Ошибка императора Часть 2

Глава 8. Подземный архив

Февраль в Петербурге — месяц, когда город умирает. Не в переносном смысле, как умирает осенью природа, а в самом прямом, физическом: лед на Неве сковывает воду, мороз сковывает воздух, а бесконечная ночь сковывает волю. В феврале 1895 года Василий Николаевич Орлов, статский советник, главный хранитель архивного фонда, исчез.

Официально — командировка в Москву. Директор архива получил рапорт: «Прошу разрешить выезд в Первопрестольную для разбора фондов Московской синодальной конторы сроком на три месяца». Рапорт был завизирован без проволочек — Орлов считался образцовым служакой, его отпускали с легким сердцем. В тот же день он снял со счета в банке все сбережения — четыре тысячи триста рублей, сумма по тем временам немалая, — упаковал саквояж и выехал из Петербурга Николаевским вокзалом.

Но в Москву он не приехал.

На станции Бологое он сошел с поезда, пересел на местный, до Твери, а оттуда — обратно в Петербург, уже под чужим именем. Документы на имя титулярного советника Федора Семеновича Богданова, с его собственной фотографией, но чужой подписью, он изготовил заранее, еще в январе, воспользовавшись бланками, хранившимися в архивном фонде. Это было подлогом. Это было преступлением. Но после того, что он узнал в Ливадии, после ночного вторжения в его квартиру, после дневника Александра III со словами «Свершилось. Я умер» — Орлов перестал думать о законности. Он думал о правде.

В Петербург он вернулся вечерним поездом, в вагоне третьего класса, закутанный в дешевое пальто с чужого плеча. На вокзале его никто не встречал. Он взял извозчика до Сенной, там отпустил, прошел пешком до Апраксина двора и нырнул в лабиринт торговых рядов. Здесь, среди лавок старьевщиков, букинистов и антикваров, ему предстояло найти убежище.

Апраксин двор был особым местом. В его деревянных лабазах, крытых галереях и подвальных лавках можно было найти все — от старинных книг до краденых бриллиантов. Здесь торговали фарфором и железом, иконами и порнографическими карточками, старыми мундирами и новыми фальшивыми паспортами. Здесь встречались бывшие крепостные и бывшие графья, шпики и шпионы, ростовщики и нищие. Это был город в городе, государство в государстве, и у него были свои законы.

Орлов знал это место много лет. В молодости он захаживал сюда за редкими изданиями, потом — по долгу службы, когда нужно было оценить какой-нибудь архивный раритет. Теперь Апраксин двор должен был стать его крепостью.

Нужную лавку он нашел в третьем ряду, между жестянщиком и торговцем птицей. Вывеска гласила: «С.М. Штольц. Книги, гравюры, редкости». Стеклянная дверь была заклеена пожелтевшими афишами. Внутри пахло пылью, клеем и табаком.

За прилавком сидел старик — маленький, сгорбленный, в бархатной ермолке и с лупой на шнурке. Он поднял голову, и Орлов увидел лицо, изрезанное морщинами, как старая карта. Глаза, впрочем, были молодые — живые, цепкие, ироничные.

— Василий Николаевич, — сказал старик, не удивившись. — Давненько вы ко мне не захаживали. Лет пять, почитай.

— Семь, Соломон Моисеевич. Семь лет.

Штольц кивнул, отложил лупу и жестом пригласил садиться. Орлов опустился на расшатанный венский стул, который жалобно скрипнул под ним.

— Я слышал, вы в Москву уехали, — заметил Штольц. — Так в газетах писали.

— В газетах много чего пишут.

— Это верно. — Старик усмехнулся. — Особенно про смерть государя. Такое писали, такое... А вы, я гляжу, изменились, Василий Николаевич. Похудели. И глаза у вас другие. Раньше у вас были глаза архивариуса — спокойные, как у рыбы. А теперь — как у человека, который увидел призрака.

Орлов не ответил. Он достал из портфеля папку и положил на прилавок.

— Соломон Моисеевич, вы служили в Третьем отделении. До того, как его упразднили.

— Служил, — спокойно согласился Штольц. — Архивариусом, между прочим. Как и вы. Только архив там был другой. Живой, так сказать.

— Мне нужна ваша помощь.

— Я так и понял. Архивариусы не ходят к старьевщикам за редкими изданиями в феврале, когда на дворе минус двадцать и за каждым углом — филеры.

Орлов вздрогнул.

— За мной следят?

— Следят, — кивнул Штольц. — С самого вокзала. Двое. Стоят сейчас у жестянщика, делают вид, что покупают самовар. Дилетанты. В мое время таких не держали — выгнали бы за профнепригодность.

— Откуда вы знаете?

— Я старый шпик, Василий Николаевич. Я чую слежку, как собака чует дичь. И еще я знаю, что вы пришли не просто так, а потому что вам нужен кто-то, кто умеет прятаться. И прятать.

Орлов помолчал. Потом спросил:

— Вы еще помните, как это делается?

Штольц снял ермолку, протер лысину платком и снова надел.

— Помню. Но это дорого. Не деньгами — нервами. Вы готовы?

— Готов.

— Тогда слушайте первое правило конспирации. — Старик подался вперед и понизил голос. — Никаких гостиниц. Никаких меблированных комнат. Никаких адресов, где вас могут найти по прописке. Вам нужен подвал. Или чердак. Или флигель в глубине двора, куда почтальон не заходит. У меня есть такой.

