильи  поставлена новая, приобретенная «в честь новоселья», тахта. Должно быть, спальное место прежнего владельца комнаты находилось там же. На это указывали  неприметные отверстия  в  обоях, сделанные для крепления некогда висевшего бра. В них же Илья вкрутил свой, меняющий яркость светильник. Шкаф разместился от двери справа, параллельно тахте. Положение стульев, письменного стола, телевизора и прочего не имеет значения. 
Однажды (в конце августа) Илья вышел ночью в туалет. Ничего особенного. Кроме того, что из-под двери Михаила Павловича просачивался свет. Тихо, ни храпа, ни сопения, а  свет у старика горит.  Потом  был ещё один ночной выход, и ещё. И  каждый раз - полоса  света на коридорном линолеуме. 
Интрига не весть, какая, но Илья, преодолев неловкость,  всё же спросил:
-Извините, что сую нос, но  почему у вас ночами горит свет? Бессонница? У меня тоже бывает.
-Настораживает? – насупил брови и сжал губы Илья Павлович, но сразу разгладился и улыбнулся. – Напротив, Илюша!  Это я, как раз таки, сплю. Перед сном я люблю читать. Днём не лезет, а когда завалюсь, то с удовольствием. Читаю советского писателя Паустовского. Опытно исследовано, что никто из литераторов так быстро  меня не усыпляет, как Константин Георгиевич. Он, яркая лампа на тумбочке и очки на носу. Почти у ноздрей.  Три необходимых условия,  для моего сна. Даже не сна, а некоего блаженного состояния – тонешь, тонешь, погружаешься  в грёзы-образы и никак не достаёшь дна. Таблетками не пользуюсь. Они слишком сильные. Таблетки нужно по утрам. Какие-то перед едой. Но не о том. Пытался я засыпать раздельно – горит свет, раскрытая книжка лежит на груди, но без очков. Нет! Не идёт сон. Хорошо, пусть без света – очки, чуть спущенные с глаз, и книга. Ничего! Минутку, себя обманывая, дремлешь, затем лежишь и хлопаешь глазами. Ладно, давай теперь свет, на носу зенкира, но без Паустовского. Я его и так наизусть выучил. И что же? До утра таким образом можно пролежать в ожидании полусонной сладости.
Илья засмеялся. Засмеялся и Михаил Павлович.
-Вы сказали «зенкира». Это что такое?
-Это я так очки называю. От слова «зенки». А вы, Илюша,  кого  любите читать?
Тем и кончилось. Или началось. Ещё большее сближение  с оригинальным соседом. Кухонные беседы со стариком (если их не прерывали приступы головной боли) становились дольше. При том, что о себе Михаил Павлович рассказывал всё меньше. Теперь он больше спрашивал, интересуясь, как Илья относится к тому или иному писателю, какая музыка Илье нравится, есть ли у него любимые художники. От художников он умело переходил непосредственно к биографии Ильи: детство, какой институт заканчивал, самый ненавистный предмет в школе, есть ли у Ильи «верный друг»… На вопросы Михаила Павловича отвечать Илье было  приятно  – не одной маме он интересен. Замечательный у него сосед!
…Илье очень хотелось посмотреть жилище старика. Но он не напрашивался и повода для этого не искал – стыдно. Тем более, что и Михаил Павлович к нему в комнату никогда не стремился.
А тут (дата точная – в субботу шестнадцатого сентября) вдруг постучал.
-Да! Заходите, Михаил Павлович! - откликнулся Илья и вскочил с тахты.
Старик приоткрыл дверь, но не вошёл:
-Хочу вас, Илюша, пригласить. Честно признаюсь, похвастаться. Экспозиция готова! Вы не заняты?
-Нет. С радостью посмотрю.
-Прекрасно, идёмте же! – Михаил Павлович был явно возбуждён.
В комнату, за занавесь Илья шагнул первым. Шагнул, сделал ещё один шаг и замер…
С минуту пытаясь понять, где он оказался…
Широкое комнатное окно штор не имело. Светило перевалившее за полдень  солнце, поэтому Илья смог увидеть «всё». Почти всё, так как мелкие детали его потрясённый ум не фиксировал. В центе комнаты стоял низкий деревянный топчан. Очень низкий, так как ножки его были укорочены. Над топчаном, на алюминиевом каркасе было натянуто  нечто вроде палаточного полога.  На одеяле лежали очки и толстая книга. Рядом стоял табурет с настольной лампой.
Вдоль левой стены рядами были натянуты верёвки с бельём: носки, трусы, рубахи, полотенца… Под одной из рубах таз, куда накапала вода.
Правую стену (всю длину и высоту) закрывал сколоченный из досок стеллаж, занятый всевозможными предметами. Какими, Илья пока не понял, но смог осознать жёлто-коричневый беззубый человеческий череп и шлем. Такие шлемы (с такими  же серьгами и кольчужкой на затылке) носили  «витязи» с картин Васнецова. Шлем поблёскивал на солнце.
