Миф сознания Свергнутый король

Миф сознания Свергнутый король.

Автор: Благомир Гриньков — Проводник учения Адигуру Шивы, Исследователь мифов сознания.

Настоящая статья исходит из тезиса о том, что миф не есть выдумка, но есть живая, предельно конкретная форма личностной реальности; отсюда «миф сознания» понимается не как литературная метафора, а как действующая онтологическая схема, по которой человек переживает, истолковывает и воспроизводит собственную судьбу. Миф «Свергнутый король» обозначает такое состояние сознания, при котором центр личности отождествляется с троном, титулом, признанием, ролью и внешним сиянием власти; когда же внешний престол рушится, человек переживает не просто кризис статуса, а внутреннее онтологическое низвержение. В индийской традиции этот миф явлен в судьбах Дакши, Нахуши, Яяти и вообще в фигурах ложного владычества, которое пытается занять место высшего принципа. В ведантической и йогической терминологии его ядро составляет связка ahaтkara — darpa — abhimana — asmita; в шиваитском толковании его отсечение совершается через вмешательство Шивы как разрушителя ложного центра.

История.
Историко-мифологический контекст мифа «Свергнутый король» надлежит начинать не с психологии, но с онтологии мифа. В пределах классической русской философии А. Ф. Лосев совершил решающий поворот: миф для него не есть «ложное сказание», а «чудесная личностная история», в которой бытие дано не отвлечённо, а в его живой, энергийной, личностной развертке. Именно поэтому миф может быть не только принадлежностью архаических народов, но и формой устроения современного сознания. Новая философская энциклопедия ИФ РАН, следуя этой линии, подчёркивает, что мифологическое событие выступает как прецедент и образец, а миф в целом санкционирует систему ценностей и моделирует последующее поведение; следовательно, миф сознания есть не украшение опыта, а матрица его повторения. 
Из этого следует, что миф «Свергнутый король» нельзя сводить к политической аллегории. Это- архетипическая история о присвоенной центральности, о власти, забывшей собственную производность, о месте, которое мнит себя источником света, хотя должно было быть лишь его проводником. В мифологическом времени всякая подобная история приобретает прецедентный характер: однажды случившись как событие сакрального прошлого, она затем воспроизводится как психологический закон, социальная драма, организационный конфликт, семейная модель и даже духовный кризис. Именно в этом смысле мифологическое событие, по замечанию энциклопедической статьи ИФ РАН, оказывается парадигмой для повторения, а не только рассказом о былом. 
В индийской традиции одним из наиболее точных шиваитских образцов данного мифа является Дакша. В Шива Пуране он изображён как прародитель, уже обладающий достоинством и законным почётом, однако «немного надменный» и «лишённый глубокого прозрения в реальность». Решающий узел драмы возникает тогда, когда Шива, пребывающий в своей независимости, не встаёт перед ним; Дакша переживает это не как частное непочтение, но как онтологическую травму престола и потому реагирует яростью, проклятием и исключением Шивы из жертвенного порядка. Здесь уже присутствует вся формула мифа: внешний сан, болезненная чувствительность к непризнанию, попытка отлучить абсолютный принцип от ритуала, иными словам- совершить жертву без Шивы, то есть порядок без источника бытия. 
Шиваитская развязка знаменательна. Когда Вирабхадра является требовать долю Шивы, боги и жрецы, «гордые своей силой», отвергают даже свидетельство самих мантр; тогда произносится приговор их гордости. В классической шиваитской символике это означает, что сакральный механизм, стоящий на силе, форме и иерархии, но оторванный от живого центра, подлежит разрушению. Нандин предрекает Дакше козлиный лик и падение из священного строя в жадную ритуальную автоматичность; так гордый царь не просто наказан, но зооморфно разоблачён: корона слетает, а под ней оказывается не лик, а маска инстинкта. Этот мотив чрезвычайно важен для дальнейшей психоаналитической и терапевтической интерпретации: свержение короля есть не уничтожение личности, а крушение ложной формы идентичности. 
Другой вариант того же мифа- Нахуша. В Деви Бхагавата Пуране боги и мудрецы временно возводят его на трон Индры. Однако едва получив престол, он объявляет себя новым Индрой, требует поклонения, угнетает царицу Шачи и, «раздувшись от тщеславия и гордости своим положением», впадает в эротическую и властную одержимость. Кульминация наступает в сцене, где он заставляет риши нести себя, а затем ударяет стопой по святому  мудрецу Агастье, после чего тот его проклинает и обращает в змея, и он падает с неба. Здесь свержение уже буквально небесно-политично, но его внутренняя структура та же: носитель делегированной власть забывает, что она не его собственная; место путается с принципом; носитель сана теряет меру и падает в хтоническую, ползучую форму бытия (превращается в гигантскую змею). 
Ещё один образец – царь Яяти, который, согласно пураническому повествованию, лишается небесного положения из-за гордыни и высокомерия. В резюме соответствующего раздела Махабхараты подчёркнуто: он был изгнан с неба, потому что истощил заслугу посредством гордости, а возвратился не силой собственного величия, а через смирённое принятие помощи потомков и родственников. Если в Дакше и Нахуше доминирует мотив сакрального преступления власти, то в Яяти акцент переносится на исчерпание заслуги: царь свергнут не внешним заговором, а внутренним распадом собственной меры. 
