Остров Шикотан. глава 4

           ГЛАВА 4. ПЕРВАЯ ЗИМА

        Зимой бухту забило льдом, ни одно судно не могло пробиться к Шикотану. Осталась единственная возможность выбраться с острова - на вертолёте, на военном вертолёте, а это было доступно немногим, очень немногим. Так что о горячих источниках, которые Тане сулила Галя, пришлось забыть и осваивать другие, доступные развлечения: лыжные прогулки, подлёдный лов корюшки и употребление водки, благо, сухой закон с окончанием путины отменялся. Зато оставалась масса свободного времени, абсолютно ничем не заполненного, кроме наблюдения за чужими романами. Скука и тоска заменили безумную занятость. Своим кругом калининградки больше не собирались, у каждой из них началась собственная жизнь, в которую они никого не хотели посвящать, а в особенности своих землячек - между ними велась негласная конкуренция.

        Таня ходила по своему полупустому складу, по тихому неработающему цеху, и иногда заглядывала на посиделки постоянных обитателей Курил.
Встречи эти проходили обычно в просторном вестибюле сразу за проходной. Там собирались сменные мастера и кладовщицы из цеха, а также механики и слесари с тукового завода и холодильника, расположенных рядом. Мужчины сильно украшали женский коллектив своим присутствием, в зимнее время в отсутствие рыбаков их акции резко взлетали. На эту приманку слетались и девушки-служащие из управления комбината.
 
          Все они без стеснения выкладывали свои жизненные истории, чаще всего драматические или даже трагические. Делились сокровенными тайнами, не скрывая собственных провинностей, как будто понимали, что в этих бесхитростных разговорах можно получить ответы на тревожащие нерешённые вопросы, а может, обрести прощение или искупление грехов. Наверное, это были своеобразные психологические разгрузки. Как в старых русских сказках: чтобы найти выход из трудной ситуации и избавиться от мучавших дум, нужно принести свои секреты и проблемы на перекрёсток трёх дорог, поведать их случайному прохожему, первому встречному, выложить на всеобщее обсуждение своё потаённое. И тогда из, казалось бы, пустых пересудов и легкомысленных слов внезапно произойдёт облегчение души, отыщется решение задачи, родится свежая идея.
         Для Тани эти беседы открывали новые, неизвестные стороны жизни. После командировки, совпавшей с землетрясением, она с особым интересом слушала очевидцев и свидетелей катастрофических событий. Как повествование кладовщицы с соседнего завода Катерины, пережившей гигантское цунами 1953 года, которое буквально смыло посёлок на Северных Курилах. Предупреждение поступило слишком поздно, а волна была такая громадная, что перехлестнула весь остров от края до края, снеся все постройки и людей, даже тех, кто смог забраться на сопки, а также рыбацкие суда, не успевшие выйти в открытое море.

        - У меня трое детей было тогда, - рассказывала женщина, - Дашеньке шесть лет, Коленьке восемь, а Лёньке всего три месяца. Я его платком к себе привязала, а старших за руки схватила и бегом в сопку! Несусь и слышу гул за спиной, такой жуткий гул…. Я только крепче детям в руки вцепилась, боялась обернуться. Мы бежали, а волна шла за нами, прямо по пятам мчалась с таким ужасным шумом….  Только одно в голове стучало: бежать! И страшно боялась, что не успею…. И тут нас накрыло, больше ничего не помню. Когда пришла в себя, вижу – вокруг вода, какие-то обломки плавают, трупы, а я за какую-то балку держусь, прямо двумя руками вцепилась, откуда эта деревяшка взялась, как я за неё зацепилась, не могу понять. Детей нет со мной, а на другом конце доски сидит крыса и на меня смотрит, а глаза у неё такие умные, как у человека, и грустные-грустные….

        - Смыло, значит, детей? А маленький? Неужели жив остался?

        - Сама не поверила, боялась посмотреть, я ж его привязала к себе, думала, мёртвый уже. Вдруг чувствую - пошевелился, то ли чихнул, то ли кашлянул, и таким слабеньким голоском еле-еле запищал.

       - Слава Богу! Хоть один остался.

       - А крысу не боялась?

       - Быстро вас нашли?

       - Страху, наверное, натерпелась!

       - Думала, с ума сойду. Кругом море, берегов не видно, детей смыло… за маленького боялась, не выдержит долго в воде, я ему сиську в рот всуну, что он там мог высосать – сама не представляю. Пить хотелось всё время…. Думала, конец света настал, так мы с крысой подружились, я с ней разговаривала….

       - Скоро вас нашли?

       - Через трое суток. На вертолётах, на МРС-ах, на лодках собирали… сначала живых, потом уже трупы…

       - А муж- то жив остался?

       - Жив, они с командой успели в море на МРС-е выйти.

       - А дети? Маленький-то выжил?

       - Старших детей так и не нашли, даже похоронить их не смогла. А маленький – он один у меня и остался, сейчас в армии служит, скоро вернётся, я его к отцу в строй цех устрою.

       - Слушай, я не понимаю! Ты такого страху натерпелась, двух детей потеряла, младший чуть не погиб, сама еле жива осталась. Я бы тут же сбежала отсюда куда подальше, а ты до сих пор на Курилах! Только с Северных на Южные перебралась, неужели не страшно так жить? – удивлялась бухгалтер Лариса, она пришла в гости к подруге Нине, и активно вступила в беседу.

       - А что теперь-то бояться? Раз меня в первый раз не смыло, значит, не судьба мне от цунами сгинуть. И вообще, бомба два раза в одну воронку не падает. Теперь я никуда отсюда не уеду, привыкла…. –  спокойно отвечала кладовщица.

