Ведунья. Прощение

О, Боги, эти люди-человеки!

Как дети малые, неосторожно,
 
Играют тем, чего не могут знать.
 
А те, кто знают, их не могут удержать.
 
Нельзя быть выше собственных Богов.
 
А кто презрел такую высоту,
 
Погрузит мир в жестокость, злобу, нищету.

Повеет ветром перемен и тлена
 
И страх с тоской поселятся в сердцах.

И станет смрадный трупный запах смерти

Меж городов и деревень витать,

Исчезнет мир, покой и тишина.
 
Угаснет смех и счастье в людях.
 
Настанут скорбные, лихие времена…
 

– Эй ты! Божий человек! – оборвал напевную речь возмущённый крик, – Что за ересь ты тут несёшь!?
 
     Голос принадлежал варяжскому воину, который подбоченившись сидел верхом на вороном жеребце. Всадник грозно смотрел в сторону рыночной площади на тщедушного старичка в поношенной, заплата на заплате, рясе, подпоясанной простой верёвкой. Несколько человек горожан стояли рядом с ним, кто раскрыв рот, а кто насупив брови, и внимали его речам.

– Чи монах, чи нет? – пробормотал варяг*, одновременно приглядываясь к старику и удерживая нетерпеливого жеребца на месте.

– Возьмите этого скомороха*, – решившись, скомандовал воин, махнув рукой в сторону странника.

     Хмурые княжеские дружинники, до этого молчаливо взиравшие на происходящее, стали проталкиваться через начавшую было собираться толпу. Добравшись до старичка, они взяли его под руки и поволокли в сторону детинца*.

– А вы, люди посадские, чего стоите, уши развесили?! Слушаете кликуш всяких да сплетников, идите лучше по делам своим, – всадник повернул коня вслед за дружинниками, – Князь со всем сам разберётся!
               

       
– Княже, говорю тебе, народ мутил безбожник этот, ¬– возмущался варяг в княжеской горнице, – Говорил всякое, людей в тоску-печаль вгонял. Негоже это!

– Негоже, Рорик, негоже, – вздохнул князь, – Да только, сколько таких калик* перехожих по землям моим ходит?

– Вот и я говорю, поймать их всех надобно! – ярился воин, – Да в поруб*!

– Всех не переловишь, да и не с ними мне воевать надобно.
 
– Вон оно как…, – до варяга пока не доходил смысл сказанного князем.

– Калику этого в баню определи. Вели помыть, напоить, накормить, да спать положить. А поутру в чистое пусть оденут, обуют, в торбу еды положат, и отпустят на все четыре стороны.

– Как это? – удивился воин, – Я его зря ловил что ли?

– Не зря, Рорик, не зря, – князь подошёл к окну, посмотрел на хмурое серое небо, затянутое лохматыми тёмными тучами.

     Кое-где, в их недрах, были видны далёкие вспышки молний. Низкий, рокочущий звук, похожий на шёпот великана, надвигался на город. Порывы ветра то тут, то там поднимали вверх дорожную пыль. В воздухе резко похолодало и остро запахло свежестью и влагой. На город надвигалась гроза.

– Отдай мне его, княже, он у меня всё расскажет. И кто наущал его болтать всякое разное, и даже что мать его в утробе ему говорила. Всё вспомнит!

– Знаю, Рорик, как ты можешь из врага правду вызнать. Вот только калика этот не враг нам.
 
– Как это не враг? Смуту на площади сеял, против власти княжеской настраивал. Против тебя же, княже!

– Не по злому умыслу вещал он.
 
– Как же это?
 
– Мается мне, посланник он божий.
 
– О, как! А поведай-ка мне, княже, как ты сумел разглядеть его, понять, что посланник он, а не сеятель смуты, а? – с хитрым прищуром глаз спросил Рорик.
 
– Слова его уж больно на просьбу похожи, напутствие, что ли. Подсказку в них для себя вижу. На то, куда народ мой вести надобно. А для этого землю русскую в один кулак нужно собрать.
 
– Эвон, куда ты клонишь! – посерьёзнел Рорик.

– Да, Рорик. Слова, что старик этот мне сказал, до сих пор из головы не идут. Не его они были, а через него до нас, людей, достучаться хотят, – князь повернулся лицом к воину, – Понимаешь, глаза мои открылись на чаяния народа моего и тех, кто над нами. Думаю, настала пора очистить землю русскую от ярма* ордынского*. Созывай совет, решать будем, как русская земля дальше жить станет и мы на ней.

               
                * * *

– Мама, смотри! – девочка лет семи дёрнула за рукав женщину с большим горбовиком* за плечами, – Вон там! – показала она пальцем.

     Та обернулась и поначалу обмерла – из-за полуголого, сбросившего почти всю осеннюю листву куста, на них внимательно смотрели глаза какого-то существа небольшого роста. Оно было одето в тряпьё грязно-бурого цвета, а голову покрывало нечто вроде шапки из сухой травы и листьев.

– Стой! – мать хотела остановить дочь, но та уже медленно кралась в сторону куста, держа грабилку* впереди себя навроде ножа.
 
     Когда она была уже на расстоянии вытянутой руки от существа, то попыталась схватить его, но оно оказалось проворней и тяпнуло её зубами за палец. Девочка взвыла от боли, а существо отпустило ветку куста, которую держало одной то ли рукой, то ли лапой, и бросилось прочь. Опавшая листва, тронутая первыми морозцами, захрустела под его, то ли ногами, то ли копытцами.

– Лешак*! – перекрестилась женщина, успев подбежать к дочери, и прижала её к себе.

– Догоним?! – вопросительно посмотрела на неё девочка, смахнув выступившие на глазах слёзы.

– Что ты! – отмахнулась от неё мать, – Бедовая какая! Запутает, дороги назад не найдёшь! Сгинем в лесу!
 
– Не сгинем! – храбро шмыгнула носом дочь.

– Надо братика родить отцу твоему, – проворчала мать себе под нос, – Может тогда перестанет мальчишку из тебя воспитывать. И уже громче:

– Куда нам по лесу бегать за лешаками всякими. Горбовики здесь бросим? С ними много не набегаешь.