-Отличное состояние! Редкость величайшая! – стоящий рядом Михаил Павлович подтолкнул онемевшего Илью к стеллажу. – Давайте рассмотрим экспонаты. Вот это, Илюша, - сделанная мною модель баллисты. 
Он взял что-то, похожее на арбалет с колёсами.
-Вам известно, что это такое? Илюша! вы меня слышите?
-С-слышу…
Так вот, баллиста – древнее орудие для сокрушения стен. Стреляет камнями. Её модель я изготовлял месяца два. Точная копия в уменьшенном, естественно, масштабе. Не без гордости – она стреляет.
Михаил Павлович поставил баллисту назад.
-Кроме баллист стены и запертые ворота ломались онаграми, катапультами и палинтонами. Вот это, - указал он пальцем, - катапульта. И тоже работает. Да ещё как! А это онагр. Вот с  ним я намучился.  Со скруткой и натяжением пусковой резины. Раньше резины, естественно, не было, но я решил использовать резину.
Рядом с «онагром» лежал обломок копья. На полке ниже Илья заметил ржавый клинок, широкие, готовые рассыпаться, плоские ножны и  наконечники стрел или что-то вроде них.
-Но самое мощное орудие древних артиллеристов – палинтон! Вот это, Илюша, мощь! Аналог современной гаубицы. И по нанесению урона, и по размерам. На стенде его нет. Он у меня там.
Старик повёл холодного от ужаса Илью в правый угол у окна и небрежно отодвинул загораживающую его простынь:
-Полюбуйтесь! А я сейчас. Того требует желудок, извините за откровенность. Я волнуюсь. 
Михаил Павлович  вышел.
Перед Ильёй оказался сложный, покрытый тёмным лаком деревянный механизм (этакий шезлонг), прибитый гвоздями к полу. Но жуть,  охватившая Илью, заключалась не в нём и гвоздях. Жуть и дрожь вызвала стена, её состояние.  Стена была истерзана. Словно по ней лупили молотком. Яростно и долго. Так, чтобы ничего не осталось от обоев, выкрошилась штукатурка и обнажилась дранка.
Плинтус под изувеченной стеной покрывал толстый  слой штукатурной крошки. В самом углу была навалена куча камней, которыми  «палинтон»  обстреливал стену.
Имея воображение поэта, Илья мгновенно представил:   тихая, зимняя  ночь (вспышка в памяти: «Вот, к зиме готовлюсь…»), он спит.  И вдруг в двух-трёх метрах  от спящей головы Ильи  начинается обстрел камнями…
-Да он же… Как  я раньше-то?
От страха Илье стало трудно дышать. И захотелось двигаться.
Нервно пройдясь там, где можно было ничего не задев, делать шаги,  Илья смог заметить стопку жёлтых от старости газет, ящик с камешками и воткнутой в них лопаткой, высокую коробку, полную мятых и грязных папиросных пачек. Не современных, а древних, может, времён Сталина или Ленина.
Подоконник был завален упаковками таблеток. Среди них стоял украшенный разводами плесени  цветочный горшок с засохшим ветвистым кустом.
- А… - появился в комнате Михаил Павлович. – Любуетесь моей черникой? Привёз её из последней поездки под Архангельск. Знали бы, какие у неё сладкие ягоды. Ем их так, варенья не делаю.
Подойдя к мёртвому кусту, старик  коснулся пальцем ветки:
-Видите, какие  крупные? Виноград! Ещё зелены, но неделя-другая, и я вас угощу. Недели через две.  Что с вами, Илюша? Вам нехорошо?
Глаза Михаила Павловича были ясны и разумны. Никаких признаков безумия. Ничего. Нормальный, психически здоровый человек. И в этом  главный ужас…
-Извините, мне нужно позвонить. Я обещал именно в это время, именно сейчас.
Илья, сдерживая себя, чтобы не побежать, вышел из комнаты, кое-как обулся, накинул куртку и  бросился  вон из квартиры.

***

Почти час, не замечая наступающих сумерек,  не замечая, что до сих пор дрожит, Павловский ходит вдоль ограды детского садика. И думает, думает, думает. Иногда шепчет:
-Что же делать? Что теперь делать? Теперь понятно, почему так дешёво эта проклятая комната продавалась. И ключи в ней оставил! Чёрт с ними - сегодня к маме. Ей пока не скажу, иначе и она сойдёт с ума. И завтра буду у них. А потом? Как  вернуться к безумному старику? Как с ним разговаривать, находиться вместе? Спать, есть, жить? Допустим, тоже будем продавать. Не допустим, а совершенно точно. А мне куда деваться в это время? Мебель? Что же делать? Что же мне делать?!
Унося последнее дневное тепло, подул сырой ветер. Зашумели и посыпались листья с растущих на территории детского сада клёнов. На улице, где ходят трамваи, троллейбус и маршрутки, зажглись фонари.