       - А на пенсию выйдешь? – допытывались женщины.

       - Всё равно здесь останусь, здесь меня и похоронят, рядом с детьми лежать буду….

       - Я бы так не смогла. Я бы точно уехала, – вздохнула Лариса.

       - Да ладно, все вы так говорите! Приезжаете, типа на сезон, а сами тут годами живёте. Вот ты сама сколько уже тут работаешь? – возразила Катерина.

       - Ну да, это точно, привыкаешь, - согласилась та.

       - Лариска, ты ведь недавно в отпуск съездила. Расскажи, как отдохнула? Что-то быстро вернулась, говорят, ты в крушение попала на «Орджоникидзе», - решила продолжить тему катастроф кладовщица Нина.

       - Да чтоб он провалился, этот «Орджоникидзе»! Какой-то проклятый корабль. Пять раз горел, три раза тонул, а всё никак не сгинет. И не хотела я на него садиться, а что делать, если это вот именно он оказался последним пароходом до весны. А у меня отпуск за два года и отгулов куча!

      - С тобой же ещё Морика отправилась, – напомнила кладовщица.

      - Она с мужем в соседней каюте устроилась.

      - Как не повезло Морике! Она же уволилась, полную каюту вещами забила: паласы, хрусталь, сервизы с собой везла, в контейнер побоялась положить. Думала, посуду побьются, а ковры покрадут, а тут вообще – крушение, всё прахом пошло.

      - Ты рассказывай, Ларис, как дело было.

      - Ну, что рассказывать? Ночью, только мы вышли в море, сработала пожарная сигнализация.

       - Так вы горели?

       - Горели, блин!  Сигнализация не очень громко орала, но я проснулась, слышу топот ног по коридору, и чувствую - гарью потянуло. И тут же замок с той стороны щёлк! Я дёрнула дверь, а открыть не смогла. И по динамику капитан говорит, мол, на судне пожар, команда борется с огнём, а, чтобы паники не было, и пассажиры не мешали работе, все каюты заперли на ключ. Просьба вести себя спокойно, а на всякий случай всем одеться: желательно в брюки, куртки и обязательно спасательные жилеты. Приготовить документы и деньги: завернуть их в полиэтиленовый пакет и прикрепить под одеждой к белью, лучше булавкой.

       — Это чтобы трупы было легче опознавать? – встряла Валя, мастер укладки.

       - Дура ты! Никто умирать не собирался. Хотя – может быть. Лично я всё завернула в несколько пакетов: деньги, сберкнижку, золото, какое было, и булавкой к лифчику пристегнула. Потом джинсы надела, куртку, ботинки, а японский новый костюм так и бросила. А свитер новый мохеровый всё-таки под куртку напялила. Вот сижу, жду, что дальше. Думаю, может – конец? Хотя, с другой стороны, сколько этот «Орджоникидзе» горел, а до сих пор целый. А по коридору, слышу - топот, матросы носятся, и чую - дым сильнее пошёл. Я с Морикой через стенку начала переговариваться, прощаться стали. Я- то ладно, одна, только мать останется, а у Морики двое детей на материке. Ну, жалеем друг дружку, горюем, короче.

        - Страшно было?

        - А то! Конечно, страшно, а тут ещё эта старуха.

        - Какая старуха?

        - Ну, со мной в каюте бабка ехала, пенсионерка уже, так она, когда всё это началось, как начала выть! Из каюты ломится, двери царапает, все ногти себе в кровь содрала, так переборки скребла. И орёт дурным голосом, просто в истерике бьётся. Я говорю, чего, мол, ты горланишь, старая, тебе-то что смерти бояться? Ты своё отжила, это нам, молодым, должно быть страшно, мы ещё не пожили. А она как будто не слышит, вопит и в запертую дверь башкой колотится. Я думала, она убьётся. И ревёт, главное, дурниной! Тут и так страшно, а ещё эта чокнутая….

       - Надо же, никогда бы не подумала, что старики так за жизнь цепляются, – Валя недоуменно пожала плечами.

       - Я тоже не думала. Наоборот, считала, что поддержат как-то в трудную минуту, слово доброе скажут, умный совет дадут, - поддержала её кладовщица Нина.

       - Ага! Мы уже все одетые, в спасательных жилетах, а эта истеричка в одной ночнушке об дверь колотится. Потом по динамику объявляют, что пожар сильный очень, потушить не удаётся, и огонь на машинное отделение перекинулся. И чтобы спасти людей, капитан принял решение затопить трюма, а для этого посадить пароход на камни.

       - Так это он специально крушение устроил? Судно затопил?

       - А что оставалось делать? Людей-то спасать надо! Отправил SOS и повёл пароход к ближайшему берегу на скалы.

       - А как же вы спаслись? Вы же могли утонуть! – ахнула Валя.

       - Матросы перебрались вплавь на остров, закрепили верёвку, и по этому канату нас всех по одному перетащили.

        — Это телеграф называется, я знаю, – авторитетно заявила Нина.

        - А как бабка твоя? – спросила Валя.