– Ага! – согласилась дочь, – Тяжёлые они, много клюковки набрали.

– Сдаётся мне, я знаю, где этот лесовичёк живёт, – уже окончательно успокоившись, задумчиво произнесла женщина.

– Где? – вскинулась девочка.

– Баяли бабы, будто пужал их в этих местах вот такой же лешачок, то криком нечеловеческим, то палка прилетит из леса. А ещё видали на ручье, возле ведуньиной* избушки, чи зверушку, чи живность какую. А наш-то как раз туды и побёг!

– Проверим?! – загорелись глаза у дочки.

– Вот бедовая! – вздохнула женщина, – Не проверим. Ближе подойдём – посмотрим. Только от меня на шаг не отходи, будь рядом!

– Ага! – обрадовалась девочка и потянула мать за руку.

– Алеся, подожди! Дай палец посмотрю!
 
     Но та продолжала упрямо тянуть её за собой в ту сторону, куда убежало существо.

     Солнце уже стало клониться к закату, когда ягодницы, скрываясь за поредевшей листвой, увидели то самое существо, что повстречалось им в лесу. Оно выбралось из покосившейся избушки, вросшей в берег ручья и, пошло к воде. На голове ничего не было надето и, судя по длинным тёмным волосам, это был всё-таки человек, девочка лет четырёх-пяти.
 
– Вот тебе и лешачок! – удивлённо прошептала мать.

     Путаясь у девочки в ногах, игриво нападая на её босые ступни, вместе с ней к ручью катился пушистый комок.
 
– Гляди, котёнок! – тихонько шепнула матери Алеся.

– Котёнок, да непростой, – пригляделась женщина – Вот те раз! Это ж рысёнок!
 
– Ага, ушки с кисточками! – Алеся во все глаза смотрела на происходящее у ручья.

     Тем временем девочка опустилась на колени и стала пить, набирая воду в ладошку. Рысёнок самостоятельно лакал воду рядом с ней. Затем, будто играясь, она стала плавно водить руками над водой, раскачиваясь всем телом из стороны в сторону. Мать с дочерью заворожённо смотрели на этот своеобразный танец, как вдруг она выхватила из ручья рыбину.
 
– Ничего себе! – изумилась Алеся.
 
     Рысёнок попытался вцепиться рыбе в хвост, но поскользнулся и упал. Девочка засмеялась, успокаивая, погладила его по голове. Затем зачерпнула воды берестяным туеском и вместе с уловом и жалобно мяукающим котёнком, снова скрылась под полуразрушенной крышей, покрытой толстым слоем мха.

– Копытцев нет у неё. Может, поймаем? – шёпотом спросила дочь у матери.

– Нельзя её трогать! Это, наверное, дочь старой ведуньи, вона как ловко рыбу удит, и…, – женщина помолчала, – Она с Богами знается. Нельзя её обижать, Боги такого не прощают. Помочь ей надо, а то зимы не переживёт. Малая ещё совсем…

– Ага, малая! – девочка обиженно подула на укушенный палец, – Кусается как большая!

– Ничего! До свадьбы заживёт, – усмехнулась мать, – Идём домой, доча. Надо успеть засветло. Ещё нужно бабам в деревне рассказать про неё. Вместе решим, что со всем этим делать.



     Изба Алесиных родителей гудела как растревоженный улей. Женский сход собрался в их избе, мужиков не приглашали. Говорили все по очереди, чтобы не было гвалта.

– Это дело не мужицкое, наше, бабоньки. Нам и решить надо всё по-людски, по-женски.

– Она взрослая не по годам, самостоятельная, умеет за себя постоять. Вона, Алеське палец чуть не оттяпала.

– Ведуньи сколько уже нет, а она выжила, значит, чем-то питается.

– Рыбу заговаривает ловко как, руками ловит. Рысь хоть и маленькая, но с ней живёт. Значит, слушаются звери её в лесу, да рыба в воде. Точно говорю, ведунья она с умениями своими.

– Огня не видно было? Сырую рыбу ест что ли?
 
– Мы так Ягу* вырастим у себя под боком. С Навью* да лесом якшаться будет, а от людей прятаться.
 
– В лес потом не зайдёшь и деток туда одних ни по ягоду, ни по грибы не отпустишь.

– Надо к себе её притянуть, чтобы к людям ближе была.

– Опять же, помощь от ведуньи большая, лечение.

– Глядишь, ей передались материны умения.
 
– Мы все будем присматривать, каждый день ходить к избушке её по очереди.

– Не дадим пропасть, человек всё же.
 
– Боги не простят, если не убережём послед ведуньи.

     Решили, что укушенная девочка должна жить с маленькой ведуньей всю зиму до самой весны.



– Почему я?! – возмутилась Алеся.

– Боги выбрали тебя, доча, – ответила мать, – Она тебя видела и к себе подпустила, значит, не побоялась.

– А кусалась тогда зачем? – недовольно буркнула девочка.

– А кто на неё с грабилкой наступал? – с ехидцей поинтересовалась мать.

     Алеся промолчала.

– Вот то-то и оно! – наставительно произнесла женщина, – Как ты к человеку, так и он к тебе.

     А саму терзали страхи и опасения. Отвести единственную дочь в лес и оставить там непонятно с кем? Это ж надо ещё на это решиться! А кто там может приходить к этой маленькой дикарке, с кем она дружбу водит и чем всё это кончится? Плохих мыслей лезло в голову больше, чем хороших и от этого всего сердце её было неспокойно.
 
     Муж насупился, но собрание женщин деревни решило, что лучше Алеси никого не найти на роль наставницы и помощницы для маленькой девочки из леса.
– Я к вам ходить стану, еду носить. Потихоньку надо, чтобы оттаяла малая, человеком стала. Условимся, где и когда встречаться будем. Поживёшь с ней немного, к тебе привыкнет, к речи человеческой.



     Мать встретилась с Алесей в условленном месте недалеко от избушки маленькой ведуньи. На груди у дочери на кожаном ремешке висел коготь рыси.

– Где это ты его взяла? – спросила мать.

– Малая подарила, – ответила девочка.

– Где она его взяла?

