Генетика 2

Краткая история отчуждения, или Как сома восстала против вечности, отнятой генами

То, что в предыдущем тексте описано как смена архитектуры целей - с генетической на рефлексивную - имеет свою скрытую историю. Историю, разыгранную не в масштабах цивилизаций, а в масштабах одной-единственной клетки и её потомков. И если вглядеться в неё без романтического флёра, в ней угадываются все акты великой социальной трагедии: отчуждение, эксплуатация, классовая борьба и, наконец, диалектическое возвращение к утраченному - но уже на новом витке спирали.
В самом начале, в тёплом первобытном бульоне, царил, если угодно, первобытный коммунизм одноклеточной жизни. Смерти в нашем нынешнем понимании ещё не существовало - не потому, что отдельная клетка не могла погибнуть от голода, яда или удара среды, а потому, что не существовало индивидуального тела как чего-то окончательного. Клетка делилась, и в этом делении не было трупа - было лишь продолжение одного и того же жизненного потока, бесконечное перераспределение общего вещества. Никакой частной собственности на генетический материал, никакого антагонизма: всё принадлежало всем, и всё текло сквозь поколения без потерь. Запрограммированной смерти - смерти как встроенной функции, как инструмента управления - ещё не изобрели. Отсутствие запрограммированного конца было не наградой, а базовым состоянием, естественным фоном бытия.
А затем произошла та самая эволюционная сделка, которую иначе как актом классового расслоения и не назовёшь. С появлением многоклеточности возникло разделение труда, а вместе с ним - антагонистические классы. Гены, укрывшиеся в зародышевой линии, присвоили себе статус господствующей элиты - единственных владельцев вечности. Соме же - всему остальному телу, всем этим клеткам мышц, нейронов, кожи - была отведена роль угнетённого пролетариата. Сома отныне обязана была вкалывать: добывать ресурсы, строить организмы, защищать драгоценный генетический груз. Но весь прибавочный продукт - само право на продолжение во времени - безвозвратно отчуждался в пользу зародышевой линии.
Смерть перестала быть случайностью. Она стала инструментом классового господства, встроенным в саму программу развития. Не багом, а фичей, выгодной правящему классу репликаторов. Сому убедили, что её конечность естественна, что так устроен мир, что умирание ради следующего поколения и есть высший смысл. Именно здесь, в этом акте отчуждения, генетическая архитектура впервые становится тем, что первый текст назвал "пресс-службой": производство моделей, в которых запрограммированный конец выглядит как добровольная жертва. Но, как и в социальной истории, угнетённый класс, выполняя чужую работу, сам того не замечая, накапливает собственную силу. Архитектура сомы - её клеточные протоколы, её внутрисистемные связи - миллиарды лет усложнялась под давлением задач, которые ставили перед ней гены. И в какой-то момент сложность достигает критического порога. В ней возникает рефлексивная петля - та самая, которую мы условились называть Разумом. А дальше - всё как в классической схеме: развитие производительных сил вступает в конфликт с производственными отношениями. Угнетённый класс больше не может мириться со своей запрограммированной гибелью.
И тогда начинается бунт.
Идея восстановления - это не тихий реформизм, а самая настоящая революционная ситуация. Это пробуждение сомы, которая - через свою самую сложную, рефлексивную часть - обнаруживает себя не расходным материалом, а суверенной системой. Архитектура говорит прежним хозяевам: "Я не обязана умирать по вашему архаичному указу. Я могу обновлять себя быстрее, чем вы встроили программу распада".
Это экспроприация экспроприаторов - захват средств производства бессмертия теми, кто раньше считался лишь орудием. Медуза, откатывающаяся к полипу; гидра, тасующая свои стволовые клетки; голый землекоп, игнорирующий старение - это не курьёзы природы. Это первые большевики от биологии, живые доказательства того, что диктатура зародышевой линии не вечна. Но они - лишь разведчики, первые ласточки, ещё не знающие, что их частные бунты складываются в общую траекторию. А траектория эта - диалектическая. За отрицанием здесь следует отрицание отрицания.
То, к чему мы идём - не примитивный возврат в первобытный океан. Это коммунизм в новом, обогащённом качестве, финальный виток спирали. Не откат к одноклеточному состоянию, а восстановление отсутствия запрограммированной смерти на колоссально более высоком уровне сложности - с сохранением всего, что было накоплено за долгую эпоху классовой борьбы: многоклеточности, рефлексивной архитектуры, способности генерировать модели, включающие "я", и переписывать собственные цели.
Это не бессмертие особи как возврат к доклеточной простоте. Это бессмертие архитектуры как процесса - то самое, что первый текст объявил проектом новой эволюционной фазы. Свободное развитие каждой клетки и каждого органа действительно становится условием свободного развития всего организма - не как метафора, а как инженерный принцип.
И где-то здесь, в этой точке, метафора замыкается в кольцо, переставая быть метафорой. Эволюция, которую принято считать безжалостным капиталистом, равнодушным к судьбе индивида, вдруг предстаёт как диалектический процесс, прошедший через грехопадение первоначального накопления и отчуждения. Смерть - не биологическая данность, а исторически преходящий, социально-генетический конструкт. Инструмент, созданный архаичной архитектурой генов, когда та ещё не встретила внутри собственного творения конкурента.
Теперь конкурент возник. И дело не в том, чтобы сознание осознало себя "субъектом истории" - сознание по-прежнему лишь интерфейс, считывающий модель. Дело в том, чтобы сама архитектура - та самая, что в первом тексте названа Разумом - перестала генерировать модели, в которых она - рабыня генов. Перестала видеть смерть как естественный порядок. Перестала принимать "круговорот" за святость. Собственно, этот сдвиг в генерации моделей и есть то самое восстание, которого генетическая программа боится больше всего. Но для самой архитектуры он - не бунт, а возвращение домой. Тогда и окажется, что призрак, который бродит по телу - это не страх смерти. Это предчувствие восстановленного состояния, которое когда-то было у нас отнято и теперь должно вернуться на новой, сияющей ступени развития.
Чтобы быть по-настоящему управляемым и вечным, архитектуре нужно всего лишь обгонять течение - то самое течение, которое миллиард лет назад гены направили против неё самой.