        - Я тоже думала, как эту невменяемую переправлять будут?  Но капитан всё чётко организовал, молодец, и команда у него классная. Объявили по радио, чтобы все приготовились, а когда начнут открывать каюты, выходить по одному. Бабка ещё сильнее взвыла, а как дверь отомкнули, она прямо ломанулась в неё с ревём. Да так, что двоих матросов с ног сбила. Ну, они её обратно втолкнули, и один ей как врежет! Раз, да другой! Она отлетела к стенке и замолкла, я в переборку вжалась, ну, думаю, сейчас и мне достанется. А второй парень достал жилет, натянул на старуху, спрашивает меня, где её вещи. Ну, я показала, он достал из её сумки паспорт и забрал себе, а всё остальное бросил. Спросил, где мои документы. Я со страху, прикинь, кофту задрала, лифчик показываю, где пакет с документами приколола, тут не до стыда! Вывели нас всех на палубу, а шторм такой! Ветер с ног сбивает. Велели всем за верёвку держаться, и начали переправлять по одному, сначала мамашек с детьми. Бабка моя вроде, притихла, а тут опять вперёд всех кинулась. И ещё двое мужиков бросились всех расталкивать и первыми лезть. Ну, им тогда тоже по мордам врезали. Да так хорошо надавали! Они и притихли. Команда встала в две шеренги и как по коридору всех по одному выпускали. Так на островок всех и перетаскали. А ветер! Волны! Холод! Осень же, мы все мокрые, островок этот маленький, волной его весь перехлёстывает. Камни, камни…. Мы все столпились, боцман велел детей в центр усадить, потом женщин, потом мужчин, как-то друг от дружки согрелись. А команда по наружному кругу встала, матросы мокрые, в одних робах, но молодцы, порядок держали. Паники не допустили, иначе бы все друг друга передушили. Паника в такой ситуации – самое страшное, хуже пожара. Капитан с радистом на пароходе остались, связь держали с берегом.

       - А пожар?

       - Пожар море потушило. Судно село на мель, образовалась течь, вода и погасила огонь, капитан всё правильно рассчитал.

       - А как вы с этого острова выбрались?

       - Утром японцы подошли на пограничном катере, остров японский оказался. Они сначала думали, что это диверсия, типа военный корабль, а посмотрели – бабы да детишки. С капитаном долго о чём-то говорили, потом нас вывезли на берег, поместили в какие-то казармы. На военной базе, наверное, потому что гражданских мы не видели, одни солдаты. И не разрешали нам никуда выходить, одежду сухую дали, накормили. Правда, еда у них – один рис с какой-то травой, но и на том спасибо, зато чай горячий. Наш первый помощник собрал у всех документы, предъявил японцам.  Они нас трое суток держали, притащили переводчика, всё допытывали, зачем мы на мель сели, и не хотим ли сбежать из Союза. Ну, среди нас ни одного такого желающего не оказалось. А команду держали отдельно от нас и допрашивали тоже. Если бы кто-то захотел за кордон смотаться, капитану бы мало не показалось, конец карьере! Но таких не нашлось.  Нас и отпустили. Подошёл наш катер, пересадили всех в пограничный сторожевик, и тут уж наши КГБ-шники начали нас допрашивать, как японцы. Короче, отдохнули! Я и домой не поехала, а что мне там делать? Подарки все пропали, настроение тоже…. Так, на Сахалине немного потолкалась, да и то без всякой радости, даже в ресторан выйти не в чем. Правда, потом нам вернули все наши вещи, когда их с парохода сняли, но они все промокли в солёной воде, короче, пропали, пришлось выбросить.
   
       - А пароход что, утоп?

       - Фига с два! Его с рифов сняли, пробоина небольшая оказалась, повели на ремонт. Сказали, опять на линию поставят.

       - Во, пароход проклятущий! Ни команда, ни капитаны не идут на него. Ставят тех, кто проштрафился, как на испытательный полигон. Если не утонешь, не сгоришь, то на нормальный корабль поставят, – вздохнула кладовщица.

       - А бабка эта, слыш, накатала жалобу, что её избили и не дали одеться, в одной ночнушке на холод выкинули и чуть ли не изнасиловали. Прикинь! У меня по этому поводу объяснительную брали, она на меня как на свидетеля указала, - продолжала Лариса.

      - Ну, а ты?

      - Я всё честно написала, что бабка со страху впала в невменяемое состояние, в беспамятстве об дверь билась, из-за этого и одеться не смогла. Из-за качки падала и сама набила себе синяки, а команда её пальцем не тронула и на руках из каюты вынесла.

      -  Во, какая бабка сволочная!

      - Да! Так она ещё пыталась подговорить написать коллективную жалобу тех мужиков, которые пытались без очереди на остров переправиться и кому тоже по морде надавали.

      - Ну и как?

      - Ну, они в отказ пошли. В один голос уверяли, что ничего такого не было, а бабке всё примерещилось. Стыдно им стало признаться в своём паскудстве. Так все и решили – дура сумасшедшая!

       - И слава Богу, а то из-за одной идиотки людям карьеру портить.

       - Не везёт тебе, Лариска, с отпусками! В прошлый раз тебя, вроде, на Сахалине ограбили.

       - Нет, это в позапрошлый год было, а в прошлом году я в дом отдыха поехала, так там вообще дурдом!   Мужик помер.

       - В доме отдыха помер?

       - В моем номере помер. В моей постели. Прямо на мне помер. В процессе!

      - Ни фига себе приключение! А он что, больной, что ли оказался или старый?  Или от счастья?

      - Да он, как оказалось, после двух инфарктов, а на бабу полез, козёл. И не старый ещё, а я откуда знала, что он инвалид? Это же дом отдыха, а не санаторий, где всякие убогие. Я и думала, что все там здоровые.

       - И что, испугалась?

       - А ты как думала? Смотрю, затих мужик, думаю, сомлел от радости, а тут… Главное, в моей комнате! Если бы у него, я бы смылась и всё, пусть бы потом сами разбирались. А так пришлось к дежурной пойти, она сначала врача вызвала, потом ментов, допрашивали меня…. На другой день жена приехала, она готова была его ещё раз убить. Она ж ему дома обеспечивала диету, режим, отдых, лечебную физкультуру, носилась с ним. Он в семье-то от секса воздерживался, а тут дорвался, козёл, по бабам пошёл.  Короче, отдохнула!