– Говорит, в ручье нашла.

– Она говорит?

– Ну, как говорит. Я понимаю, что она хочет сказать.

– Как это?

– Слова её сами в голове появляются.

– Вот значит как, – мать поджала губы, – Слава Богу! Чуть не опоздали.

– Куда не опоздали? – удивилась девочка.

– Никуда. Это я так, – мать перевела разговор, – Лучше расскажи ещё что-нибудь.

– Она сначала даже поцарапала меня этим когтём, когда я первый раз пришла к ней.

– Я помню, как ты на неё заругалась. Сначала обмерла со страху, когда ты закричала, а потом слышу, Алеся моя ругается, да так, что сразу понятно стало – толк из воспитания будет.

– Она ничего такая, – шмыгнула носом Алеся, – Котёнок как зашипит на меня, а она ему что то мякнула, он и успокоился, гладиться даёт и спит в ногах, не кусает. Смешной такой, молоко любит, а купаться не хочет, фыркает так смешно, ну точно как наш Васька.

– Надо подумать, – задумчиво произнесла женщина, – Как её из избушки выманить в лес что ли, чи ещё куда подальше.

– Зачем это? – насторожилась девочка.

– Да ты совсем лесная стала, – засмеялась мать, потрепав дочку по голове, – Избушку надо вашу поправить, да утеплить к зиме. Печку глянуть, да почистить. Неужели сама со всем справишься?

– А, ну если так, то пожалуйста, – успокоилась Алеся.

– Отец с мужиками придёт, всё сделает в лучшем виде, он у нас рукастый, – она невзначай коснулась живота, где по её приметам уже начинала теплиться ещё одна жизнь.

– Братик будет? – спросила дочка, ¬пытливо глядя матери в глаза.

– Какая ты приметливая, – удивилась мать, – Всего ничего пожила у будущей ведуньи, а уже сама ворожишь!
 
– Я то что! – оживилась девочка, – Что увижу, то и говорю, а вот эта мелкая умная не по годам! Много чего знает и умеет. Зато не знает то, что знаю я. Я её учу!

– С огнём разобрались? – спросила мать.

– Боялась поначалу, – засмеялась Алеся, – Но у меня не забалуешь! Учила, пока не научила. И разжигает, и раздувает, и дрова собирает. Зажарила ей рыбу, так она почти целиком сама всю съела, поняла как это вкусно! И печку я уже почистила.

– Умница моя, – улыбнулась мать, ласково погладив её по голове, – Надо ведунье имя придумать.

– У неё уже есть имя, – вскинулась девочка.

– Да? Какое же?

– Марыся!

– Это ты его ей придумала?

– Нет, оно в голове моей появилось, – ответила Алеся, – Я её так зову и она откликается.

– Марыся, значит, – повторила мать, размышляя над услышанным, – Это хорошо, что есть имя. Значит, лес не успел забрать её душу. Надо постараться сделать так, чтобы людское в ней возобладало.



                * * *

Ничто.
 
Клубящийся туман

Всё в серых,

Белых,

Чёрных

И безжизненных тонах.
               
Вдруг далеко внутри,

Какой-то проблеск,
 
Всполох света,

Как искра ночью от костра.
            
Она как будто приближалась
 
И с приближением росла.
               
Всё больше,

Больше,

Плавно превращаясь

В фигуру,

Сотканную светом

Из пламени небесного огня.

В фигуру Бога и Творца.

То был Сварог*,

Создатель Прави*.

– Я рад приветствовать вас здесь. Алатырь-камень* ждал давно такого сбора всех Богов, – пророкотало небо голосом Творца, ¬– Спасибо, что явились все сюда держать совет. Хочу, чтоб каждый молвил слово. За тех, кто верил в нас, за тех, кто перестал. Хочу услышать всех.

– Деяния людей грозят забвением нам всем, – сказал Перун*, лицом мрачнея, – Тогда исчезнем мы совсем.

Заколыхались тени мирозданья.

Качнулось небо над землёй.

Пошёл неясный гул и ропот.
 
Разом Боги все заговорили.

Раздались женские,

Мужские голоса.

И спорить стали о судьбе людей,
 
Что в Яви* пребывают.
 
Кто яростно и возмущённо,
 
Кто лишь ворчал,
 
Кто недовольно.

Но беспокойство проявили поголовно.

Все.

– Нельзя заставить реку времени быстрей бежать и только люди могут на неё влиять.

– Они нас предали, забыли веру предков!

– На наши капища давно дары нам не несут!

– Куда нести? Они их жгут!

– Святых позвали новых и Богов!

– Вот пусть и молят их, от них и помощь ждут.

– Корову, заплутавшую в лесу, не режут люди. Всем миром ищут и находят, и в дом ведут, и радуются, что нашли живой, – мягко произнесла женщина, сидевшая за прялкой. Из-под её пальцев струилась тонкая, невесомая нить. Она пульсировала, как живая, напоенная светом солнца.

– Так, может быть, они мудрее нас? – спросила она.

– Я думаю, что Пряха* также про собаку знает, что хозяина кусает. Её сначала бьют, потом из дома выгоняют.

– Но, люди всё ж не та собака, Чернобог*.

– И не корова, что пошла в лесу гулять.

– Угомонитесь! Мы не ругаться собрались.

– Люди, Семаргл*, бесполезные создания…

– Мы на них столько возлагали, брат, а они…, – удручённо вздохнул Велес*.

– От них нечего ждать, кроме вечных раздоров, измен и предательств.

– Нет, от них не будет толка…
 
– Их новый князь не так уж безнадёжен. О людях думает и мыслит наперёд. Чего мы всё-таки хотим? Им не сравняться с нами. Век у людей совсем недолог. А мы их судим по себе. Им воспитать успеть хотя бы собственных детей. Опять же, без ошибок даже мы не можем обойтись. Хотите всё судить, а надобно любить. Ведь без любви и вас самих могло бы и не быть. 

– Я с Ладой* соглашусь. Пусть князь попробует, его я знаю. И, если надо, пригляжу, – произнесла Мара*, красивая черноволосая девушка с бледным, будто выбеленным лицом. Она опиралась на посох, который скорее был древком какого-то особенного оружия. Его вершину венчал серпообразный клинок из серебристого металла.

