Этюд Аэлита. Крах авантюры с дошираком

(из цикла «ироническая проза»)

Аэлита влетела без стука. В руках — бумажная чашка. Внутри плескалось что-то бежевое, подозрительно неподвижное. Пахло так, будто кто-то сварил носки и приправил тоской.
— Я совершила ошибку, — объявила она, ставя чашку на стол. Прямо поверх его любимого карандаша. Карандаш промолчал, но явно был недоволен.
Профессор отложил ручку. Посмотрел на чашку. Потом на Аэлиту. Потом снова на чашку.
— Это не суп?
— Это доширак, — выдохнула она. — Вернее, его призрак.
Она села в кресло. Шарф на спинке сочувственно колыхнулся.
— Я смотрела ночной репортаж про голодающих детей. Мне стало стыдно. Я решила сэкономить. Купила не продукты, а это. Заварила. Подождала три минуты. Открыла — а там химический эксперимент. Я попробовала. Язык онемел. Я села на кухне и заплакала.
Аэлита замолчала. Профессор ждал. Пауза была плотной, как та бежевая субстанция.
— Я вылила в унитаз, — продолжила она тихо. — Он покрасился. Навсегда. Теперь моя сантехника носит следы моей финансовой глупости.
Профессор взял чашку, понюхал, аккуратно поставил обратно.
— Это есть нельзя. Это даже не еда. Это материал для утилизации.
— Я уже утилизировала. — Она вздохнула. — Я думала, что ностальгия по студенчеству согреет. Вспомнила, как мы ели доширак с подругой под плеер. А потом поняла: согревало не это. Согревала подруга. И плеер. А это просто повод. Я купила повод. Он кончился. Подруги рядом нет. Плеера нет.
Профессор встал, подошёл к своему столу, взял чайник. Налил ей чаю — настоящего, из заварки.
— Аэлита, вы не хотите есть. Вы хотите вернуться. Но прошлое не продаётся за такие деньги.
— А за сколько продаётся? — спросила она, глядя в чашку.
— Оно не продаётся. Оно живёт в памяти. И иногда в нормальной еде.
Она подняла глаза. В них была усталость и что-то похожее на надежду.
— Вы предлагаете мне нормально поесть?
— Я предлагаю перестать морить себя голодом из чувства вины перед голодающими детьми. Вы не спасёте мир дошираком. Вы спасёте только свой желудок, если купите гречку, курицу и овощи.
Аэлита молчала. За окном светало. Где-то в редакции зашумел принтер. Жизнь продолжалась.
— Завтра куплю гречку, — сказала она наконец. — И курицу. Сварю суп. Настоящий.
— Я буду ждать репортажа.
— Без фото, — усмехнулась она. — Это будет внутренняя история. Для меня. И, может быть, для вас. Если суп не пригорит.
Профессор подвинул к ней печенье. Она взяла, надкусила.
— А эту... — она кивнула на остывшую чашку, — отдайте Амаль. У неё цветок. Он ест всё, кроме пластика. Пусть живёт второй жизнью. Как удобрение.
— Не всё, что мы покупаем, должно нас кормить, — сказал профессор. — Иногда оно должно нас учить. Чему вы научились?
Она задумалась. Жуя печенье. Потом улыбнулась.
— Что я больше не студентка. Что могу позволить себе нормальный обед. И что сантехника — не место для экспериментов.
Профессор поднял свою чашку.
— За неудачный доширак.
— И за удачный урок, — добавила она, чокаясь.
Они пили чай. На столе стояла помятая чашка с остатками бежевой жидкости. Но это был уже не провал. Просто экспонат. И повод для разговора. А это всегда лучше, чем есть в одиночестве.