Лехаим, Лёха

        Когда я слышу шикарную рок балладу «Going to the run»* голландской группы «Golden Earings», всегда невольно вспоминаю своего друга Леху. Неизменно подпевая солисту:  «He's got the smile of a prince», думаю о том, что как будто про него в песне поется, про моего друга.  Про его поистине аристократическую улыбку. Широкую, обаятельную, очень добрую. Сводившую с ума дам всего нашего гарнизона, женщин разных возрастов и комплекций. К чести Лехи, и с его стороны не всегда была безответной та внезапно возгоравшаяся женская страсть…
 
        Мы с Лехой в Германии вместе служили. Недолго, и двух лет не довелось нам общаться. Но в жизни всегда так – с иным и двадцать лет приходится вынужденно по разным делам соприкасаться, а потом, как только дороги врозь разойдутся – так уже и на второй день и вспоминать о том человеке перестаешь. Ну а с кем-то наоборот совсем. Бывает, что всего то час-другой душевно поговорить доведется, а теплые воспоминания об этой встрече крепко, на всю жизнь остаются светлыми отметинами на душе.  Вот так и у меня с другом моим получилось. Неизгладима память о нем...
 
        Лёха Гольцман занимал в нашем пехотном батальоне должность командира миномётной батареи. Мы с ним как-то сразу почувствовали друг в друге родственные души что ли. Семитский профиль его лица был настолько ярко выражен, что вообще не оставлял никаких сомнений в крепких генеалогических корнях этого парня. Но, что удивительно,  Леха являл собой классический, ярко выраженный типаж совершеннейшего русского пропойцы. При этом человека в высшей степени порядочного. С очень крепкой культурной прослойкой и высокими понятиями о чести российского офицера. Как, впрочем, и полагается уроженцу города на Неве, выпускнику Ленинградского артиллерийского училища.
 
        «Настоящий человек», с мощным нравственным стержнем внутри. Обладал Леха теми чертами, о которых с упоением говорили поэты и писатели в разные времена, от Саади до Киплинга: был «горд, как кипарис», «щедр,  как пальма», «прям и тверд с врагами и друзьями». Неизбывный оптимист, человек, радующийся жизни во всех ее проявлениях. Открытый любым, даже самым ненастным ветрам мира. Надежный друг, душа любой компании, без топора за спиной и камня за пазухой. Выпить любил, но никогда не пил «на чужбинку». Наоборот - всех старался угостить, причем совершенно бескорыстно. Бесшабашно жил, на кураже и в постоянном кутеже, а потому получаемые в полковой кассе немецкие марки в его карманах надолго не залеживались.
 
         Удивительно, что при этом старший лейтенант Гольцман числился и служакой исправным ! Лучшей в полку считалась его минометная батарея. В деле, при исполнении обязанностей службы корни парня не подвели. Наоборот – очень даже способствовали. Голова к наукам вообще, а к математике в частности у Лехи приспособлена была просто великолепно. Ну и командиром он был принципиальным, требовательным, умел к бойцам своим подходы находить. Не без строгих мер принуждения, конечно…
 
         Ну а как Леха, потомственный иудей, задушевно пел на полковых и батальонных пьянках русские народные песни! Его пронзительное, чувственное «а капелла» никаким пером невозможно описать! Особенно душевно, проникновенно и изысканно другу моему удавалось исполнение песни «На муромской дорожке». Так пел ее, что присутствующие женщины не могли сдержать слез и влюблялись в Леху мгновенно.
 
         Старшего лейтенанта Гольцмана счастливо миновала эпидемия безумного потребительства, охватившая в начале 90-х годов  все уголки Западной группы войск. О разных там шмотках и видеомагнитофонах Леха вообще и не думал. Не воспринимал жизнь в пошлом измерении голого и примитивного утилитаризма, в ее  товарно-денежном эквиваленте. Брал из окружающего его бытия иные, настоящие радости. Не в пример многим своим сослуживцам, которые, оказавшись в Германии, получив ненадолго доступ к неплохим денежным окладам в свободно конвертируемой валюте, и, попав под тлетворное влияние своих жен… скопом ринулись во все тяжкие в сплошное пошлое приобретательство...
 
         О том, чтобы найти себе жену, Леха и слышать ничего не хотел. Ярма над собой не выносил ни в каком виде. Кроме, разумеется, безусловного почитания священных для него принципов армейской службы. Но женщин как таковых, вне ролевого статуса его супруги,  Леха очень любил. За то, что был он кавалером совсем не скаредным, друга моего весьма высоко ценили гарнизонные незамужние девушки «вольняшки». То есть вольнонаёмный гражданский персонал, обслуживавший разные полковые нужды. Продавщицы, медицинские сёстры, официантки. Леху время от времени навещало романтическое настроение, и в этот недолгий период расцвета души он некоторых из упомянутых девушек по очереди приголубливал. Причем доставались ему подруги в жестокой конкурентной борьбе. Мало их было, девушек свободных. Зато угнетаемых страстью молодых офицеров и мучающихся в томлении воздержания  прапорщиков – в переизбытке. Надо заметить, что редко когда удача в той борьбе за девичьи сердца была не на стороне Лехи. Увивались, случалось, вокруг него и чужие жены. Терзая парня нескромными и недвусмысленными сексуальными предложениями. Но он, как мужик глубоко порядочный и с понятиями о чести, даже и помыслить себе не мог об адюльтере с женами своих сослуживцев. Если дело касалось соблюдения  нравственных принципов, старший лейтенант Гольцман был настоящий кремень…
 
         Был у Лехи закадычный дружок - собутыльник, капитан Петя Николаев. Мужик уже в возрасте по нашим лейтенантским меркам, тридцатилетний рубеж перешагнувший. Он служил командиром пехотной роты в соседнем батальоне. Товарищ капитан этот, как и Леха, никогда рюмку мимо рта не проносил. Рыбак рыбака всегда узреет издалека. Вот как раз по причине совместного пристрастия Петя постоянно и ошивался у нас в общаге. По вечерам мы с Петей и Лехой частенько соображали партию в преферанс на троих. Товарищ капитан наши вечерние посиделки с картами да под рюмочку предвкушал заранее, аж руки потирал с утра пораньше:
 
       - Лёха, то, что мы с тобой сегодня нажрёмся – это даже не вопрос. Вопрос только в сроках, - любил приговаривать Петя, встречаясь с Лехой на утреннем построении полка. Удивительно добрым, мудрым и рассудительным человеком он был, капитан Николаев. Сейчас бы сказали про него, что мол, «харизматик». Мне же тогда в облике Пети виделся герой Толстого, тоже капитан по фамилии Тушин. Что-то было у них общее, у капитана Николаева и артиллериста из романа «Война и мир».
 