– А, будет нужно, жатву душ я соберу, – строго улыбнулась она, холодно сверкнув серыми, почти бесцветными глазами и качнула посохом.

– Ну, значит, так тому и быть! – Сварог огладил золотую бороду. По его руке пробегали всполохи молний, словно вены были сотканы из них, грозя вот-вот сорваться с пальцев.

– Последний раз поможем людям. Пока мы живы, будут жить они. Но если зло и тьма возобладают в них, то будут сочтены и наши дни.

     И Боги согласились с ним, и каждый обещал помочь. В последний раз дать людям шанс.

     Сварог провёл рукой по Алатырь-камню и тот в ответ засиял ещё ярче, явив руны, запечатлевшие решение совета Богов.

               
               
                * * *

     Рорик и князь отделились от основного войска, идущего на соединение с остальными дружинами уездных князей, и направились к хижине ведуньи.

– Ну, что ты скажешь, Рорик? Ведьма она или нет?

– Да кто его знает, княже? У нас таких называют вёльвы*.

– Монахи с дьяком искали её. Не нашли.

– Чего искали то, сжечь хотели?

– Ну, почему сразу сжечь? Хотели ей монаха одного показать, вроде как бесноватого. На помощь надеялись. Разузнать хотели, что за бесы в него вселились. Думали, может, из духов стародавних.

– Она не всякому показывается. Особливо попам твоим. Знаешь ведь, как они со старыми богами поступают. Идолов жгут, да капища разоряют.
 
– Так всегда было и будет, когда новая власть приходит, людская ли, божеская ли.
 
– Вот и будут они кругом неё ходить, а не увидят.

– Может, и мы не увидим.

– Можа и так, княже, только чую я, свидимся мы сегодня с ней. Так боги мои шепчут.

– Зачем мы едем к ней?

–  Старая вёльва наперёд знала, будет охота удачной или нет. А нам сейчас любая помощь не помешает.

– Ты бывал у неё?

– Один раз, княже, когда охотников искали, что на бабра пошли.
 
     Князь насупился, сказал сурово:

– Помню того зверя, дюже лютый был.
 
– Это она тогда подсказала, как ему противостоять. Иначе не ехать мне сейчас в этом седле.
 
– Как она поняла, что надо делать?
 
– Она, княже, с Богами зналась, говорила с ними.

– Так уж и зналась? – князь скептически приподнял бровь.
 
– Сам слышал, княже, как она с Марой говорила. Ноги мои от страха к земле приросли, пошевелиться не мог, зато слышал всё.

– Хм, – князь недоверчиво покачал головой, – Что же, стара была бабка?
 
– Нет, княже, молодая. Девчонка совсем, а всё про тебя знает, насквозь видит, – Рорик поёжился, – Глаза у неё бездонные, будто сам Хельхейм* смотрит тебе в душу. Я их до сих пор помню, зелёные, как листва весной.
 
– Словно скальд* песню поёшь, – что-то смутное шевельнулось в памяти князя и пропало, – Что ещё?
 
– Всю ночь бабр вкруг костров наших ревел. Всё как во сне было. Чую, он меня к земле прижал, в лицо дышит. Долго так, а потом отпустил. Отступил, когда я не мог ничего ему сделать. Ему только надо было сомкнуть клыки на моей шее. Но кто-то не позволил бабру убить меня. Отвёл ему глаз, он будто перестал меня видеть. Кому-то я был нужен живым. Вот только для чего?
 
– Наверное, чтобы рассказать людям о звере.

– Можа и так…, – задумчиво сказал Рорик, – Поутру мы лошадок наших на заклание ему оставили. Повязались поясами в цепь одну, да и подались восвояси. Иначе никак не можно было. Не отпустил бы он нас.

– Что же, не шёл он за вами?

– Не знаю, княже, может и шёл. Только очнулся я, когда мы через деревню уже проходили и купол церквушки увидал. Я тогда всем Богам помолился, и своим и твоим, старым и новым. За то, что бабр меня и людей моих в живых оставил.
 
– Пусть так, Рорик, – князь снова недоверчиво покачал головой, – Прошло много лет.

– Десять, княже, а я всё помню, как будто это вчера было. До сих пор вижу его единственный голубой глаз и ту холодную ярость, что сидела в нём. Тогда словно кто-то заслонил меня от его клыков.

– Да, по вам уже тризну хотели справить. Даже кроду* сложили, а ты возьми и вернись.

     Некоторое время они ехали молча. Конный отряд личной дружины в два десятка мечей неотступно следовал за ними на небольшом отдалении.

– Она ведь пропала, Рорик?

– Так, княже. Сейчас там молодая ведунья, но лечит хорошо, бабы сказывали.

– Бабы тебе сказывали…, – усмехнулся князь, – Седина уже в бороду, а ты всё бабы да бабы. Женился бы что ли.

– Ха! Кому нужен такой старый седой морж как я? – рассмеялся Рорик, – Я умру с мечом в руке, и никто не вспомнит обо мне.

– Я вспомню. Дружина вспомнит. Ты верой и правдой служишь мне и народу русскому.

– Ох, княже. Сначала служил только за золото и тебе и отцу твоему. Но потом…

– Что потом?

– Потом, княже, мне интересно стало, а что же у тебя получится из всего этого? Уж больно самому посмотреть охота.

– Вот и женись! Вернёмся, Бог даст, женю тебя! И не ворчи. Слово князя – закон!

     Рорик хотел было возразить, но потом скорбно улыбнулся в усы, не выпустив демонов своих сомнений наружу, и дальше они ехали молча.
 
     Всему виной был его сон, а снам Рорик доверял даже больше, чем людям. Ему приснилось, что он сидел за одним столом с отцом и его братьями, они весело гуляли в обнимку с прекрасными валькириями*, и Рорику было также весело, как и им. Но они все умерли. Дружина Одина… Он знал, что это означает.
 
     Рорик не боялся смерти, но не хотел поражения князю. Не для того он столько лет служил русам, чтобы они сложили головы от степняцких мечей и те плясали на их костях.