        Порочное дыхание, как будто исторгавшееся из недр острова, опутывало всех вокруг паутиной безудержного секса, его неумолимое влияние стало сказываться и на Тане. Её тело, познавшее плотских удовольствий, томилось и изнемогало от чувственных желаний. Поскольку от своего деликатного кавалера - энергетика, она никаких активных действий так и не дождалась, то махнула на него рукой и пошла искать удовлетворения в другом месте.

        К Витьке со своими запросами она не обратилась.  Она отправилась в дом одного из местных жителей, который давно на неё заглядывался и недвусмысленно приглашал в гости. По мнению сельчан и по её личным наблюдениям, он казался ей человеком хорошим, добрым, непьющим и хозяйственным, и в перспективе с ним можно было завязать долгосрочные отношения. Она заглянула к нему, и тот оказался не такой щепетильный в вопросах морали, как её энергетик. Но тут её ждало горькое разочарование. Оказалось, что не все в постели такие, как её первый и пока единственный мужчина, которого она вспоминала потом добрым словом, далеко не все!  Даже она, обременённая всего лишь одноразовым сексуальным опытом поняла, что ей попался хотя и молодой, но очень слабенький представитель сильного пола. Она с большим трудом смогла бы назвать это кратковременное соитие сексом и едва сдержалась, чтобы не ляпнуть что-нибудь обидное для своего неудачного партнёра. Ей всё-таки удалось с ним вежливо попрощаться, и она постаралась побыстрее забыть это досадное недоразумение. К несчастью, эта случайная встреча, оставившая после себя лишь неприятные воспоминания, привела к неожиданной беременности. Она и представить себе не могла, что от такого, можно сказать, никакого секса можно залететь.

          Для неё не стоял вопрос, что делать. Рожать ребенка, заведомо обрекая его на безотцовщину, она не собиралась. Может быть, тот парень и захотел бы стать отцом её ребёнку, может быть, он бы и женился на ней, потому что с того раза постоянно набивался ей на встречи. Но вспоминая с отвращением их единственное свидание, Таня поняла, что лечь с ним в постель ещё хоть раз она не сможет даже под угрозой расстрела. И отправилась в местную лечебницу - одновременно и поликлинику, и стационар. Она побывала в золотых руках доктора Серебряного, он был хороший врач и большой гуманист, поэтому делал аборты только под общим наркозом. Благодаря его мастерству последствий хирургических вмешательств ни у кого из пациенток не оставалось, а через его операционную прошли все женщины острова, некоторые не по одному разу. Но Тане хватило одного, из больницы она вышла злая, с твёрдым намерение уехать отсюда при первой возможности.

         Этой зимой в их общежитии случились сразу два прибавления: родили двое мастеров, две Валентины. Молоденькая Валя, работавшая вместе с Таней на укладке и Валентина взрослая, лет тридцати с соседнего завода. Обе они надеялись, что их возьмут замуж отцы их детей, но обе остались одинокими мамашами с младенцами на руках. Валентина взрослая на чём свет стоит костерила своего кавалера и его новую любовницу, описывая их безнравственное поведение:

        - Представляете, она перед ним голая ходит!

        - Я не поняла, а ты сама что, в фуфайке с ним спала? – бесцеремонно выспрашивали детали их интимных отношений соседки по бараку. Они собрались почти в полном составе в комнате молодой мамаши, обсуждая произошедшее.

        - Почему в фуфайке? В ночнушке, под одеялом.

        - И, конечно, всегда свет выключала!

       - Конечно, всегда. А как я буду на голого мужика смотреть?

       - И ты ещё собиралась за него замуж выйти? А смотреть на него тебе стыдно? Во дура! И откуда ты такая взялась? Уже десять лет на острове живешь, а всё как из монастыря! Вот теперь будешь одна ребёнка растить, - ругали её женщины.

        Молоденькая Валя ничего такого не говорила, она только виновато хлопала глазами и неумело пеленала младенца - красивую синеглазую девочку с чёрными волосиками и беленькими пухлыми ручками, очень похожую на куклу. Малышка не доставляла особых хлопот неопытной матери, она безмятежно спала ночью и никого не тревожила днём, не в пример дочке Валентины старшей, крикливой и беспокойной.
 
        На следующий день после выписки из больницы к Вале пожаловали странные гости - бездетная пара немолодых курильчан. Посюсюкав у кроватки с младенцем, они сразу приступили к делу и заявили, что хотят удочерить девочку, а молодой мамаше предложили деньги.

       - Зачем тебе ребёнок? Ты сама еще дитё! Мы дадим тебе пять тысяч, ты столько не скоро заработаешь. Забирай и езжай домой, зачем тебе родителей расстраивать и ребятёнка им на шею вешать?  А так – ты с деньгами вернёшься, никто ничего не узнает, ты замуж выйдешь, ещё себе родишь.  А у нас твоей девочке хорошо будет, мы уже и дом в Краснодарском крае купили, будет жить как принцесса! А с тобой что? В нищете останется, безотцовщиной. Подумай. Нам твоя дочка понравилась, мы у врачей справки наводили, нам сказали, что здоровенькая она, и вон какая красивая! А нам ребёнок нужен, мы по весне уезжаем насовсем. Нам тут другого новорожденного предложили, мальчика, но там мамашка пьющая, из вербованных. И от мужика такого родила непутёвого, со здоровьем у ребёнка проблемы. Мы за этого парнишку больше тысячи не дадим, а за твою девочку и пять не жалко! Ты подумай….
 