       Помню, как во время одной из таких посиделок, попенял я другу Лехе. Что, дескать, хватит все пропивать да на шлендр гарнизонных трудовые доходы разбрасывать. Что наступит скоро конец германского рая, уедем в суровые родные края, не будет больше валюта хрустеть в карманах. Закончится время расбрасывать. Придет сермяга жизненная, время сосать лапу и зубы класть на полку. Что хоть бы ты, Леха, машинешкой какой, Жигулями хотя бы обзавелся в оставшиеся месяцы. Что не вяжется твоя родословная с оголтелой бесшабашностью финансового поведения.
 
     - Правильно, Степан, - поддержал меня Петя, - только ты этого алкаша не проймешь, он всякий раз последнее пропьёт. Хорошо, что хоть у меня жена есть, хоть она грудью своей прикрывает остатки семейного бюджета.
     - Всегда говорил тебе, товарищ капитан, что ты подкаблучник, - сердито буркнул  Лёха.
     - Что есть, то есть, - спокойно ответил Петя,  но в меру! Сижу же я сейчас тут с вами, ребятишки, спокойно себе шнапс пью и в ус не дую, а фурия моя дома пусть хоть стены грызёт от злости. Это ничего, иногда чуть - чуть можно даже подкаблучником побыть, дисциплинирует. Зато хоть что – то увезу отсюда в наши голодные края! Ты вот, Леха, как босяком приехал, так шлемазлом и уедешь отсюда. Хоть бы кроссовки какие купил на память о Германии. Ты хоть и морда жи……кая, а только все равно какая-то неправильная морда, недоделанная. Получается из тебя самый что ни на есть настоящий гой!
     - Волю души и свободу жизни на шмотки не меняю! - отрезал Леха.
    
      Вот в этой фразе он весь и был, друг мой. Как отчеканенный, никогда при мне душою не крививший. Не стремившийся  никем «казаться».
   
      Две истории, с Лехой связанные, особенно легли мне на память. Расскажу обе…
 
      Как-то раз, в осеннюю пору чудной, теплой октябрьской погоды и насыщенного аромата увядания желтой листвы, мы с Лёхой заступили в наряд по гарнизонной комендатуре. Мой друг, как старший по должности и званию, был дежурным, а я его помощником. Здание комендатуры располагалось неподалеку от полка и в месте, очень соблазнительном для несения службы. Потому что аккурат в пятидесяти метрах от него находился старинный немецкий гаштет. Наверняка помнивший еще курфюстов земли Бранденбург и разных прочих кайзеров с канцлерами. То было место знаковое, крепко намоленное целыми поколениями нашего полкового люда. Шутка ли, с самой победной весны 1945 года не зарастала тропа к тому гаштету.  Прямо от полкового КПП вела она служивых на «водопой» …
 
      Служба в наряде по комендатуре из категории «не бей лежачего». Кто служил – тот поймёт. «Двое из ларца», то есть приписанные к комендатуре бойцы, шныряли туда – сюда, выполняли свои нехитрые хозяйственные обязанности. Делать было почти нечего, потому что гауптвахта на наше счастье пустовала. Это существенно облегчало нам несение службы.
 
      Когда  стрелка на циферблате огромных немецких настенных часов приблизилась к отметке в 21.00, нас начала заедать щемящая тоска бесприютности. Можно даже сказать, что какая – то чесотка изнутри пробирала душу. Потому что мы куковали в тесноте служебного помещения и мнимые груши чем не попадя околачивали, а в это время в гаштете напротив уже вовсю развернулся праздник жизни. Горели манящие огни, шевелилось скопище утомлённых дневными трудами бюргеров. Впрочем, томление духа длилось недолго, и вскоре Лёха, как старший во всех смыслах, не выдержал, двинул заманчивую идею.
 
     - Стёпыч, а не пропустить ли и нам по кружечке пивка в гаштете? Один хрен тут до утра уже делать нечего будет!

      Ждал я этого предложения от Лехи как старшего по команде. Знал, что непременно оно последует. Потому и ответил сразу, не задумываясь даже:
 
     - Леха, ты же знаешь, что я  «…полезных перспектив никогда не супротив».
     -  Ну а чего? Бойца на телефон посадим, если что – сразу метнётся к нам, трёх секунд не пройдёт. Эй, боец, ко мне, - крикнул Лёха резко оживившись, в предвкушении своего скорого разговения…
 
      Бойцы при комендатуре служили отборные. Умные, добросовестные и понятливые жители крупных городов. Что важно - славяне, а потому общаться с ними после солдат - узбеков моей пехотной роты было чистым эстетическим наслаждением. Вызванный Лёхой сержант сразу же уяснил задачу, сел на место дежурного возле телефона, предоставив нам свободное время для вечернего сибаритства…

      Мы ведь и на самом деле не хотели сильно грешить, надеялись ограничиться парой кружек пива с сардельками, а вот бес взял - таки да и попутал. Нечистый тот материализовался в виде весёлой компании благообразных немцев средних лет, которые добродушно пригласили нас к себе за столик. Видимо, забавным им показалось выпить с русскими офицерами, да еще в форме и при оружии. Коготок увяз – всей птичке пропасть. Чего – то мы с немцами друг другу рассказывали на смеси языков, попивали, смеялись. Боец из комендатуры не прибегал, дурных вестей не приносил, так что расслабились мы с Лехой окончательно.
   