     Старый варяг давно привязался к молодому князю, ещё с тех пор, как тот в первый раз своими детскими ручонками поднял тяжёлый варяжский меч, украденный из его ножен. И не уронил, хотя тяжесть была не по годам. Смелый, дерзкий и разумный в бою, князь был бы хорошим вождём викингов, и это была самая лучшая похвала из уст седого варяга.



                * * *

     Не весёлый, прыгающий с камня на камень, ручей предстал их взору. В памяти он остался журчащим потоком кристально-чистой воды возле кромки ярко-зелёного леса, наполненного солнечным светом и весёлыми трелями птиц.
 
     Сейчас же мимо них величаво катила свои воды река средней величины, которую и вброд не перейти и вплавь ещё надо решиться. По низкому хмурому небу ползли тяжёлые, набрякшие влагой тучи. Они грозились вот-вот пролиться дождём, цепляясь брюхом о пики высоченных елей, мрачной стеной стоящих вдоль правого берега.
 
     Злой холодный ветер раскачивал деревья, и князю казалось, что это вражеское войско, ощетинившееся огромными колючими лапами как копьями. Они недобро шумели в ответ, словно сотни воинов переминались с ноги на ногу, негромко переговариваясь между собой. Воды реки в их тени выглядели тёмными и враждебными.

– Рорик, ты уверен, что это то самое место?

– Да, княже, то самое. Вот тут стояла хижина.

– Здесь же не было реки?!

– Время идёт, княже. Десять лет прошло. И реки становятся морем.

– Значит, ручей вырос? – усмехнулся князь.

– Он стал старше, как и мы.


     Князь спешился, оставил коня и подошёл к берегу.
               
– Не пей эту воду! – как приказ прозвучало в голове князя. От неожиданности он расцепил сомкнутые ковшиком ладони с уже зачерпнутой в них водой, и та пролилась обратно в реку.

     Князь выпрямился и оглянулся назад, чтобы посмотреть на того, кто посмел помешать ему испить водицы. Его рука легла на рукоять меча.

– Фух, – облегчённо выдохнул князь себе под нос, увидев тоненькую девичью фигурку, окружённую клубящимся утренним туманом, и едва слышно недовольно проворчал,  – Напугала, ведьма!

– И тебе доброго дня, мил человек, – снова прозвучало у него в голове.

     Он оглянулся, но никого не увидел, кроме этой девчонки в простом самотканном платье. В памяти снова шевельнулись воспоминания.

– Ольга?! – недоверчиво спросил он у неё.

     Девушка внимательно посмотрела на него и отрицательно покачала головой.

     Князь, всё ещё сомневаясь, во все глаза смотрел на неё, понемногу отходя от первого впечатления. Он уже видел, что эта девушка черноволосая, в отличие от льняных, словно выбеленных, волос Ольги. И другие, более мелкие несовпадения, на которые он не сразу обратил внимание, убеждали князя, что перед ним, скорее всего, её дочь, но не сама Ольга. Пронзительные ярко-зелёные глаза девушки, словно два драгоценных камня, притягивали его внимание, вызвав из памяти образ той самой ведуньи, что когда-то спасла ему жизнь.

– Как же тебя зовут, красавица? – всё ещё с тенью сомнения в голосе спросил князь.

– Марыся, – ответ сам собой возник в его голове.

     Князь снова удивлённо оглянулся, решив, что голос раздался за его спиной.

– Здесь жила девушка, – он повернулся к ней, – Её звали Ольга. Где она сейчас?

     Ведунья помолчала, затем кивнула головой в сторону леса за рекой.

– Она жива? – с надеждой спросил князь.

     Языки тумана змеями обвивались вокруг его ног, поднимаясь выше и скрывая берег за своей пеленой. Она шагнула к князю и тотчас из тумана проступила грозная фигура варяжского воина. Рорик заметно постарел, его виски и борода, заплетённая в короткую косу, посеребрились.
 
     Ведунья, не глядя в его сторону, подняла руку открытой ладонью наружу, и он застыл на месте. Глаза варяга были открыты, но он ничего не видел и не слышал, будто спал, пребывая под действием какой-то могучей необъяснимой силы.

– Зачем ты пришёл? – в голове князя появился вопрос.

– Мы идём на битву, Марыся…

– Ты пришёл не за этим, – прервала его ведунья.

– Ты дочь Ольги? – князь пытливо посмотрел её в глаза, – Моя дочь?

– Чего ты хочешь от неё? – уже раздражённо спросила Марыся.

– Я дал слово твоей матери и не сдержал его.

– Да…, – она помолчала, – Она любила тебя…

– Я тоже любил её! – вскричал князь.

– Может быть…

     Ведунья замолчала, глядя в сторону тёмного, угрюмо насупившегося леса. Там гулял предгрозовой ветер, заставляя деревья скрипеть и шептаться на разные лады, словно они держали совет между собой. Князь в отчаяньи смотрел на неё и ждал ответа.

     Наконец она снова посмотрела на князя и в голове у него прозвучали её слова:

– Ты хочешь прощения, князь?

– Да.

– Что ж, – усмехнулась ведунья, – не каждый обретёт его за восковую свечку. Иногда требуется прощение не Богов, а того, кого обидел.

– Я…, – князь хотел что-то сказать, но ведунья остановила его жестом руки.
 
– Давший слово да исполнит его… А ты? Ты слову изменил… Теперь боишься умереть, не получив прощения… Ты думаешь, она не простила тебя… Ты хочешь очистить свою совесть и не знаешь, как… Что ж, я спрошу её…, – и она надолго замолчала.

     Князь напряжённо ждал ответа. Наконец, Марыся улыбнулась, и в его голове снова появились слова:

– Ты изменился, стал другим, мудрее… Матушка не держит на тебя зла, князь. Но ты должен кое-что сделать, чтобы искупить свою вину перед самим собой. Рорику не пережить эту битву. Я вижу его смерть. Он знает об этом и готов к ней. Сними его шелом, броню, щит и меч, а его облачи в свой доспех. Пусть он займёт твоё место в бою, а ты сражайся простым воином.

– Не по княжески это, – заупрямился князь, – Я не стану меняться.