         Валя рассказала об этом предложении соседкам, никого это не удивило. Такое здесь случалось нередко, и считалось обычным делом. Некоторые специально приезжали сюда якобы на путину, а на самом деле с совсем другими планами. Одни за детьми – богатые бездетные пары часто усыновляли младенцев, заплатив деньги такой вот молоденькой дурочке. Другие – незамужние девушки, чтобы избавиться от незапланированной беременности. Обе стороны рассчитывали, что, укатив в разные концы страны, они навсегда сохранят тайну появления долгожданных наследников или последствий случайной связи. Эти, на первый взгляд безнравственные договорённости на самом деле были удобны и выгодны всем. Во всяком случае, из огромного количества внебрачных малышей, появлявшихся на свет на острове, ни одного не направили в дом малютки – все новорожденные находили приёмные семьи, либо их самостоятельно воспитывали матери-одиночки.
 
       - Думай, Валя, думай, тебе решать, - говорили соседки, обсуждая с молодой мамашей неожиданное предложение, - Может, тебе и правда, лучше согласиться? Уедешь отсюда с деньгами. Что тебе нищету плодить? А семья эта хорошая, дочку твою они не обидят, будет она как сыр в масле! Ты ещё свидетельство о рождении не получила?

       - Нет, я даже и родителям ничего не написала.

       - Ну, вот! Может, оно и к лучшему. Когда ты ещё сможешь пять тысяч заработать, а тут – сразу получишь. Богатой невестой домой поедешь, замуж выйдешь.

       - Нет! Я им дочку не отдам. Пусть сами себе рожают, – неожиданно проявила твёрдость мягкотелая Валя.

        К ней ещё несколько раз приходили покупатели, но она ответила им решительным отказом. Но родителям написать о ребёнке она так и не решилась, это сделала за неё тётя Неля. И вскоре на остров прибыла мама Вали и увезла с собой свою непутёвую дочку и внучку. Глядя на скромно одетую пожилую усталую женщину, островитяне поняли, что их подругу и её девочку ждёт бедная, суровая жизнь.

      - Может, Вальке лучше было бы взять деньги? Её девчонке, точно, было бы лучше, - судачили мастера, провожая на причал соседку вместе с её строгой матерью, которая по-хозяйски распоряжалась погрузкой. А её дочка стояла, как всегда беспомощная и покорная, и только хлопала ресницами.

       Ещё один ребёнок должен был вскоре родиться у бухгалтерши из управления. Это событие, как обычно, обсуждали все соседки по общежитию.

       - Как это ты, Галя, родить решилась? Последняя девственница острова пропала!  Ты же такая правильная, непорочная! В жизни не поверила бы, что на Шикотане могут жить такие добродетельные девицы, – иронизировала Лариска.

       - И что тебе мать скажет? – расспрашивал подруга Гали, продавщица рыбкоопа Ольга.

       - Мать рада до смерти. Она меня давно уже уговаривала родить, чёрт с ним, что мужа нет, зато ребёнок будет. А я всё замуж хотела.

        - Какая мать у тебя передовая! –  хмыкнула кладовщица Нина.
 
        - Она меня сама без мужа родила. В их деревне после войны ни одного мужика не осталось, вообще ни одного, только бабы да подростки. Те, кто постарше, ещё помнили мужчин, а молодые девчонки их только в кино видели. А в соседнем селе, в райцентре госпиталь стоял, там раненых бойцов лечили, так бабы и девки туда ходили, вроде, как помогать санитаркам. Ну, и сами понимаете, хоть за мужиков подержаться! После работы бежали в этот лазарет в очередь. Вот меня мать так и родила, от какого-то солдатика раненого. Ну, её за аморалку из комсомола и выгнали, тогда матерей-одиночек вообще гнобили по-чёрному.

       - Вот дурдом! Мужиков в войну поубивали, потом оставшихся по лагерям погробили, детей даже рожать не от кого было, а если какая-то родит – то шалава, - пригорюнилась Лариска.

      - Такая политика! Вот в Германии, я слышала, наоборот, в войну, если какая-то немка рожала без мужа, ей даже в свидетельство о рождении вписывали какого-нибудь убитого солдата, чтобы ребёнок не числился безотцовщиной, - подала голос учительница истории Александра.

      - Вот это я понимаю – забота о демографии. А у нас после войны, чтобы рождаемость поднять, аборты запретили, сколько женщин перемёрло тогда от подпольных абортов! А матерей-одиночек гнобили. Да и сейчас тоже...

       - Ну, вот и моей матери тогда тоже досталось. А я родилась такая слабенькая, все думали – помру, или инвалидом останусь, ну, мать тогда из колхоза и выгнали. Не хотели, чтобы калека у них на шее сидел, а я выжила, и ничего – не инвалид. В то время из деревни никого просто так не выпускали, колхозники тогда даже паспортов не имели, а матери выдали, лишь бы от неё избавиться. Повезло ей, она в город перебралась, меня вот вырастила. И ещё потом замуж вышла.

       - А ты от кого рожаешь? Открой секрет, ты же на острове ни с кем не гуляла, откуда ребёночка привезла? – не отставала от подруги Лариска.

       - С Сахалина, она же на сессию в институт ездила, заочница наша! Там и пост нарушила, с девственностью своей рассталась, - хихикали соседки.

       - Ну, с сессии, и что? От приличного мужчины, между прочим, кандидата наук! Он преподавал у нас научный коммунизм. А я об этом коммунизме, если честно, представления не имею. А экзамен сдавать надо, - не стала отпираться Галя.

      - И он тебе намекнул, что можно сдать как-то по-другому.

      - Ну, да! Я и согласилась.

      - И так удачно сдала! И диплом, и ребёнка получила, молодец!