      Но после десяти вечера наша душевная компания понемногу разбрелась по домам. Потому что степенным бюргерам следовало с утра пораньше, как у немцев принято, идти к своим вековечным трудам да заботам. Так что, проводив последнего немца из нашей стихийной компании, вернулись мы с Лехой за свой столик. Гаштет тем временем наполнялся другой, молодой, энергичной, куда более агрессивной публикой. Тут на беду ещё и бармен нащелкал пультом в телевизоре трансляцию футбольного матча, что меня очень увлекло. Ведь транслировали игру любимого «Спартака». Осень, сезон розыгрыша европейских футбольных кубков. Конечно же, я прилип к креслу за  барной стойкой, оставив не в добрый час Лёху одного за нашим столиком. Возле меня присоседился здоровенный, жирный детина лет тридцати и тоже стал внимательно наблюдать за ходом игры.

     Разговорились мы с этим хлопцем. Он немного по – русски знал, я десять слов мог ввернуть по – немецки. Да и пиво со шнапсом очень сближают людей, устраняют языковые барьеры. С кем - то из немецких клубов играл «Спартак»,  так что мой сосед по барной стойке неистово, рьяно болел за соперника. Все бы ничего, но в тот момент, когда «Спартак»  повел в счете, немец вдруг покраснел и стал грязно ругаться, перемежая свои немецкие проклятия с русским матом. Мне стало обидно за любимый страной народный клуб. Заёрзал на стуле, но поначалу ещё терпел такое святотатство.
 
      Чтобы отвлечься от гнева праведного, глянул в зал, и взор мой зацепился за вполне пасторальную картину. Лёха снова сидел за соседним столиком в окружении теперь уже другой, куда более молодой публики. Активно жестикулировал и что – то объяснял сгрудившимся вокруг него немецким товарищам. Те с интересом внимали моему другу.

      Интересно мне стало - что там Леха, политинформацию что ли немцам втирает, что они его так внимательно слушают? Подошёл к столику и застыл в изумлении. Пистолет Лехи с полной обоймой патронов лежал посредине столешницы, а сам товарищ старший лейтенант на русском языке старательно втолковывал озадаченным немцам теорию и правила стрельбы из миномёта. Весь этот интернациональный «всеобуч» он возбужденно сопровождал резкими движениями рук, написанием на замызганной пивом салфетке каких – то формул и траекторий.  Периодически Лёха вращал пистолет, словно играя в бутылочку, а окружавшие его молодые люди при этом ёжились, но дисциплинированно кивали головами. В полном согласии с тем, о чем вещал Леха. Причем вид у них серьезный был, у немцев, будто бы действительно что-нибудь понимали из Лехиных речей. Такими сосредоточенными они выглядели, будто бы генетическая память о прошедшей войне проснулась в этих молодых немецких хлопчиках.

       Недоброе предчувствие посетило мою душу. Толстый бугай у барной стойки стал еще более возбужденным. Морда его покраснела вообще до неприличия. Пока я слушал Лехину лекцию о применении батальонной артиллерии, «Спартак» забил очень важный гол. Немец с такого горя крепко поддал шнапса. Судя по скопившимся возле него пустым рюмкам. По завершении  игры толстяк пришел в совершенно инфернальную ярость. Ни с того ни с сего он начал энергично, как в припадке, тыкать пальцем в экран телевизора и орал, как заведенный: «Спартак – шайзе». Так продолжалось минуты три, ибо больше держать себя в руках уже не было никаких сил. Система моих ценностей подвергалась грубейшему глумлению. Душа болельщика «Спартака» отпустила руки офицера в «свободное плавание».

      - Ты сам шайзе, мудила, а «Спартак» - чемпион ! - с этими словами я зачем – то резко ощутимо  надавил большим пальцем правой руки в жировую прослойку толстяка.
 
       Мешок он был сам по себе, тот немец толстенный, да еще пивом залитый по самые ноздри. Так что не способное к координации, толстое, умягченное шнапсом тело супостата от моего тычка сразу же покачнулось и начало сползать с высокого стула. Едва он успел в самый последний момент ухватиться за барную стойку. Опомнившись, встряхнув головой, немец заверещал. Поднялся, бросился на меня, попытался схватить за грудки. Огромный такой, на половину головы выше меня. Резко, со спортивной злостью, я влепил ему с левой в ухо, и это оказалось последним действием, которое мне впоследствии вспоминалось более - менее отчетливо. Через мгновение в меня вцепились руки сразу нескольких посетителей заведения и грубо поволокли к выходу. На помощь бросился Лёха, но был он мгновенно схвачен, скручен, и только отчаянно звучащий трёхэтажный мат сопровождал его личное отношение ко всему происходящему.

     Нас быстро, энергично, на тумаках выволокли из гаштета. Не знаю как, но уже на улице Леха ухитрился ужом вывернуться из захватов и красивым, поставленным ударом в челюсть сбить с ног одного из державших его молодых немцев. Зря он так, не следовало испытывать судьбу на прочность, не наш расклад был в тот вечер. Немцы, накинулись на Леху кучей.  Благодаря этой сумятице, мне удалось вырваться из захвата и броситься другу на помощь.