– Если не ты, некому будет спасать землю русскую.
 
– Всё равно не буду, – продолжал упрямиться молодой князь.

     Она не ответила ему. Молча стояла на берегу реки, прикрыв глаза.

– О чём ты задумалась, ведунья? – спросил князь, выждав немного.

– Я не думаю, – ответила ведунья, не открывая глаз, – Я пою.

– Поёшь? – удивился князь и, неожиданно для самого себя, попросил, – Спой мне свою песню.
 
     Через некоторое время, показавшееся ему очень долгим, у него в голове запел сильный уверенный девичий голос:

Ручеёк, ручей,
Ты бежал тихонечко
Меж лесов, лугов,
Мимо жёлта полюшка…

Но пришёл степняк,
Слёзы с кровью смешивал.
Стал ручей рекой
Глубины немерянной…

Речка, реченька,
Разлилась широкая.
Ручеёк, ручей
Стал рекой глубокою.

Не вода течёт
Во реке Смородине*.
Стоны мёртвых русичей
Да по своей Родине.

Там внизу стоит
Мост Калинов* каменный.
То из Яви в Навь идут
Души неприкаянных.

Речка, реченька,
Разлилась широкая.
Ручеёк, ручей
Стал рекой глубокою.

– Теперь ты видишь моими глазами, князь, – ведунья плавно повела рукой в сторону реки, – Смотри же.
    
     Он повернулся и застыл, поражённый. Смородина несла свои кроваво-чёрные воды меж выжженных, дымящихся смрадом пожарищ, берегов. То тут, то там в её глубинах мелькали искажённые болью лица людей. Гребни волн были похожи на скрюченные руки, молящие о помощи. Над поверхностью воды стоял глухой стон человеческих страданий. Неба не было, кругом царила кромешная тьма, озаряемая всполохами огня. Казалось, сама Земля плавилась и пылала жаром, будто что-то горело у неё внутри.

– Это твоя земля, князь. Стонет под пятой кочевников и того, что пришло с ними. Ты хотел прощения? Моя мать давно простила тебя. И хочет помочь, если тебе это нужно, если ты не убоишься.

– Это всё морок! – князь закрыл лицо руками, – Твоё чародейство!
 
– Это правда, князь. Подумай сам. В реке нет ни лягушки-квакушки, ни рыбы, ни стрекозы. Звери обходят её стороной, а птицы не вьют гнёзд на берегах.
 
– Что же мне делать?! – вскричал князь, глядя на ведунью.

– Без жертвы нет победы, – сурово ответила девушка, – Меняй доспех и ничего не бойся.

     Князь покорно снял своё снаряжение и варяжского воина. Рорик даже не пошевелился, пока он снимал с него его доспехи и облачал в свои. Князь заглянул ему в глаза, но тот ни разу даже не моргнул, застывший словно птица, окостеневшая в лютый мороз.

– Теперь свяжи его доспех в один узел и опусти в реку. Здесь мёртвая вода, поэтому и пить её нельзя. Князь выполнил.
 
– Оставь доспех на этом берегу, а сам ступай на тот и искупайся с головой. Вода живая там. Пойдёшь обратно, не смотри назад, иначе пропадёшь.

     Князь с удивлением увидел сам собой появившийся мост в том месте, где много лет назад он со своими людьми переходил ручей вброд. За спиной ведуньи из плотного белого тумана проступила её избушка, наполовину вросшая в берег.
 
     Внезапно князя осенило, и по спине пробежал предательский холодок: «Калинов мост! То путь для мёртвых в Навь!» Он собрал всю свою волю в кулак, стиснул зубы и на негнущихся, в одночасье одеревеневших от страха ногах, пошёл по мосту на другой берег.

     Воздух был плотным, как кисель и князь с трудом двигался вперёд. От реки веяло сильным жаром, как от погребального костра. Было тяжело дышать. Князю казалось, что ещё немного и исподнее на нём вспыхнет ярким пламенем, но обошлось. Сам мост был таким ледяным, что он шагал без промедления, страшась, что ноги пристынут к поверхности. На том берегу он кое-как искупался и, не оглядываясь, чуть ли не бегом, вернулся обратно.

– Отсюда ты поедешь как варяжский воин, а он как князь, – строгие слова ведуньи будто вколачивались ему в голову и он запоминал их на всю оставшуюся жизнь, – Земля будет гореть под копытами степняков. Вы же ничего не бойтесь, смело идите вперёд. Боги нашей Земли-матушки будут с вами. И вы победите. Имя твоё на веки вечные станет именем спасителя Земли Русской.
 
     Ведунья подошла к князю и повесила ему на шею оберег.

– А это дар не мой, то дар Богов – Триглав, – и снова слова молодой ведуньи врезалась в его память так, что не забыть ему их никогда, – Перун, Сварог и Световит с тобою будут до конца. Познаешь с ним и Слабость ты и Силу, держись за то, что надобно тебе. И только с Верой ты познаешь Веду, коль будешь птицею лететь над всем. Тогда узнаешь ты себя, и память Рода твоего на веки вечные останется с тобой.
         
– Теперь иди, князь. Да не убоишься ты и войско твоё полчищ тёмной Орды и того, что пришло с нею.

     Князь обернулся. Калинов мост больше не был виден. Из тумана проступил силуэт тоненькой девичьей фигурки. За её спиной угадывалось тёмное размытое пятно жилища ведуньи. На миг ему показалось, что избушка качнулась из стороны в сторону, словно разминая ноги, уставшие сидеть на одном месте. Он тряхнул головой, прогоняя наваждение. Толкнул Рорика, тот очнулся и хлопал глазами, не понимая, где находится.

– Пойдём, княже, – сказал молодой князь варяжскому воину. Тот кивнул и послушно зашагал к берёзе, к которой они привязали своих коней.



                * * *

     В лучах утреннего солнца на том берегу, где стоял мрачный еловый лес, появились три удаляющихся силуэта. Белоснежный бабр, оба голубых глаза которого были на месте, и желтоглазый рысь, будто давнишние добрые товарищи, шли рядом, бок о бок. Вместе с ними сквозь тёмную чащу шагала Ольга, светловолосая девушка с глазами цвета молодой листвы.