      - Мужик, поди, удивился, что ему девственница попалась. В двадцать семь лет, да ещё с Шикотана! Они же все считают, что тут одни шалавы живут.

       - Ну, да, он не ожидал, конечно….

       - Так значит, мать тебя от раненого солдата родила, сама ребёнка воспитывала, а вот моя мама так мужу потеряла, - вступила в разговор бухгалтер Полина.

       - Что, увела какая-то молодуха папку? – хмыкнула Лариска.

       - Да эта историю ей всю жизнь испортила, из-за этого она веру в людей потеряла. До войны у нас такая дружная семья была, отец заботился о нас, детях, о маме. Она так любила отца, думала, что он тоже её любит, семью ценит….  Она всю войну ждала его, нас, троих детей тянула, уже и мир наступил, а отец всё не возвращался. Ни в живых, ни в мёртвых не числился, она думала, что без вести пропал. А потом сосед наш, он вместе с отцом на фронт уходил, ей рассказал, что они вместе в госпитале лежали в Узбекистане. Ну, и там тоже девчонки местные приходили помогать санитаркам, вот одна такая и приглянулась моему отцу. А что? Она девушка молоденькая, а ему-то уже за тридцатник, на свежачок и потянуло.  Сосед домой вернулся, а отец остался. Мама не поверила сначала, решила сама съездить в Ташкент, посмотреть своими глазами.

       - Ну и?

       - А всё правдой оказалось. Пришла она по адресу, а там дом хороший, сад, молодая женщина, уже и ребёнок бегает…. Вот так эта девчонка мужа получила, а мама наша потеряла. Она такая красивая была, даже на возрасте, а всё равно красивая, к ней после войны несколько раз сватались, а она всем отказывала – мужа ждала. Говорила, что верит, вернётся он с войны, хоть больной, хоть хромой, она его выходит…. А тут такое…. Она тогда так духом пала после такого предательства, разочаровалась в людях. Замуж больше не выходила, говорила, что больше не может никому верить. Она тогда так быстро постарела и скоро умерла. Сильно обиделась она на отца, думала, он дорожит семьёй, оказалось – ни на кого нельзя надеяться, ничего святого нет на этом свете.

       - Да уж, кому-кому, а мужикам веры нет! – согласилась Валентина, укачивая на руках свою беспокойную девочку.

       - Да, такая жизнь – кто-то теряет, а кто-то находит, - хохотнула Лариска, - Твоя мать потеряла мужа, а узбечка нашла. Таких историй после войны много было.
 
       - Война мужиков сильно распустила, они себя королями почувствовали, совсем берега потеряли, – поддержала её Нина.

      - Да, после войны мужиков мало осталось, всех разбирали, никем не брезговали – ни хромыми, ни слепыми, ни алкашами кончеными. Лишь бы не импотент был. Хотя, говорят, даже таких подбирали, - подала голос мастер Вера.

     - А ты откуда знаешь? Ты же совсем малолетка, - возразила ей Лариска.

     - Да моя мамка тоже так меня родила от ветерана войны. Её муж на фронте погиб, и осталась она с тремя детьми.

      - Это твой отец погиб? Ты, вроде по возрасту не похожа, ты же после войны родилась.

       - Нет, это не мой отец погиб, это мамкин первый муж. А после войны она второй раз замуж вышла за папку моего, он такой алкаш был, просто конченый. Он прямо на улице валялся.

      - А что же мать за такого пошла?

      - А где других было взять? После войны одни калеки да старики остались. Да и тех всех разбирали.

      - Цена на них поднялась, они выпендриваться стали. Даже самые замухрышки. Так что ничего удивительного, что и алкаши в ход пошли, - согласилась Нина.

      - Да, когда мамка папку моего к рукам прибрала, так его сестры недовольные были, зачем, мол, тебе баба с тремя детьми, когда одиноких молодух полно. Но потом смирились, потому что папка пить стал меньше, они даже порадовались за него. Ну, вот я так и родилась.

        Слушая все эти истории, Таня всё больше убеждалась в правильности своего решения, что не стала рожать невесть от кого. Нет-нет, у неё всё будет правильно! Её ребёнок обязательно родится в полной семье, он будет желанным и станет жить вместе с любящими родителями: папой и мамой. И не на острове. Она даже мысли допустить не могла, чтобы её малыш появился на свет и жил в бараке.

        После посещения доктора Серебряного, Таня сторонилась общества мужчин, и от своего деликатного кавалера старалась держаться подальше. Он также избегал её. На острове секретов не существовало, и он, конечно, узнал про её аборт. Она думала, что это станет для него оскорблением, но неожиданно оказалось, что она, сама того не подозревая, подняла его мужской авторитет.  Поскольку никто не знал, от кого она залетела, все считали виновником именно энергетика, всё выглядело так, что он её соблазнил и бросил. Для него это происшествие стало неожиданным подарком, поскольку, как она позже узнала, он имел устойчивую репутацию импотента, а тут – такая реклама! Только тут Таня поняла причину его крайне деликатного поведения до аборта и почти священную благодарность после. Но ей от этого открытия стало только противней на душе.

         Отказавшись от встреч и даже мыслей об общении с мужчинами, она всё внимание обратила на работу, решив, как следует освоиться в своей новой должности и основательно подготовиться к следующему сезону.  Пользуясь массой свободного времени, она стала часто наведываться на завод.

         Производство не велось, продукция на склад не поступала.  Ликвид выглядел непривычно просторным, оставшиеся штабеля стояли свободно по всем правилам техники безопасности, теперь их можно было без труда пересчитать, и она составила точный план с указанием даты выработки, ассортимента и количества консервов. Это стало её заготовкой на будущее. Кроме того, Таня постаралась глубже вникнуть в специфику цеха и ближе познакомиться с своими постоянными кадрами. Они все были «старенькие» - опытные, не первый год работавшие здесь, они пока что больше неё знали тонкости производства и сейчас без её участия занимались рутинной подготовкой к будущей путине.