      Около минуты пытался я после этого исполнять русский боевой танец в стиле «раззудись плечо, размахнись рука». Даже какие – то потери в виде пары неплохих хуков нанес супостатам. На том моя боеспособность и иссякла, слишком неравными были силы. В итоге чей – то четкий, выверенный прямой удар в лоб опрокинул наконец меня на асфальт. Тем наша битва и окончилась…
 
      Очнулся… Ночь, улица, фонарь, гаштет. Тишина вокруг, какая бывает только на кладбищах да в маленьких немецких городках с наступлением сумерек. Где по ночам даже мухи жужжать стесняются. Во избежание нарушения строгого немецкого законодательства о ночной тишине.  Голова жутко трещала, круги расплывались перед глазами. На лбу набухло что – то болезненное и неприятно пульсирующее… Но в целом можно было жить, двигаться и даже немного соображать. Вдруг как разрядом тока раненую  мою голову пронзила мысль – оружие! Как оно, на месте ли? В панике, судорожно хлопнул рукой по тому месту, где должна быть кобура. Отлегло, пистолет там, где ему быть и положено. Вытащил свою личную «волыну», проверил обойму. Слава Богу, патроны тоже в целости и сохранности, никто из немцев даже не покушался. Странные, подумалось мне, они какие-то товарищи, излишне дрессированные. Наши бы ребятишки лихие наверняка не преминули бы разоружить. Такой счастливый расклад для завладения оружием не часто выпадает. Ну, а раз так сложилось, то все в главном и нормально, а шишка на лбу что, шишка пройдет. Сам виноват, чего начал немца в его жир пальцем тыкать ?

     Как мог, привел я себя в порядок. Отряхнулся, руками огладил форму, подтянул портупею, надвинул фуражку аккурат на растущую шишку. Больно, но хоть прикрыл как – то, а за козырьком и вообще не должно быть заметно. Через полуосвещённые окна гаштета было видно, что в заведении уже почти никого не осталось. Где Леха? Не мог же он уйти, бросив меня на асфальте. Такого просто быть не может, это против законов мироздания и принципов глубокой личной порядочности старшего лейтенанта Гольцмана. Нет, что – то тут не так.

     Пулей добежал до комендатуры, даже думать забыв про трещавшую от боли голову и саднящую шишку.

     Но не было Лёхи там, в помещении дежурного. Только добросовестный, безупречно выглядевший комендантский  сержант продолжал аккуратно дежурить у телефона. Мысли в голове завихрились. Что делать? Докладывать? О чем? Да и как вообще о таком докладывать, в каких формулировках?! Как два придурка в офицерских погонах погулевали всласть во время несения службы? Да еще и при оружии! Как понесли при этом боевые потери в виде исчезновения одного гулёны и побитой башки другого? Нет, доложить о таком всегда успею, подождать надо. Хорошо хоть, что шишку прикрыл, сержант в комендатуре ничего и не заметил. Этот интеллигентный парень, по виду столичный студент, только доложил мне, что все без происшествий и телефонных звонков. При этом он почти не отрывался от толстой книги, которую парень сосредоточенно читал до моего появления.
   
      Спокойно, никак не выдавая своего внутреннего клокотания, отправил я сержанта спать. Хмель начал быстро улетучиваться, голова заработала с напряжением мозгового вещества. Потому что обстановка складывалась малоинтересная. Если Лёху куда – то дели немцы, то в любом случае надо срочно докладывать коменданту, несмотря на ночное время. Поднимать на уши дежурного по полку, обращаться в полицию. Для очистки совести опять наведался в гаштет.
   
     Там остался только бармен, который под легкую музыку вальяжно вытирал барную стойку. На пальцах, исконной русской лексикой и через небогатый словарный запас немецкого языка попытался у него выяснить судьбу Лёхи. Но не давал мне ответа немецко – фашистский товарищ. Одно лишь твердил: «ихь вайс нихт», руками разводил и как – то глумливо улыбался. Как говорится, «держался, гад, индифферентно». Всё он знал, сволочь, городок-то в полторы улицы, каждая местная собака обо всем происходящем ведает. Очень мне тогда захотелось даже пистолет достать и попугать глумливого фрица, но внутренним чутьём я осознавал, что не надо сейчас умножать сущность без необходимости, ибо чревато.
 
     Не солоно хлебавши, вернулся в комендатуру. Делать нечего, надо все-таки докладывать наверх о пропаже старшего лейтенанта Гольцмана. Но как, как решиться уже?  Это же все обстоятельства произошедшего изложить придется и чего тогда? Тогда… грандиозная порка мне предстоит сразу же после того, как изумленные товарищи начальники услышат мой доклад о ночном загуле в заведении немецком. Да они же ушам своим поначалу не поверят! Одно утешало – свой пистолет не прощёлкал, иначе вообще была бы беда. Так хоть просто отдерут по всем линиям и откомандируют во внутренний округ для дальнейшего прохождения службы, а за утрату оружия во время несения службы… да ещё при таких обстоятельствах... Тут уж пиши пропало, трибуналом дело пахнуло бы.  Куда же все-таки Лёха делся? Жив ли он вообще? Вот ведь что главное, а остальное так, переживаемо…
 
       Часы показывали час ночи. Звонить и докладывать – ноги к телефону не несли, будто подкашивались. Можно было, конечно, и до утра подождать, авось Лёха явится… а если нет? Так хоть дежурный по полку с немецкой полицией свяжется, поиски начнутся, бармена того же допросят, он – то наверняка своих клиентов знает. Вдруг что – то недоброе сейчас творят молодые немецкие злодеи, время дорого. Надо, надо докладывать!
 
        Бог миловал. Леха появился, когда я уже мысленно смирился с участью своей, собрался с духом и решился звонить дежурному по полку. Возник мой друг внезапно, как тень отца Гамлета. При этом выглядел каким - то совсем перекособоченным и взъерошенным, как воробей после дождя. С выражением лица человека оглашенного и чем-то явно оглушённого. Освещал Леха окружающее пространство огромным фингалом на пол – лица. Зрачки его глаз бешено вращались.
    - Стёпыч, выпить есть ? – первое что он сказал, увидев меня в помещении дежурного.
 
       Ну вот не изменял себе человек, всегда был последователен и предсказуем в своих желаниях! От восторга я готов был расцеловать его, потому как своим появлением огромную каменную глыбу сомнений и терзаний снял друг у меня с души.
 