     Они шли звать славянских Богов, заступников Земли Русской, на смертный бой с нечистью, стоящей за кочевников.

     Весь день над лесом лил дождь, гремел гром и сверкали молнии, казалось, небо упало на землю. Ведунья сидела в своей избушке, не показывая носа наружу. Дел хватало и без походов в лес. Надо было разобрать ранее собранные травы, составить сборы и различные снадобья, поставить настойки и изготовить мази.
 
     На закате дня на Смородине снова появился Калинов мост. Молодая ведунья вышла из избушки, чтобы встретить того, кто должен был прийти из мира мёртвых.

     По мосту мимо Марыси неторопливо и величаво прошёл огромный белоснежный бабр, его голубые глаза горели ледяной ненавистью. Проходя мимо неё, он негромко рыкнул, почуяв знакомую кровь ведуньи и выражая своё неудовольствие от встречи с живым человеком.

     На своей спине он нёс Мару, облачённую в доспехи, её чёрные как смоль волосы развевались на ветру. Одной рукой она сжимала посох с серпообразным клинком на навершии, свой страшный для живых и милосердный для умирающих «Собиратель Душ».

     Марыся уважительно поклонилась Богине. Встретившись взглядом с ведуньей, Мара едва уловимо кивнула ей, и пустила бабра огромными прыжками вперёд, догоняя княжеское войско.

     Боги услышали зов, сама Земля Русская вставала на смертный бой против той тёмной силы, что пришла с кочевниками.

     Едва Мара исчезла на своём свирепом скакуне, как воды Смородины вспучились, неся потоки человеческой крови и страданий. Её волны бешено бились о Калинов мост, по которому нескончаемой вереницей из Яви в Навь потянулись души погибших славянских воинов.
 
– Без жертвы нет победы, – заплакала ведунья, глядя на эту картину, – Какая же это должна быть великая победа с такими великими жертвами?

     Тёмная вода вышла из берегов, лизнув её ноги, грозя затопить избушку и окрестности вокруг.
    


                * * *

     Солнце появилось из-за туч, снова напоминая всему живому, кто является истинным хозяином жизни и всего сущего в этом мире.

     Молодая ведунья вышла из избушки и солнце, словно ослепило её. От уже прогретой земли местами поднимался еле уловимый пар, который змейками вился вверх и сразу исчезал в тёплых лучах солнца.
 
     По краям шапок снега, покрывающих камни в ручье, висели маленькие каплевидные сосульки, напоминающие жемчужное ожерелье. Вода весело капала с них, истончая хрупкую красоту и искрясь на солнце всеми цветами радуги. От воды веяло зимней студёной прохладой, а земля уже была тёплой, весенней и кое-где даже появились мохнатые светло-лиловые цветы сон-травы*.
 
     Весна вступала в свои права, природа просыпалась, стряхивая с себя зимнее оцепенение. Соки земли начинали бежать по стволам и веткам. Наружу, из-под земли, пробивались ростки первой весенней травы. Пролетела вялая, ещё сонная, как говорят в народе, блажная букашка, и от всего этого душа ведуньи пела от счастья.
 
     Тепло разливалось по телу, заставляя сердце биться чаще, а кровь быстрее бежать по жилам. Весенние запахи кружили голову молодой девушки, неясные образы пробуждали желания и создавали ощущение чего-то доброго, чистого и светлого, которое обязательно сбудется и всё будет хорошо. Ей хотелось петь и птицей лететь по лесу, наслаждаясь своей молодостью и жизненной силой.

     Она потянулась и легко сбежала к воде. Осторожно переступая с камня на камень, одной рукой придерживала подол платья, чтобы не намочить, случись оступиться и соскользнуть в воду ручья. Она пила ледяную, но такую вкусную, сводящую скулы воду, небольшими глотками, как в детстве, зачёрпывая её одной ладошкой.
 
     Внезапно её вниманием завладела небольшая рыбка, во все глаза смотревшая на девушку. Она показалась ей настолько смешной, что ведунья захохотала и хлопнула по воде ладонью, заставив глазевшую на неё рыбку в страхе броситься прочь. И снова ей показалось это настолько смешным, что она вскочила и, не переставая хохотать, стала выбираться на противоположный берег.

     Какая-то пичуга, разогревшись на солнце, захлёбывалась трелями радости после пережитых холодов, в ожидании скорого наступления лета – времени сытости, любви, рождения новой жизни и всеобщего птичьего счастья.

     Мураши, ещё вялые после зимы, уже потихоньку суетились возле муравейника. Она аккуратно переступила через какую-то их тропу, ведущую в только им известное место.

     Ласковый прохладный ветерок весело пробирался меж веток деревьев с уже набухшими, вот-вот готовыми взорваться молодой листвой, почками.

     Она бежала вперёд, а следом за ней нёсся то ли шёпот леса, то ли дыхание самой природы, то ли лёгкий треск раскрывающихся почек деревьев. А может, это был шелест крыльев птиц, летящих позади неё?

     Ведунье было настолько легко и радостно, что она запела во весь голос, и лес отзывался звонким эхом:

Стал багрян закат,
Да над Русью-матушкой.
Но разбил наш князь
Тьму-Орду степняцкую.

Ручеёк, ручей,
Ты бежишь тихонечко,
Меж лесов, лугов,
Где была Смородина…


 
                * * *

О Боги, эти люди-человеки!

Забыли тех, кто им помог.

Кому молились и просили,

Кто их любил и их берёг.

А им в ответ одно забвенье,

Пустых бещалок хоровод.

Исчезнут скоро грани мира,

Полезет зло из Нави в Явь.

Богов растает всяка сила,

И люди станут ею обладать.

Спаси нас Боги от такого,

Незнамо что в руках держать.

Порубы идолов и капищ,

Гоненье и сожжение волхвов.

Русь-матушка обмотана цепями,

А из свободных сделали рабов.

В огонь бросают знания и книги,

Славяне крестятся мечом.