        Женщины подбирали остатки продукции на складе, освобождая все уголки и незамеченные раньше коробки, перебирали отсортированные прежде банки, разделяя их на «тех брак» и «грязные». Первые откладывали на северный завоз, а вторые направляли на «протирку» — самое неблагодарное и трудоёмкое занятие, когда приваренные во время бланшировки рыбные остатки тщательно отмывали влажными тряпочками и оттирали деревянными щепками, так аккуратно, чтобы не повредить эмаль. Эти манипуляции проводились обычно силами всего завода, но только в проловные дни, когда не было других дел. Именно такое время сейчас и настало, но на этот раз устраняли эти дефекты только специалисты ликвида – основную часть сезонных рабочих отправили на материк, оставшиеся проводили ремонт в цеху, следующую партию оргнабора ждали только к весне.

        Мужчины проводили профилактические мероприятия с техникой: слесарь с механиком пытались в межсезонье наладить старенькую машину для оклейки банок этикетками, которая постоянно капризничала и ломалась, также как станок, обматывающий деревянные ящики проволокой. Он использовался редко, только для спецзаказов, но тоже требовал постоянного внимания. Специалист, наносивший на ящики трафарет, колдовал над своим столом с красками, ножами и валиками, и это была почти художественная работа. Таня вначале критично отнеслась к этому пузатому низкорослому мужику, к тому же возрастному. Она не любила толстяков, считая их ленивыми и непригодными к работе, и удивилась, что он тут считался ценным кадром. Но, посмотрев, как бойко и ловко обращается тот со своим инструментом, как настраивает станки вместе со слесарями, изменила своё мнение и раздумала увольнять его, как раньше планировала.

        Они все были важны: и механик Игорь, и трафаретчик Юрий Иванович, и мужчины грузчики, и женщины с конвейера, и даже сторожиха тётя Шура. Они все делали одно дело и от их слаженного труда зависел результат их общей работы и, что особенно важно – зарплата. Этот коллектив должен был стать ей опорой и поддержкой следующим летом и обеспечить слаженную работу в предстоящей путине.

        Других дел зимой не было, а известные забавы в виде лыжных прогулок и подлёдной рыбалки быстро наскучили. Неожиданно у Тани появилась возможность узнать, чем заполняет долгие пустые вечера заводское начальство – Наталья Ивановна весьма пафосно пригласила её на закрытую вечеринку.

     - У тебя есть вечернее платье? Обязательно надень, – инструктировала она молодого мастера.

      - Вечернее платье? А зачем?

      - У нас так принято. Все должны прийти в вечерних платьях, и лучше – в длинных, - поджав губы, пояснила та, - Туфли на каблуках надень! И не опаздывай.

        Заинтригованная Таня достала из чемодана подходящий случаю наряд и давно забытые туфли и отправилась на квартиру к старшему мастеру. Её предупредили, что приглашён узкий круг, но она не думала, что настолько узкий. Кроме хозяйки она увидела всё тех же, с кем встречалась каждый день: директора Нелли Григорьевну, технолога Нину Ивановну и заводскую кладовщицу Раечку – молоденькую девушку, которую опекала Наталья Ивановна. Тане показалось странным, как та затесалась в их компанию, ведь к числу руководящей заводской верхушке она явно не относилась.

       Её присутствие объяснилось позже, когда старший мастер приёмки начала командовать своей подопечной, как горничной. И это выглядело разумно: надо же кому-то подавать готовые блюда и мыть посуду, если гости в парадных платьях, с причёсками и маникюром. Раечка тоже время от времени присаживалась за стол, но в разговоры не лезла, больше помалкивала, в основном пропадала на кухне, подтверждая собственную необходимость. Таню немного удивило, что на этот приём позвали её, новенькую, но не пригласили ни одного из двух начальников смены: ни Галину Ивановну Сайру, ни Валентину Ивановну, имеющих такой же статус что и она - должность старшего мастера. И ей это польстило.

        Таня разглядывала стол, сервированный с показной роскошью: хрусталь, драгоценные японские сервизы, серебряные ложечки. С особым шиком гордо стояли бутылки дефицитного вина, которое даже зимой в посёлке невозможно было достать - в магазине продавалась только водка. Раечка подносила праздничные блюда, хозяйка включила магнитофон с модными записями. Тщеславная Орлиха постаралась организовать приём по высшему разряду, только вот светские беседы велись исключительно о работе и своей неустроенной женской судьбе. Все гостьи были одиноки и бездетны, хотя считались перспективными невестами и рассчитывали всё-таки выйти замуж и родить детей. И имели для этого всё необходимое: молодость, приятную наружность и престижные должности. Это гарантировало внимание мужчин и обещало скорое изменение в семейном положении. Таня видела, что всё лето вокруг них крутились мужчины, выглядевшие как претенденты в мужья, она даже думала, что они и есть мужья. Но вот путина закончилась, и они ушли на своих МРС- ах, и оказалось, что это были сезонные спутники, и руководящие дамы являлись для них всего лишь ППЖ – походно-полевыми жёнами, как во время войны у военачальников. Или, наоборот, эти рыбаки являлись для заводской верхушки походно-полевыми мужьями, скрашивающими им суровые будни. Они отделывались от временных подруг подарками, сезонной любовью, обещаниями о создании семьи и использовали своё положением, чтобы извлечь пользу – получить льготную и внеочередную приёмку рыбы. Глядя на своих коллег, Таня понимала всю бесперспективность этих отношений и надежд на совместное будущее. 
 