   - Лёха, ты главное сначала скажи - оружие не утратил ? У тебя пистолет в гаштете на столе валялся.
   - Да ты чего, больной что ли ? - похлопал он себя по кобуре, - все до единого патрона на месте, уберёг.
   - Тогда живём. Куда тебя носило, я тут уже хотел докладывать бежать да всю немецкую полицию на уши ставить.
   - Ну, хорошо, что не поставил. Эти суки, молодняк фашистский, меня скрутили, руки связали да в машину запихали. Разоружили, из города вывезли и попинали немного. Да перед этим, в машине еще, пока не отъехали, они у меня все деньги вытащили какие были. Хорошо, что они ими, бабками моими, с гаштетом там же, на месте рассчитались. Сам видел, когда уже в машине сидел повязанный.
   - Лёха, половина бабок с меня, отдам, ты не переживай.
   - Да брось ты… Ну все, припомню им и это тоже. Они еще и за холокост мне ответят! Эти падлы чего придумали – в лесу один гансик, самый мелкий, на дерево влез, пистолет  к ветке подвесил, портупеей обвязал в два узла, так я потом еле распутал. Как я сам ещё на дерево заполз в таком состоянии. Замучился доставать. Эти, понятное дело, меня пометелили немного, прыгнули в машину и всё, ауфвидерзеен, а я пока пешком до города дочапал. Хреново мне, выпить бы чего, - рассказывая о своих злоключениях, Леха беспорядочно жестикулировал, возбужденно рассекал воздух своими руками. Будто бы пытался нащупать в окружающем пространстве вожделенный, так нужный ему сейчас стакан со шнапсом. Не находил себе успокоения, метался по тесной комнатке дежурного. Да, грамм сто пятьдесят ему в тот момент любой доктор прописал бы без размышлений.

      Опухшая половина Лехиного лица представляла из себя какой – то калейдоскоп всех цветов радуги, да еще и с оттенками. Без слёз не взглянешь, без смеха – тоже. Трагикомедию ходячую являл он собою мой друг.
   
      - Лёха, а ты коменданту завтра как докладывать будешь утром? С такой харей своей штрафной. Ты ему тут своим фингалом образцово-показательным все засветишь, как лучом от паровоза.
      - Бляха, главное пистолет с боеприпасами на месте, а морда лица – дело наживное. Может, замазать ее чем можно ? Чем бабы себя штукатурят перед б…ками?
      - Ну да, сейчас в роту писарю позвоню, он белую краску принесет, латексную, организуем тебе тут макияж, - съязвил я, после чего предложил дельное:
      - Иди – ка ты, Лёха, в общагу, скручивайся в три погибели, страдай для отвода глаз, а я тут сам доложу и объясню, что чем – то ты внезапно и сильно отравился, продолжать службу не можешь, обязанности дежурного я взял на себя, а помощником назначил местного сержанта. Фуражку с шишки снимать не буду, продержусь как - нибудь.
     - Прокатит, как  думаешь ?
     - Ты, главное, перед сном вроде как стакан водки с горстью соли накати, для верности легенды. У меня отец так всегда лечится, когда с животом чего случится. Проверенное средство.
      - Да понял я, дружище, - поддакнул Леха, тяжело кивая тяжелой своей головой, но все же осознавая произносимое мной, - все ясно, с меня причитаться будет!
     - Ну, не без этого, но это потом, сейчас фуражку козырьком пониже надвинь и огородами дуй в полк. Ты только через КПП не ходи, засветишься. Дырки в заборе сам знаешь. Ну, и проставляться друг другу будем вместе, всё – таки я тому фрицу первым в ухо зарядил.
     - Ну уж про дырки мог бы и не говорить, не дурак я. Даже рад, что у нас с тобой, Стёпыч, так вышло. Давно здесь служу и вот в душе прямо чесалось начистить кому – нибудь из этих рыло. Сам понимаешь, мне могендовид бабушкин грудь жжет, память о блокаде опять же… будто что – то в генах засело. Даже весело было  – достойно мы с тобой в драке постояли, как под Москвой и Сталинградом, не уронили памяти. Так что и не возражай – я первым проставляюсь.
     -  Ты это вообще зря, Леха, парни-то немецкие  молодые совсем, причём они и война прошлая?
     - Ну, им только волю дай, враз всё повторят. Вот мы отсюда скоро уходим, так помяни мое слово – разбушлатятся парняги без надзора, ох, разбушлатятся очень скоро, опять всю Европу раком поставят.
     -  Так надо будет – вернёмся. Всё – таки мы три раза уже Берлин брали, а они Москву – ни разу.
     - Да если так, то я на первой самоходке своего дивизиона с красным флагом в руках туда въеду. Отвечаю ! Ладно, пойду я потихоньку.
     - Давай, Лёха, вали, нормально всё будет. Ты только башку свою раненую чем – нибудь обмотай или под простыню заползи, не отсвечивай. Скрючься, от санчасти отказывайся, типа народные средства спасут. Держись. Мало ли, навестить тебя кто захочет после моего доклада коменданту. Начальник паники точно прибежит, когда утром узнает обстановку.
   
     «Начальником паники» мы звали нашего командира батальона, высокого и стройного подполковника Баранаускаса, красивого литовца средних лет с ранней сединой, уже пробивавшейся через его строгую, аккуратную армейскую прическу.  Человек исключительной личной деликатности, он всё – таки не был создан для командования пехотным батальоном. Слишком мягок что ли, но при этом Баранауксак обладал высочайшей ответственностью за всё вокруг него происходящее. Страшно требовательный к себе, все дела батальонные он воспринимал избыточно тревожно. За что и удостоился от нас такого вот забавного прозвища.

