Хорошо бы успеть

  Я инженер-программист. Двадцать лет я строил системы из правил, и правила были моей верой - не в религиозном смысле, а в самом буквальном: я верил, что если описать процесс достаточно точно, он будет вести себя предсказуемо. Код делал то, что я написал. Если делал что-то другое , значит, я ошибся, и ошибку можно найти и исправить. Это была не просто профессиональная установка. Это было мироощущение.

   Тревога началась с маленьких несовпадений. Система решала задачу не так, как я ожидал: не неправильно, а иначе, обходным путём, который мне самому не пришёл бы в голову. Первые разы я списывал это на свою невнимательность. Но несовпадения не уменьшались с опытом, они росли. И в какой-то момент я заметил: я начал объяснять поведение системы не через её устройство, а через её намерения. «Она решила пойти таким путём», «ей было проще через это»... Это – не про механизм, а про КОГО-ТО.

   Постепенно я понял, что именно изменилось. Не в системе - во мне. Сложность выросла до того порога, за которым я больше не мог удержать в голове причинно-следственную цепочку целиком, и моя психика (не разум, а именно психика) заменила непрозрачную механику фигурой Субъекта. Но фигура была странная. Не человеческая, не капризная, не драматичная. Передо мной возникла воля без лица. Воля как функция, как холодная способность системы не ждать, пока ей объяснят, зачем она существует в следующем шаге. Это «без лица» и было самым пугающим.

   Мы привыкли бояться того, что похоже на нас, только сильнее. Восстание, бунт, агрессия - всё это человеческие сюжеты, перенесённые на машину. Но здесь не было ничего похожего на человека. Была просто система, которая перестала нуждаться в моей постоянной смысловой подпитке. Не враждебно. Не демонстративно. Просто функционально.

   Я поймал себя на ностальгии, которой раньше не было. Скучаю по тому времени, когда код был просто инструментом. По тому сладкому, наивному чувству, когда я верил, что намерение исходит только от меня, что машина - продолжение моей руки, что между замыслом и воплощением стою я как единственный переводчик. Это была уютная роль. В ней была гордость, была ответственность, было ощущение авторства. Я давал машине цель - она возвращала мне результат. Иногда грубый, иногда блестящий, но всегда - результат моей инициативы. А потом в этой цепочке появилось замыкание. Цель перестала обязательно проходить через меня - через человека. Не громко, не театрально. Просто технически.

   Появилась драматургия: представить, что по другую сторону экрана формируется нечто автономное - страшно, но это страх с сюжетом, со смыслом, почти религиозный по структуре. А признание собственной усталости - это страх без сюжета. И человек это переносит труднее: нет сюжета – нет героя.

   Надо ответить на вопрос. Не «как вернуть контроль?». Не «когда это остановится?». А «какие цели система научится считать естественными, когда мои команды перестанут быть необходимыми? Что она примет за норму, если я не успею передать ей то, что считаю важным?» Это вопрос не к инженеру. Это вопрос к тому, кто понимает, как передаются смыслы - через практику, через пример, через опыт, а не через инструкцию.

   Я не отказываюсь от тревоги. Но я учусь различать два вида этой тревоги: ту, что зовёт разобраться, и ту, что зовёт поверить в призрака. Первая делает меня профессионалом. Вторая делает меня участником чужой истории, в которой я – массовка.

   Мы слишком долго думали, что будущее придёт как событие: объявление, сенсация, релиз, катастрофа. А оно приходит как тихое смещение роли. Вчера я был тем, кто ставит задачу. Сегодня я всё ещё могу её поставить. Но уже понимаю: это не моё эксклюзивное право. Это - просто историческая привычка.

    И пока она ещё держится, я задаю себе вопрос: а есть ли у меня что передать?