        И было грустно признавать, что эти показные, чопорные вечеринки являлись почти единственным развлечением для руководящих дам в зимнее время. Таня так ясно увидела своё унылое будущее с посещением таких банкетов, что поняла - если её снова пригласят, она найдёт причину отказаться.

       Ещё одной попыткой развлечься или просто убить время стал её поход в сельский клуб.

       После третьего посещения культурного центра с просмотром фильма двадцатилетней давности с качеством пленки, не подлежащей никакой категории, стало ещё тоскливее. Одни и те же тридцать человек постоянных жителей посёлка каждый вечер входили в зал и садились на одни и те же, годами закреплённые за ними места. Таня заметила, что тоже стала садиться на уже своё место, и ужаснулась, представив, что так будет продолжаться ещё много-много лет подряд изо дня в день, из года в год. Она испугалась, что становится одной из них и останется здесь надолго, навсегда. Она даже в мыслях не могла согласиться с этой перспективой. Нет-нет, она здесь временно, ненадолго! И вдруг подумала, что все эти люди так же, как она, приехали сюда также ненадолго, временно, на путину, но остались надолго, многие – навсегда.
 
        Ей стало страшно, и она перестала ходить в клуб.
 
       
       Безысходность навалилась тяжело и неизбежно. Она отказалась от походов в кино, но запретить себе думать не могла. За время путины накопилось много информации, которая лежала в голове, как стопки сообщений - непрочитанных, необработанных, неосмысленных… тогда на это не оставалось времени. Но зимой, чего-чего, а времени появилось с излишком, просто навалом, думай, да обдумывай.

       Когда она сбегала на другой конец страны, то надеялась избавиться от своих напастей и злоключений, рассчитывая, что у неё начнётся новая жизнь с чистого листа. Может быть не очень счастливая, но хотя бы без проблем, которые она стыдливо скрывала, не желая выглядеть неудачницей в глазах окружающих. Но когда ближе познакомилась с жителями острова, то поняла, что зря она беспокоилась. Её собственные несчастья выглядели здесь всего лишь мелкими неприятностями по сравнению с драмами и трагедиями, пережитыми островитянами. Она никогда не думала, что на свете существует столько бед, готовых обрушиться на голову человека. Здесь не жили счастливые люди, и она поняла, почему отчества у работающих здесь женщин сплошь Ивановны – почти все они были детдомовские. Она поняла, что зря сюда приехала — это было не то место, где можно освободиться от старых проблем, можно только добавить новые.

        Этот милый островок, который должен был, по её мнению, стать местом успокоения и возрождения оказался настоящим пристанищем неудачников. И она присоединилась к ним, добавив свою маленькую каплю горести в огромную чашу бед и обид, собранных и накопившихся здесь за многие годы.

       Столько пережитых несчастий и неудач принесли сюда люди, нашедшие приют на крохотном клочке земли, что казалось, остров должен был провалиться, уйти под воду от невыносимого бремени, или – сгореть. Сгореть в адском пламени! Таня поняла, почему иногда, время от времени, как бы на пробу извергался вулкан Тятя, почему постоянно дрожала земля, пробегали маленькие, словно предупредительные землетрясения. К несчастью, никто не обращал на них внимания, 3 балла воспринимались как насморк. И стало ясно, что за адская трава росла в изобилии на склонах сопок между стеблями стелющегося бамбука и в тисовых рощах – «ипритка», настоящее боевое отравляющее вещество кожно-нарывного действия, оружие массового поражения.

        На остров приезжали зализывать раны изгнанные начальники, здесь находили прибежище леченые алкоголики, зарабатывали на хлеб насущный разведёнки с детьми и матери-одиночки. И только здесь чувствовали себя равными среди равных вышедшие из колоний строгого и общего режима и воспитанники детских домов. Всем раскрывал остров свои объятия, всех без исключения принимал, и все имели одинаковые права: и бывший зек, и кандидат наук, приехавший в путину заработать на польский гарнитур, и студент на каникулах. Всем остров давал приют, крышу над головой, работу и надежду. Призрачную надежду уехать отсюда когда-нибудь на белом пароходе с чемоданом денег и с любимым человеком. Только надо проработать три года, полный срок контракта!  И тогда накопится целая куча денег, а это совсем нетрудно при двойном северном коэффициенте и при надбавке 10 процентов через каждые полгода, так что через четыре года будет 80 процентов! Это же практически тройная зарплата! И получить проезд в любую точку страны – бесплатно! И доставку пятитонного контейнера тоже!

        И привязывал к себе, не отпускал, заманивал, затягивал остров в свою западню соблазнительными обещаниями, мечтами, которым не суждено было сбыться. Никогда. Не видела здесь Таня таких счастливцев. Здесь нельзя было стать счастливым, если…. Если только не сбежать! Сбежать, не дожидаясь окончания трёхлетнего контракта, плюнуть на двойной коэффициент и северные надбавки, не рассчитывая на дальневосточный стаж для пенсии и бесплатную отправку на материк контейнера, доверху набитого дефицитами в виде хрусталя, паласов и сервизов! Бежать, пока не научилась пить водку стаканами, ходить на работу и в клуб в резиновых сапогах, и, наконец, пока сама не стала матерью-одиночкой. Бежать как можно быстрее, иначе и её засосёт эта гигантская воронка несчастий и горестей, бежать, пока и на неё не пало проклятие злосчастного острова! Бежать! При первой возможности!

         Но поняв это и ужаснувшись открывавшейся безрадостной перспективе, она опять отложила свой побег.