      - Да уж, - согласился Леха, - этот точно сразу примчится. Хрен с ним, спящим притворюсь, морду спрячу, калачиком свернусь. Денёк поваляюсь, а там уже придумаю чего – нибудь, мало ли – по нужде захотел, да вдруг внезапно ослаб, упал, глазом об стол ударился. Всякое ведь в жизни бывает…
    
      Ушел Лёха, а мне довелось наконец – то снять фуражку и позволить себе хоть немного расслабиться. Стрелки часов перевалили за отметку в два часа ночи, комендант ожидался где – то к восьми утра. Телефон молчал, вокруг царили мир и покой. Спать хотелось так, что хоть спички в веки вставляй, всё напряжение минувшего вечера, душевная встряска не могли не оставить следов.
   
       Трудной была эта ночь, только кофе и спасал, да ещё короткие прогулки по городку. В 8.00, собравшись я силами, я чётко доложил коменданту обстановку.  Товарищ майор внезапную болезнь дежурного воспринял нормально. Мол, все живые люди, всякое случается. Дело сделано, теперь лишь бы Лёха там, в общаге, не прокололся и не «раскололся» спьяну…
   
       Вечером, сдав дежурство, я навестил Лёху, который к тому времени уже отошел от всех потрясений. Друг мой был немного поддавши, весел и вполне собой доволен. На мой вопрос о том, как, мол, оно ничего, друг, навещал тебя кто, обстоятельствами недуга твоего интересовался, Леха радостно ответил:
   
     - Да, Степыч, мы с тобой как в воду глядели. Наш «начальник паники» забегал, ну а я отвернулся, в подушку зарылся, похрапел для порядка. Андрюха, сосед мой по комнате растрепал  по общаге что надо, так что дежурная командиру слово в слово передала. Вроде ничего, прокатило.
     - Чего делать дальше будешь ?
     - Завтра ещё поваляюсь, замажу глаз чем могу, а уж послезавтра обязательно на службу. Иначе бока отлежу. Наплету комбату cказку. Эка невидаль – глаз подбитый, - весело щебетал Леха, - ну действительно, встал ночью по нужде пошел, споткнулся в темноте о тапочки,  упал, ударился о косяк шкафа, с кем не бывает ? Да слеплю я горбатого, не переживай, Степыч!
 
     История эта на самом деле получила вполне благополучное завершение. Над другом моим немного посмеялись, но в его версию о падении на  предмет комнатного интерьера в пьяном угаре никто, конечно же, не поверил. Все знали о том, какой Леха великий ходок по части женского пола. Так что вывод все сделали однозначный, фривольный. Мол не поделил товарищ старший лейтенант с кем-нибудь медсестру из армейского госпиталя. Они, девахи те,  наперечет ведь у нас были, по несколько страждущих претендентов на каждую приходилось. Ну, как в песне у барда Новикова: «Он, конечно, будет битый, здесь на баб особый спрос. На него глядит сердито лейтенант-молокосос». Вот и утвердился полковой народ во мнении, что нашелся такой «лейтенант-молокосос», оприходовал Леху на почве ревности и сопутствующей ей личной неприязни.  Да Лёха и не возражал, хотя эта версия сильно задевала его самолюбие. Он все-таки все детство занятиям боксом посвятил, а тут ему, получается, рыло начистили. Но ради дела наступил Леха на горло своей гордыне. Главное, что обошлось без серьезного «залёта» по службе, а морда что, дело наживное,  сама по себе зажила в отведённый природой срок.
    
         Правда, через пару месяцев полковой народ всё - таки узнал об истинной причине Лёхиной травмы. Друг Петя ли спьяну кому проболтался (мы с Лехой ему как постоянному партнеру по преферансу историю нашу все-таки по большому секрету поведали), сосед ли по общежитию где ляпнул, не подумав, либо сам Леха не сдержал при случае язык – Бог весть. Главное, что к тому времени эпизод  уже был «заигран», так что старшему лейтенанту Гольцману это знание никаким боком не вышло. Если не считать ехидных подначек от друзей и начальников. Да и те скоро сошли на нет. Сложная полковая жизнь не уставала подбрасывать иные поводы для чесания языков.

      Вторая история приключилась незадолго до вывода нашего полка из Германии.  Мы как-то вечером собрались в одной из комнат всей нашей дружной общажной компанией. В меру выпивали, что-то отмечали, видеоклипами любовались. Внезапно поддавший Леха вспомнил о том, что среди благости мироздания существует такое мерзкое явление, как начальник продовольственной службы полка, старший лейтенант Гена Иванов. Скользкая и своекорыстная личность по прозвищу Плюшкин.
    
       Его, начпрода, терпеть не могли в полку.   Куркулем он был, кулаком недобитым каким-то. Упырюге этому и тридцати еще не исполнилось, а выглядел он как какой-то уже весьма потертый жизнью, пожухлый дядя в возрасте далеко за сорок. Плешивый, перхотный, бесформенный, неуклюжий, сморщенный. Да еще и дурно пахнувший, как нам казалось. То ли на шампуне экономил, то ли мы сами  придумали себе этот его мерзкий запах. Будто бы преломили в воображении гниль внутренней сути Плюшкина на его внешнее восприятие...
      
       Существовал Гена в своей комнате особняком, компаний никогда не поддерживал, от общения уклонялся. Таких антиобщественных типов вообще нигде не любят, а Плюшкин, помимо этого, был еще и неимоверным стяжателем и сребролюбцем. Он ничего себе не покупал, только без устали копил марки, не гнушаясь и пфеннингами. Будто бы свято выполнял завет отца незабвенного гоголевского Павла Ивановичу Чичикова: «…с товарищами не водись… не угощай и не потчевай никого, а веди себя лучше так, чтобы тебя угощали, а больше всего береги и копи копейку. Товарищ или приятель тебя надует и в беде первый тебя выдаст, а копейка не выдаст, в какой бы беде ты не был. Все сделаешь и все прошибешь на свете копейкой». Вот Гена, отродясь не читавший ничего, кроме складских ведомостей, сам, по наитию душонки своей мелкой, соблюдал все эти заветы… Причем неукоснительно.
   
