Глава 8 Испытание

Её разбудили до рассвета.

Жрица вошла тихо, без слов — поставила у ложа чашу с водой, подождала, пока Милана умоется, и протянула простое белое платье, без украшений, без воротника со скарабеем. Только тонкая льняная ткань, перевязанная на талии шнуром.

— А амулет? — спросила Милана.

Жрица покачала головой и впервые сказала что-то:

— В святилище входят без даров богов. Только с тем, что внутри.

Милана сняла воротник, положила на ложе рядом со скарабеем из кармана гидрокостюма — тем, маленьким, что подарил старик на рынке. Два амулета лежали рядом — старый и древний, голубой и золотой, как два конца одной нити.

Она вышла в коридор.

Небо за узкими окнами было ещё тёмным — глубокого синего цвета, с последними звёздами, бледнеющими у горизонта. Воздух был прохладным — насколько может быть прохладным египетский воздух, то есть едва заметно мягче, чем днём.

У входа в главный зал её ждал Небвер — и не только он.

Хоремхеб стоял в стороне, у колонны, в той же простой одежде воина. Не подошёл, не заговорил — просто смотрел, как она идёт через зал, с тем же изучающим выражением, что и накануне.

— Ты пришёл, — сказала Милана, проходя мимо.

— Я сказал, что приду.

— Зачем тебе это? Если ты не веришь?

Он помолчал секунду.

— Если ты обманщица, — сказал он тихо, — я хочу увидеть это своими глазами. А если нет... — Он не закончил.

— А если нет?

— Тогда тем более хочу увидеть, — сказал он и отвёл взгляд первым.

Небвер, наблюдавший этот разговор с тенью улыбки, которую быстро спрятал, сделал жест рукой.

— Время, — сказал он. — Идём.

Святилище находилось в самом сердце храма — за тремя дверями, за тремя залами, всё глубже и темнее, всё гуще запах смолы и старого камня. Последняя дверь была низкой — даже Милане пришлось пригнуться, — и за ней была абсолютная темнота.

— Что я должна делать? — спросила она у входа.

— Войти, — сказал Небвер. — И не бояться того, что увидишь. Видение покажет тебе правду — твою собственную правду. Не каждый готов её увидеть.

— А если я не выйду?

Небвер посмотрел на неё с тем выражением, которое уже стало знакомым — спокойным, но не лишённым сочувствия.

— Значит, пророчество ошиблось, — сказал он просто. — Боги тоже иногда ошибаются в людях. Хотя редко.

Это не было обещанием безопасности. Это было честностью — и за эту честность Милана почему-то была благодарна.

Она оглянулась.

Хоремхеб стоял в нескольких шагах, скрестив руки, и смотрел прямо на неё. Не отворачиваясь.

Милана сделала шаг в темноту.

Дверь за ней закрылась — не со стуком, а тихо, словно вода закрылась над головой.

Темнота была абсолютной.

Не та темнота, к которой привыкают глаза через минуту — естественная, плотная, без единого источника света. Милана стояла неподвижно, дышала медленно, и сердце билось громко, гулко, как в пустом доме.

— Эй, — сказала она в темноту, просто чтобы услышать собственный голос. — Я здесь.

Ответа не было.

А потом темнота впереди — не вспыхнула, а как-то медленно растворилась, как растворяется чернота воды, когда в неё опускают лампу. Появился свет — золотой, тёплый, тот самый, что она видела в расщелине рифа.

И в этом свете — лицо.

Сначала размытое, потом всё более чёткое. Мужское лицо — не Хоремхеб, кто-то другой. Старше, спокойнее, с чертами, в которых проступала та же неуловимая, нездешняя древность, что у незнакомца с курорта.

Это он, — поняла Милана. — Тот, кто следил за мной у моря.

Только здесь, в этом свете, он не прятался и не исчезал. Он смотрел прямо, и в его глазах было что-то, что заставило её замереть — не страх, а узнавание такой глубины, что от него заболело где-то внутри, в месте, у которого нет названия.

— Кто ты? — спросила она.

Голос ответил:

— Не время для имён. Время для правды.

— Какой правды?

— Ты боишься, что не справишься. Ты боишься, что всё это — безумие, и ты сходишь с ума на дне Красного моря, пока твоё тело лежит где-то на рифе. Ты боишься полюбить здесь, потому что знаешь, что придётся уйти. И больше всего ты боишься, что захочешь остаться.

