Тайна Раскольникова. Фанфик

                Родион стоял, поворотясь к Соне сутулой  худой спиной. Изможденный, в грязной половинчатой куртке, с бритой головой, он все же не выглядел сломленным и покоренным. Какая-то непонятная, чудовищная тайна, казалось, приподнимала его над серой обыденностью каторжного существования, не давая смешаться с общим настроем. Соня странным образом ощущала его потребность высказаться, выплеснуть эту ужасную тайну, не позволявшую ему принять судьбу и очистить душу раскаянием, но не решалась сама спросить его и тем нарушить этого приготовления к исповеди. Сегодня же он был особенно нервен, натянут струной, сегодня же его состояние непременно должно было прорваться наружу. Соня ждала и боялась этого чрезвычайно. Поэтому, услышав его хриплый простуженный голос, она встала со скамьи и покорно склонила светлую голову, словно готовясь выслушать приговор в суде.

                Раскольников же, не поворачиваясь, заговорил зло и даже грубо:

- Соня, а знаешь ли ты, что чувствует человек, познавший падение своей души в самые темные глубины, в самые низкие и подлые ее ямы, полные греховных нечистот? – костлявая израненная рука Родиона с длинными грязными пальцами, потянулась вверх по слизкой стене, за ней, глухо позвякивая, ползла черная смолянистая цепь. Вдруг рука остановилась, сжалась в кулак, - Не знаешь?!

                Вот оно! Вот оно – сейчас он скажет, и Соня узнает его главную тайну, страшную, страшнее всего, что знала она о нем – страшнее убийства, страшнее презрения его к человечеству, страшнее безбожия его! Как жить ей потом с этой тайной, как любить после всего, что он сейчас скажет? Соне захотелось оглохнуть, заснуть, умереть вдруг, лишь бы остановить его! Да как можно остановить? Да разве смеет она теперь отступиться? Разве этого ему надо от нее? Одно только дОлжно – быть с ним, выслушать, разделить любую тайну, любой позор, шагнуть за ним хоть в пропасть.
 
               Раскольников оглянулся, посмотрел на Сонино побелевшее лицо и вдруг отчетливо понял, как тяжело ей сейчас, но сдерживать своего одушевления более не мог. Он продолжал говорить, несколько уже смягчив свой голос:

- Соня, ты не можешь этого знать, бедная моя Соня. Душа твоя осталась чистой, нетронутой грязью, в которой извалялось твое тело. В том и разница между нами. Моя душа чернее самой мерзкой больной плоти, она гниет, разлагается и смердит на версту вокруг. И что же ты думаешь – от чего это? Ты думаешь, от того, что я осознал содеянное мною? Ты думаешь - от ужаса перед карой господней, перед своим преступлением той черты, за которую человеку не велено, не разрешено заступать? Ты думаешь, я все вижу ночами свой топор, тот самый, щербатый, с зазубренным древком, вижу черную кровь, обтекающую сапоги, вижу стекленеющий глаз старухи? Ты полагаешь, мне жаль эти две загубленные человеческие жизни, которыми я распорядился, посчитав себя вправе сделать это? Ты думаешь, мне их жаль? Думаешь, я бы не сделал этого вновь? Ты считаешь, раскаяние терзает меня бешеным псом?

            Раскольников прижался пылающей щекой к холодной каменной стене, и Соня увидела его глаз – вытаращенный, с красными опухшими веками. Потрескавшиеся белые губы дергались. Он ударил кулаком по стене, отчего глухо звякнули кандалы. Соня отшатнулась в ужасе - да не безумие ли это? Бедный мой, бедный! Она в порыве протянула к нему руки, но он снова отвернулся к стене и быстро заговорил:

- Так знай же Соня, чистая, светлая, святая Соня, что я был бы счастливейшим человеком, если бы все это именно так и было! О, как бы хорошо, как бы легко мне стало, если бы все так и было! Суд людской, суд божий, суд собственный - раскаяние и наказание за содеянное – все просто, все ясно.
 