     Маленький человечек из толпы хотел было ухватить старика за рукав, но тут  варяжский воин, в шеломе, низко надвинутым на глаза, что стоял в первом ряду слушателей, железной хваткой перехватил его руку и сжал так сильно, что тот заверещал от боли.
 
– Не смей трогать калику! – сурово сказал ему варяг.

– Он же ересь говорит! – чуть не плакал извивающийся в его руке человечек.
 
– Князь разрешил ему говорить всё, что думается. Кто ты такой, чтобы перечить его воле?!

     Он отпустил человечка и тот, схватившись за больное место другой рукой, извернулся ужиком и исчез в толпе.
 
– Ходють тут всякие..., – проворчал князь и снова стал слушать старика. А там было, что послушать.

14.06.2026 г.



Глоссарий:

Алатырь-камень – один из ключевых сакральных символов в славянской мифологии, олицетворяющий центр мироздания, ось вселенной и источник божественной силы.
 
Бабр – старорусское обозначение пантеры, тигра, леопарда. В данном случае возможно истреблённое на сегодняшний момент животное, похожее на саблезубого тигра и равное по размеру современному.

Валькирии – девы-воительницы в германо-скандинавской мифологии, выбирающие лучших павших воинов на поле боя для дружины Одина в Вальхалле, где они живут в вечных пиршествах и битвах.

Варяг – древнерусское название выходцев из Скандинавии.

Велес – наиболее почитаемый бог славянского пантеона. Покровитель междумирья, страж на границе миров, духовный наставник, которому ведомы все тайны мироздания. Бог мудрости, бог-кудесник, владыка животного мира, бог достатка, покровитель духов, владыка подземного царства и морских глубин, бог в мире Нави всеведущий, бог странствующих скитальцев, путешественников.

Ведунья – целительница, знахарка, использующая траволечение, умеет видеть сердцем, мастер управления вниманием, ведает, что всё окружающее обладает внутренней жизнью, камни и деревья говорят, она понимает и видит во времени закон причины и следствия, через Живое Творчество она проникает в тайны бытия. Не путать с ведьмой!

Вёльва – колдунья, ведьма, знахарка, целительница у варягов.

Викинг – воин, пират, ушедший в морской поход ради завоеваний и добычи.

Горбовик – диалектное название заплечного короба, предназначенного для сбора и переноса ягод, грибов, кедровых шишек, орехов, а также иногда рыбы.

Грабилка – деревянный совок с зубьями для сбора дикорастущих ягод (брусники, черники, голубики, морошки, иногда клюквы).

Детинец – центральная и наиболее древняя часть древнерусских городов, одно из названий внутренней городской крепости (цитадели). Близко по значению к слову «кремль».
 
Калика перехожий – старинное название странников, которые путешествовали по святым местам, пели духовные стихи и былины.

Калинов мост – мифический образ из славянской мифологии, который представляет собой сакральную границу между миром живых (Явь) и миром мёртвых (Навь).
 
Крода – погребальный костёр у древних славян.
               
Лешак, леший – в мифологии восточных славян – хозяин леса, распорядитель лесных богатств (зверя и дичи, грибов и ягод).

Мара – богиня славянского пантеона, символизирующая смерть и зимнюю стужу, собирает души павших на поле боя, богиня жатвы, плодородия и смерти, покровительница колдовства и справедливости.

Навь – мир мёртвых, место, где обитают души умерших, духи природы, тёмные силы, лешие, русалки, домовые. Навь не обязательно ассоциируется с «злом» — это иная форма бытия, требующая уважения.

Один – верховный бог в германо-скандинавской мифологии, считается покровителем воинов, мудрости, магии, поэзии и провиденья.

Орда – Крупное тюркское или монгольское феодальное государство или союз кочевых племён в эпоху Средневековья.

Перун – верховный бог в славянской мифологии, повелитель грома, молнии, грозы и войны. Он считался покровителем воинов, княжеской власти и дружины, а также богом плодородия, насылающим дождь на поля.
 
Поруб – деревянное срубное сооружение, которое использовалось в Древней Руси как место заключения, тюрьма. Обычно это была земляная яма, обшитая бревнами изнутри для предотвращения обвала земли, с деревянным срубом сверху, заделанным досками.

Правь – мир светлых богов.

Пряха (Мокошь) – богиня в славянской мифологии, известная как Великая Пряха человеческих судеб. Она олицетворяла судьбу, плодородие, домашний очаг и покровительствовала женским ремёслам, особенно прядению и ткачеству.

Сварог – небесный бог, создатель мира, покровитель огня и кузнечного ремесла.

Световит – бог славян, олицетворявший свет, плодородие, войну и победу.

Семаргл – бог огня и посредник между людьми и богами.

Скальд – древнескандинавский поэт-певец, представитель особой поэтической традиции скандинавского средневековья.

Скоморох – в восточнославянской традиции участники праздничных театрализованных обрядов и игр, музыканты, исполнители песен и танцев фривольного (иногда глумливого и кощунственного) содержания, обычно ряженые (маски, травести – исполнители ролей противоположного пола).

Смородина (река) – мифологическая река у восточных славян, выступающая в качестве рубежа, отделяющего мир живых (Яви) от мира мёртвых (Нави).

Сон-трава – народное название растения (прострела раскрытого) из семейства лютиковых, цветки одиночные, крупные, светло-лиловые, сине-фиолетовые, редко – белые или жёлтые, с многочисленными жёлтыми тычинками. Цветение начинается в марте.

Триглав – символизирует единство трёх миров, Яви – мира живых, Нави – мира мёртвых и Прави – мира Богов.

Хельхейм – мир мёртвых в скандинавской мифологии.

Чернобог – божество в славянской мифологии, олицетворяет тёмную, разрушительную и «отрицательную» сторону мироздания, противопоставленную свету, добру и созиданию.
 
Явь – явный, земной мир, мир людей, животных, природных объектов и событий.

Яга или баба Яга – знахарка, травница или ведунья, вытесненная на опушку леса с приходом христианства. Она связана с миром мёртвых иногда настолько сильно, что мир Нави преобладает в ней над Явью. Оболганная новой религией, она в некоторых сказках крадёт детей, уносит их в лесную чащу, а затем съедает.

Ярмо – в данном случае гнёт, иго.