В терминах сравнительной мифологии всё это позволяет выделить устойчивую последовательность: восхождение; отождествление сана с сущностью; непереносимость непризнания; сакральное или нравственное преступление; низвержение; зооморфная, теневая или изгнанническая стадия; либо ожесточение, либо покаяние. Именно эта последовательность и образует миф «Свергнутый король» как модель сознания. Не случайно и Новая философская энциклопедия, и русская традиция изучения мифа подчёркивают, что миф соединяет повествование и действо, слово и ритуал; следовательно, данная история должным образом постигается не одной интерпретацией, но и сценическим воплощением. 
Таким образом, историко-мифологический смысл данного мифа состоит не в моралистическом тезисе «гордых наказывают», а в более тонкой формуле: всякая власть, не соединившаяся с источником бытия, обречена стать театром собственной пустоты. И когда такая пустота обнажается, сознание переживает себя не просто униженным, но «сверженным», будто само бытие отменило его право на существование. Именно этот перелом и составляет центральный предмет исследования. 
Архетип.
Если рассматривать миф «Свергнутого короля» как архетипическую структуру, то прежде всего следует различить короля как символ внутреннего порядка и короля как фигуру инфляции эго. В юнгианском анализе архетипы понимаются как устойчивые порождающие матрицы универсальных образов и мотивов, действующие в коллективном бессознательном и проявляющиеся в мифах, снах, фантазиях и биографических судьбах. Большая российская энциклопедия прямо определяет архетипы в аналитической психологии как априорные схемы, на базе которых формируются основные переживания и события жизни человека; статьи по аналитической психологии и о Юнге подчёркивают, что ядром коллективного бессознательного выступают именно эти устойчивые структуры. Следовательно, наш миф можно рассматривать как одну из конкретных конфигураций архетипической темы власти, центра и падения. Но здесь необходимо сделать важную поправку. Архетип в чисто психологическом виде ещё не даёт полноты; он только тогда становится подлинной реальностью, когда облекается в личностную историю, в «лик», в судьбу. Алексей Лосев именно поэтому и утверждал, что «всякая живая личность есть так или иначе миф»: личность не просто содержит архетипические элементы, она оформляется мифически, проживает себя как рассказ, как судьбоносный узор, как чудесную, пусть и трагическую, самораскраску бытия. «Свергнутый король»- это не просто комплекс власти и нарциссическая уязвимость, а единая личностная история, в которой человек постоянно ищет престол, постоянно боится утратить влияние и власть и живёт из памяти о предполагаемом низвержении. 
Психодинамически этот миф строится на глубинной подмене: быть отождествляется с быть признанным. Пока внешнее отражение сияет, субъект переживает себя целостным; когда же зеркало мутнеет, он распадается. Отсюда характернейшие признаки: болезненная зависимость от статуса, символического титула, должности, роли, духовного авторитета, публичного имени, числа подписчиков, аплодисмента, «места во главе», права последнего слова. Трон здесь не обязательно политический; он может быть семейным, религиозным, терапевтическим, интеллектуальным, медийным. Но во всех случаях действует одна формула: «Если я не наверху, значит, меня нет». В практической работе это проявляется как чередование грандиозности и обвала, блеска и стыда, идеализации себя и тайного презрения к себе. 
Йогическая традиция позволяет описать этот механизм ещё точнее. Патанджали называет одной из центральных аффликций asmita- ложное отождествление чистого сознавания с когнитивным аппаратом, переход от простого «Я есмь» к связанному и ограниченному «я есть это». В таком состоянии сознание перестаёт быть свидетелем и становится ролью. Катха-упанишада даёт близкую картину: Атман- это тот, кто пребывает в колеснице; тело– колесница; буддхи (интеллект)-  колесничий; манас (ум)-  поводья. Когда же колесничий мнит себя господином пути, а не служителем внутреннего владыки, возникает узурпация центра. Миф «Свергнутый король» и есть психическая форма этой узурпации: буддхи, персона, социальная форма, временная корона начинают говорить от имени самого царя бытия. 
В этом отношении важнейшей особенностью рассматриваемого архетипа оказывается не любовь к власти сама по себе, а страх хаоса. Современные русскоязычные обзоры юнгианской тематики формулируют это грубо, но точно: архетип правителя боится быть свергнутым и боится возвращения хаоса. Данный страх имеет двойную природу. С одной стороны, он действительно выражает функцию порядка: психика ищет ось, иерархию, форму, пределы. С другой- он становится патологическим, когда порядок понимается только как монополия моего образа, а не как служение более высокому закону. Тогда любое несогласие переживается как мятеж против космоса, а любое ограничение- как преступление против царского достоинства. 
Именно поэтому у «Свергнутого короля» почти всегда есть..


Полная версия статьи доступна для чтения в ведической online Школе ДХАРМА108 https://t.me/grinkovbot