- Родион! Хватит! Ты угробишь себя! Невозможно так терзаться, оставь Господу вершить расправу над душами человеческими! – Соня схватилась за голову, зарыдала в голос.
 
- Ах Соня, ты же ничего не знаешь, ты же думаешь, я мучаюсь, что убил?!

Раскольников рывком развернулся, запрокинул голову, черный кадык с сипением заходил вверх-вниз по длинной серой шее. Наконец, он справился с судорожными рыданьями, опустил голову и произнес, выделяя каждое слово:

- Я НЕ УБИВАЛ.

Соня качнулась вперед, прижала руки к груди:

- Что, Родюшка?

- Я не убивал, Соня. Ни старуху, ни сестру ее, - Раскольников говорил спокойно, отчего делалось еще страшнее, еще непонятнее сказанное им.

- Что ты, Родюшка, что ты, милый, ведь суд же, ведь признался ты…

Раскольников, громыхая цепями, бросился к Соне, упал на колени, уткнулся, словно дитя, в ее старый истрепанный зипун. Заговорил торопливо, взахлеб, как будто сердясь на кого-то:

- Ты, Соня, слушай меня, не перебивай. Я скажу тебе все, как было, и почему так вышло скажу…  Никому о том не сказывал, не открывал постыдную тайну эту, наимерзейшую. А теперь вижу – или разума лишусь, или сделаю что с собой, так хоть объяснюсь напоследок... Ты уж слушай, не перебивай. Пошел я тогда, как решился. Шел, да представлял – как, да что сделаю, все у меня было рассчитано, решено и даже отрепетировано. Сделался я как будто чужой, как со стороны все вижу. Помню, как вошел, как сказал старухе про заклад, как поворотилась она спиной ко мне, шкафчики отпирать свои стала. Тряпье на ее шее намотано. Косичка крысиная, гребенка роговая на затылке. Думаю еще – надо выше бить, над гребенкой, чтоб не потрескалась она. Вот сейчас, думаю, и надо бить, нельзя более ни одного мига терять. Нащупал топор, потянул. А он не идет из петли – в складках застрял. Я дергаю – не идет! Тут старуха поворотилась. Может, догадалась, не знаю, да только так на меня посмотрела. «Ты что там, батюшка, прячешь?» - говорит, а сама рукой костлявой ухватила себя за шею, словно бы защищаясь. Глаза ее – маленькие, вострые, а в них страх стоит, понимаешь, страх! Тут руки у меня дрожью пошли, ноги словно ватные, стоять не могу. Топор-то возьми, да и вывались, обухом грохнул об пол. Я вниз не смотрю, и она не глядит, глаза от моих отвести боится. Нагнуться, что ли, думаю, поднять топор-то? Да как под ее взглядом поднимать, да и бить как, в лоб? А она смотрит и говорит так тихо: «Окстись, батюшка, я околоточного кликну!» Мне в голову словно колокол ударил, вот-вот упаду. «Забыл, - говорю, - вещицу. Позже зайду. Кланяюсь», - сказал и вон оттуда бегом. На лестнице темно, столкнулся с одним, видел как-то его в К-м переулке, но имени не знаю. Большой, красномордый, с одышкой. Вот он, видать, и сделал дело.