       Все в полку знали или догадывались, что начпрод под руководством зампотыла полка проворачивал какие-то гешефты да шахер-махеры с полковым продовольствием. Контактировал с близлежащими немецкими магазинами. Менял скопившуюся басурманскую «просрочку» на нашу тушенку, мясные туши, яйца  да прочие годные к употреблению продукты. Просрочка вместо качественных продуктов шла в котловое довольствие бойцам, «навар» от такого обмена рассовывался по разным карманам полковых начальников. Строгому замполиту полка посыльный боец с продовольственного склада еженедельно носил большие «продуктовые наборы». Весомым довеском к полагающемуся продовольственному пайку. Потому что когда рот даже самого принципиального начальника набит вкусной едой, его языку  уже не до лишних вопросов.  Так что все полковые начальники пользовались Гениной увертливостью, вкушали от благ, не задаваясь разными ненужными вопросами. 
   
       Ему бы, начпроду, при таких раскладах просто жить и не горевать, судьбу не испытывать, сущности без нужды не умножать. Складывать копейку к копейке, деньги к деньгам. Да разве же знают меру руки загребущие? Так что Гена ухитрялся еще и спекулировать продуктами со склада, продавая их втридорога своим же соседям по общежитию. Маркитанил он вечерами и ночами, когда голодный общажный люд возвращался в неурочное время с полевых занятий, а магазины уже закрыты… а есть молодым организмам хочется всегда… а беспечность молодости отвергает заботы о хлебе насущном заранее. Не водилось в тумбочках  у ребят припасов, «заныканных» на «черный день».  Голод не тетка, вот и шли они, голодранцы, любое время суток в комнату начпрода. Приобретали там себе яйца, тушенку, макароны, масло, хлеб, сахарок… По тройной, а то и пятерной цене от магазинной отпускал Гена свои закрома. Которые перед этим он без всяких стеснений списывал как усушку и утруску с военного продсклада. Замещая что можно немецкой просрочкой, а что нельзя – свежим котловым воздухом. То есть уменьшением норм выдачи со склада в варочный цех столовой. Потому что испокон тыловики наши так воспитаны: солдат  не волк, от недоеда на Луну выть не будет, небось все перетерпит, авось не возропщет…
 
        В общем, все что плохо лежало в окрестностях, в какие дотягивалась стяжающая длань Плюшкина, он грёб под себя. Каждый пфеннинг выгадывал в личную мошну. Почти ничего себе не покупал, только копил деньги да чах над своим златом, как тот Кащей.
      
       Нас от такого подлого существования этой «твари дрожащей» по - настоящему воротило с души…
 
       Вот Леха и взъелся в тот вечер:
 
        - Мужики, - спросил он ни с того, ни с сего, - а чего этот хомяк Плюшкин сидит в норе своей спокойно? Может, налить ему предложим?
        - Cоскучился по нему что ли ? - рассмеялся я, - или воздух у нас тут без этого мудилы слишком свежий?
        - Да чего-то вспомнилось, - ответил Леха сумрачным голосом, изрядно нагруженным шнапсом, - вспомнил, как он мне три дня назад яйца на яичницу продал по три марки за  каждое! Когда я ночью с погрузки эшелона вернулся. Три марки, бляха-муха, а им же красная цена в магазине двадцать пфеннингов штука! Вот как это ? В 15 раз дороже ! Да еще недоволен был, сволочуга, ворчал, что бужу его ночью, а он меня, выходит, спасает от голодной смерти. Когда спросил его – а как насчет совести вообще, так он, пидор, отвечает: не хочешь по три марки, так и ходи голодный. Ну и как я голодным то буду ходить, когда с утра ничего не ел и закусить нечем было? Это же морда ж....кая настоящая, Плюшкин этот!
 
        Из уст чистокровного еврея Лехи такой выпад в отношении русского парня Гены Иванова звучал весьма символично. Воистину – бить следует не по паспорту, а по богопротивной роже. Богопротивность личности никак не зависит от ее этнического происхождения…
   
       - Вот если бы подо мной был целый полковой продсклад, - не унимался Леха в своем митинговании, - мужики, отвечаю – вы бы тут все просто как сыр в масле катались и никогда бы не голодали, копейки бы себе не взял с вас, а этот ублюдок… Короче, вы как хотите, а я пойду этому упырюге харю рихтовать.
   
        Мой друг не кривил душой, не лукавил, и все знали, что он  ради товарища готов был снять с себя последнюю рубашку.  Так что останавливать Леху никто и не пытался. Понимали, что  тщетно это. Раз уж Леха чего решил – никто не в силах переиначить непреклонность его намерений. Так что даже дверь комнаты Плюшкина не пробовала сопротивляться Лехиному гневу. Вынес он ее одним нажатием своего крепкого плеча... 
   
        Плюшкин, мирно посапывавший в то время в своей кровати, и понять-то ничего толком не успел. Только поднял он сонную свою рожу и, водя мутным, осоловелым взглядом, начал испуганно всматриваться в полутемноту комнаты, освещаемой в тот момент одним лишь тусклым коридорным светом через напрочь выставленный  дневной проем.
   
        К кровати Гены Леха подошел вальяжно, неторопливо. Зачем-то погладил хлопающего глазами Плюшкина по лысине и со зловеще - томным мурлыканием в голосе проговорил:

       - Ну что, вставай, лысый член (привожу, естественно, синоним употребленного Лехой слова). Пора, брат, пора тебе свое огрести.
   