Милана молчала.

Это была правда — точная, неприятная, обнажённая до костей. Всё то, что она сама себе не говорила вслух четыре дня на курорте и теперь, наверное, никогда бы не призналась — здесь, в темноте, было сказано без обиняков.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Это правда. Что дальше?

— Дальше — ты решаешь, бояться этого или жить с этим. Страх не уходит. Просто перестаёт быть главным.

Свет начал меркнуть.

— Подожди, — сказала Милана быстро. — Я тебя знаю. Я видела тебя там, на берегу моря. Кто ты?

Лицо — в последний раз, ясно, отчётливо — улыбнулось. Не радостно. Устало.

Так улыбаются люди, которые слишком долго шли к встрече и вдруг поняли, что она действительно состоялась.

— Вспомни, — сказал голос. — Просто вспомни.

Свет погас.

Темнота вернулась — но в этот раз не пугающая. Просто темнота, обычная, физическая, в которой можно дышать и ждать.

Милана нащупала дверь рукой и толкнула её.

Она вышла на свет — настоящий, утренний, бьющий прямо в глаза после темноты святилища — и зажмурилась.

Когда глаза привыкли, она увидела зал.

Все стояли неподвижно. Небвер — с выражением сдержанного облегчения. Жрецы — несколько человек, появившихся, видимо, пока она была внутри — смотрели с открытым изумлением, как будто увидели то, во что до конца не верили, даже зная пророчество.

И Хоремхеб.

Он стоял там же, где она его оставила. Но лицо у него было другим — скепсиса в нём почти не осталось, его сменило что-то более сложное: не вера в богов, но что-то похожее на признание факта, который нельзя больше отрицать.

— Сколько я была там? — спросила Милана, обращаясь к Небверу.

— С рассвета до полудня, — сказал он.

— Что? — Милана посмотрела на свет, льющийся в окна. — Мне показалось — минута, не больше.

— Время в святилище течёт иначе, — сказал Небвер. — Это нормально. Это значит, что видение было настоящим, а не просто темнотой. — Он подошёл ближе, посмотрел на неё внимательно. — Что ты видела?

Милана посмотрела на него.

— Это останется при мне, — сказала она.

Небвер не настаивал. Только кивнул — с уважением, как человек, который понимает границы.

— Тогда пророчество подтверждено, — сказал он, повернувшись к остальным жрецам. — Жрица вошла и вышла. Боги её приняли.

Жрецы склонили головы — на этот раз без той первоначальной торжественности, а с чем-то более тихим и личным, похожим на благодарность.

Хоремхеб подошёл, когда остальные начали расходиться.

— Ну? — спросила Милана. — Теперь ты веришь?

Он смотрел на неё долго — внимательно, без прежнего недоверия, но и без того благоговения, с которым на неё смотрели жрецы. Что-то третье. Что-то, для чего пока не было слов ни у него, ни у неё.

— Я верю, что ты вошла в темноту, где, по слухам, чужаки не выживают, — сказал он. — И вышла. Этого достаточно, чтобы я перестал считать тебя обманщицей.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Это лучший ответ, который у меня есть сейчас, — сказал он. И, помолчав, добавил: — Что ты видела там? Не для жрецов. Для себя.

Милана посмотрела на него.

— Лицо, — сказала она тихо. — Человека, которого, кажется, знаю очень давно. Хотя мы не встречались.

Что-то дрогнуло в лице Хоремхеба — едва заметно, но Милана это увидела.

— У нас в Египте есть пословица, — сказал он. — «Что было до Нила, помнит только сам Нил».

— Что это значит?

— Что некоторые вещи древнее памяти. — Он посмотрел на неё прямо. — Идём. Тебя ждёт мой отец.

— Фараон?

— Фараон, — подтвердил Хоремхеб с лёгкой иронией в голосе. — Постарайся не упоминать про обманщиков. Двор это не любит.

Он первым пошёл к выходу.

Милана на секунду задержалась, глядя на низкую дверь святилища, из которой только что вышла.

Вспомни, — сказал голос.

Она пока не помнила. Но что-то внутри, очень тихо, уже начинало шевелиться — как первая рябь на воде перед тем, как поднимется волна.

Она пошла за Хоремхебом.