Как узнал я, что дело сделано, пошел туда, на окна смотрел, все думал - как же этот мордатый смог, а я, стало быть, не смог. Во дворе соседнем куль нашел с вещами старухиными, а в них - кошель разодранный с кровью присохшей. Забрал все с собой, думал, пригодится, уже тогда замыслил, что пригодится. Мне важно было - как же так? Я же думал, что выше всех, что право имею, Соня, а не смог! Я  - не смог! А тот, другой - смог! Горячка одолела, в беспамятство вошел, сам не знал уже – делал я ЭТО или не делал. Сомневаться даже начал. Видел как наяву топор свой, кровь теплая руки забрызгала, ящик комода скособочило, не открывался никак, как кошель с тряпьем старухиным ухватил и побежал вон по лестнице темной мимо толстяка того. Так все видел, словно и вправду было. Шесть дней в себя не приходил. А как жар спал, очнулся, вспомнил все. И стыдно перед собой стало, что не смог я! Думал, готовился, пришел – и не смог! В последний момент не смог. Значит, тварь дрожащая? Значит, душой грех принял, а с телом не совладал. Слабый, бессильный, ничтожный гордец! Вот она мука-то – гордыня моя. Вот она мука-то! Да если б смог, если бы сделал, почитал бы себя выше остальных, гордился бы собой. После даже раскаиваться начал, жалеть, очищаться от греха. Но я не смог! Жалкий, ничтожный червь, негодный на сопротивленье. Вот где мука, Соня, вот где мука!
 
                Соня в ужасе смотрела на Раскольникова, не решаясь коснуться его головы. Она и верила, и не верила страшным его словам, никак не решаясь принять какую-либо сторону. И что же было хуже? Склонившись над самой его головой, прошептала:

- Роденька, зачем же ты на себя-то взял? Зачем сознался, коли не убивал?

          Раскольников поднял к ней измученное серое лицо. Вопрос ее горько его изумил:

- Как ты не понимаешь, Соня? Я скрыть хотел, что не смог. Раз уж следователь дознался, что я был там тогда, отпираться невозможно. А признаться, что был там, да не смог… это хуже, хуже, хуже. Злодей, не осиливший своего злодейства! Я ничтожнее, отвратительнее последнего каторжанина – он смог, а я – нет!  Он сделал ЭТО и получил за то наказание, расплатился. Я же – никчемный шут и вор. Убийца лжет, чтобы скрыть свое убийство, а вор - чтобы скрыть воровство. А мне что же делать, коли я убийство украл? Я не достоин даже наказанья! Я и наказание свое украл, сам себя на крючок поймал. Навечно я подвешен к этому крючку, не сорваться, вечно буду болтаться на нем. Все крадено – и преступление, и наказанье! 

         Раскольников, запрокинув голову, долго глядел на Соню, дожидаясь ответа, но она молчала. От неудобной позы, или от перенесенного уничижения, у него из носа черной струйкой пошла кровь, потекла, перечеркивая губы, растекаясь по подбородку чернильной кляксой. Темные провалившиеся глаза его закрылись, плечи поникли, худое изможденное тело опустилось на холодный каменный пол. Соня, почти ослепнув от слез, сама опустилась на колени, обхватила ладонями голову Родиона, бережно вытерла лицо его небольшим темным платочком и стала гладить колючую макушку, тихо приговаривая:

- Бог простит тебе, Роденька, и содеянное, и надуманное… простит и умысел злой, и гордыню твою… Ты доверься только… Бог простит, а Богородица дарует утешение... Бог простит, Роденька, простит, ты только доверься.

          Соня дрожала от нежности и жалости к этому несчастному измученному и такому родному ей человеку, за которым пошла бы не то что на каторгу, на эшафот бы пошла! Всю кровь свою отдала бы по капельке, только б утешить, исцелить его боль. Что же сделал с собой этот неразумный, гордый, но совестливый человек, преступивший в мыслях черту недозволенного и наказавший свое преступление самой мучительной и безжалостной  казнью - казнью над самим собой. Прижимая голову Родиона к себе, Соня баюкала и укачивала его, словно свое дитя, и была почти счастлива, чувствуя, как он нуждается в ее любви и защите.

          Раскольников же слушал простые слова ее, тихо плакал, целовал худые истрескавшиеся Сонины руки и так хотел, так старался поверить ей сейчас, потому как ясно понимал, что любовь и вера - есть последнее и единственное спасение для его изболевшейся, измученной грешной души.