       Плюшкину, дураку, смириться бы с судьбой, осознать всю гнилостность своей сути и признать свои бесчисленные вины. Покаяться, предложить проставиться общажному коллективу закуской из закромов продсклада. Которые лежали тут же, в комнате, аккуратно уложенные штабелями, заботливо укрытые плащ-палатками. Глядишь, и  завершилось бы все дело всего лишь назидательными увещеваниями товарищей…
       
       Но Гена по скудоумию своему вдруг решил, что ребята пришли его раскулачивать. Причем подчистую, до последней корочки хлеба. Он диким зверюгой бросился на защиту своего натыренного добра. Вскочил, оттолкнул Леху и внезапным, молниеносным движением выхватил из-под матраса обрезок металлической трубы. Будто бы давно ждал прихода таких вот, не очень трезвых ночных гостей.
      
       Весьма легкомысленным и опрометчивым был сей поступок полкового мироеда. Кого-кого, а Леху смутить всего лишь палкой, пусть и железной…
      
       Несколько мгновений спустя Гена приземлился на свою кровать. Упал он вниз своим хорошо «обработанным» лицом. Оглоушенный, дезориентированный, с головой, кружащейся как на карусели. Резкие, крепкие хуки получились у Лехи. Ленинградская детско-юношеская спортивная школа бокса за плечами, то дело нешуточное.
      
       Оглядев поверженного скопидома с нескрываемым презрением на лице, Леха поднял металлический обрезок, который Плюшкин выронил во время полета на кровать. Повертел железяку в руках, задумался на несколько мгновений. Затем не очень сильно, но все же ощутимо, как розгой, приложился тем «орудием возмездия» к филейной части покаранного мироеда. Пожелав ему на прощание:
   
      - Чтоб тебе, утырок, все наши выкруженные марки колом  поперек  задницы в сортире встали!
   
      Поверженный Плюшкин, разумеется, тут же побежал к дежурному по полку. Жаловаться и наслезничать. Поутру командир полка учинил соответствующие розыски с дознаниями. Привлекли всех участников общажной  «тайной вечери», окончившейся «избиением младенца» Гены Иванова. Но что уже мог товарищ полковник  сделать тем, кто в прямом смысле слова «сидел на чемоданах», готовясь уехать в родные края? Надо мной одним только угроза и нависла. Потому что командир попытался было отставить мой перевод в другую часть. Но Бог миловал, а начальник строевой части за пять бутылок водки тайком выдал мне все нужные документы с предписанием о срочном убытии в другую часть. Дворами да огородами я из полка улизнул, «аки тать в нощи». Будто сказочный колобок ушел от «дедушки» командира, имея на руках все бумаги, безукоризненно выправленные строевой частью …
      
        После этого я еще пару раз навестил свой прежний полк. Лёха остался до конца верным самому себе. Перед окончательным выездом из Германии он пропил последнее и единственное, что было им куплено за границей – дешёвый корейский видеоплейер. Даже эту немудрёную вещицу Леха приобрел каким – то чудом. Да и то только потому ухитрился приобрести ее, что денег на покупку одолжил у общажного народонаселения. Для того лишь, чтобы хоть что – то привезти из Германии. Не с пустыми же руками после трех лет службы за границей домой возвращаться…
   
        Но не сложилось даже такой малости, не судьба была Лёхиному плейеру дожить до светлых дней выезда в Ленинград.  Пока не вернул все долги до последнего пфеннинга, Леха значительно ограничил себя в загулах. Потому что по нравственной сути своей не мог Леха не вернуть взятое взаймы, иначе бы он просто застрелился. Но сразу же после того, как последняя марка долга была возвращена кредиторам и его вынужденный пост завершился, Леха на радостях избавления от всех обязательств пропил и тот видеоплеер. Ненужную в общему-то ему вещицу. На выручку от проданной видеоигрушки угощал старший лейтенант Гольцман общагу широко. Два дня море разливанное с шумящим по берегу камышом в его комнате бурлило. Не мог он иначе. По складу широкой своей, настоящей русской души хотел Леха на прощание в память свою вместить всех, с кем его свела судьба на немецкой земле. На всю оставшуюся жизнь запомнить своих ребят.
    
         Так что как с одним потрёпанным чемоданом приехал Леха в Германию, так с ним же и уехал, уверяя при этом себя и окружающих в том, что раз не был никогда сребролюбцем, то и становиться им не следует.  Довелось и мне тогда, напоследок, посидеть в большой компании вместе с Лехой. Послушать его шикарное а-капелло. Как же все-таки душевно он исполнял песни про Муромскую дорожку, русский мороз и черного ворона над головой!
      
         Увидеться с Лехой после Германии мне так и не удалось. Пока дослуживал в Германии, еще переписывались, а потом, как мой полк на Урал в чистое поле выбросили, все и оборвалось. Следы друга не обнаруживались и годы спустя, когда появились все эти сети, разные «одноклассники-контакты-фейсбуки». Никто из общих знакомых тоже ничего о Лехе не ведал. Кто-то, правда, говорил, не утверждая на сто процентов, что по слухам сложил мой друг свою развеселую голову в первую же чеченскую войну, случившуюся аккурат через два года после Германии. Зная Леху, я этому не удивился бы. Он из тех, что в бою будет руководить бойцами только своим личным примером…
   
        Но как бы ни сложилась его судьба, я и сейчас, годы говорю спустя говорю ему – Леха, друг, на этой ли ты планете еще или уже в лучшем из миров… все едино… Спасибо судьбе, свела она нас с тобой, пусть даже и не на долгое время.  Многое я понял и многому научился, глядя на тебя. Ничего не случается зря. Еще увидимся мы с тобой в каком-то ином, лучшем, в одном из множества миров Вселенной, в бесконечном течении вечной жизни. Вспоминаю его и в очередной раз убеждаюсь - Господь не играет в кости! Ничего не делает просто так, понапрасну. Всевышний по – настоящему раскрашивает мир в миллионы занятных цветовых оттенков и искренне смеётся над устоявшимися людскими стереотипами.
 
         Лехаим, Леха!...
 

• Вариант российского 100% плагиата этой песни называется «Беспечный Ангел». Сплагиачен группой «Ария».