— Где?

— Здесь. Под лавкой. Раньше там был склад, но я его перестроил. Вход через чулан. Никто не знает — даже моя экономка. Будете жить как крот. Но зато — безопасно.

— Сколько?

— Сто рублей в месяц. И никаких вопросов.

— Согласен.

Штольц кивнул, поднялся и запер входную дверь на засов. Потом провел Орлова через подсобку, где на полках лежали кипы старых газет, отодвинул шкаф с надписью «Справочники. Не продается» и открыл низкую дверь, замаскированную под стенную панель.

— Прошу, ваше высокоблагородие. Добро пожаловать в подземный архив.

Подвал оказался неожиданно просторным. Две комнаты, обшитые деревом, с кирпичным полом и сводчатым потолком. В первой комнате — печь-буржуйка, стол, два стула, керосиновая лампа. Во второй — койка, умывальник и платяной шкаф. На стенах — полки, пустые, ждущие книг. Единственное окно — узкое, под потолком, выходило в выгребную яму и света почти не давало.

— Скромно, — заметил Орлов.

— Скромно, зато надежно. Сюда не заглядывают ни околоточные, ни филеры, ни даже крысы — я их травлю. — Штольц зажег лампу. — Теперь второе правило. У вас должна быть легенда. Не просто документы — история. Кто вы, откуда, зачем в Петербурге. Мои соседи по лавке будут спрашивать. Клиенты будут спрашивать. Вы должны отвечать не задумываясь.

— Я — Федор Семенович Богданов, титулярный советник в отставке. Приехал из Твери. Занимаюсь генеалогическими изысканиями.

— Хорошо. Добавьте деталей. В Твери у вас осталась больная сестра, вдова. Вы приехали в Петербург, чтобы найти документы о дворянстве ее покойного мужа. Этим вы объясняете свое сидение в архивах и интерес к бумагам. Запомнили?

— Запомнил.

— Третье правило. Внешность. — Штольц критически оглядел Орлова. — Сюртук придется сменить. Слишком добротный. Слишком петербургский. У меня есть кое-что из одежды — от прежних жильцов. И бороду отпустите. Очки тоже смените — вместо стальной оправы возьмите черепаховую. Мелочи, но они меняют лицо сильнее, чем парик.

Через час Орлов стоял перед мутным зеркалом и не узнавал себя. Из зеркала глядел пожилой человек в потертом пальто, вязаном шарфе и круглых очках в черепаховой оправе. Не архивариус — мелкий чиновник, каких тысячи. Человек-невидимка.

— Теперь вы не Орлов, — удовлетворенно сказал Штольц. — Теперь вы Богданов. Привыкайте.

Следующие три дня Орлов обустраивал подвал. Он купил у Штольца несколько старых книжных шкафов, карты Российской империи и Европы, готовальню, бумагу и канцелярские принадлежности. Стены он завесил схемами и таблицами. На одной — хронология событий в Ливадии, от августа до октября 1894 года. На другой — список участников заговора, с фотографическими карточками, где они были, и с пометками. На третьей — карта монастырей и скитов, где мог скрываться Александр-Феодор.

В центре комнаты он поставил большой стол, на котором разложил картотеку. Каждый участник заговора получил отдельную карточку:

Густав Гирш — лейб-медик. Родился в 1848 г. в Риге. Окончил Дерптский университет. С 1875 г. — на службе при дворе. После смерти Александра III уволен на пенсию «по состоянию здоровья». Местонахождение неизвестно.

Алексей Ширинкин — ротмистр Отдельного корпуса жандармов. Родился в 1855 г. в Тамбове. Служил в Ливадии с 1892 г. После смерти императора переведен в Варшаву.

Инок Никодим — духовник. Настоящее имя неизвестно. Появился в окружении Александра III летом 1894 г. По словам Вольфсона — афонец. После октября 1894 г. исчез.

Петр Кудрявцев — двойник. Убит.

Отец Василий Лебедев — священник. Убит.

Иосиф Вольфсон — дантист. Убит.

Аглая (фамилия неизвестна) — горничная. Исчезла. Предположительно убита.

Орлов отступил на шаг и посмотрел на картотеку. Семь человек знали тайну. Четверо из них уже мертвы, одна пропала без вести. Остались Гирш, Ширинкин и Никодим — трое ближайших соучастников. Если кто-то и знал, где сейчас император, — это они.

С этого дня Орлов начал охоту.

Его метод отличался от полицейского. Он не допрашивал, не устраивал слежек, не вербовал осведомителей. Он работал как историк — по документам. Каждый человек, живущий в Российской империи, оставляет бумажный след. Метрическая запись о рождении, формулярный список, послужной список, прошение об отпуске, квартирная книга, больничный лист, счет от портного, квитанция из аптеки. Следов много — нужно только знать, где искать.

Орлов знал.

Целыми днями он пропадал в архивах — но теперь уже не в Государственном, куда вход ему был заказан, а в ведомственных: архив Министерства внутренних дел, архив Военного министерства, архив Синода, архив Медицинского департамента. Всюду он приходил под видом титулярного советника Богданова, представлялся генеалогом, историком, биографом — и всюду получал доступ, потому что знал правила игры. Архивариусы узнавали в нем своего — по тому, как он переворачивал страницы, как держал лупу, как бесшумно выдвигал ящики картотеки. Они доверяли ему и открывали двери, закрытые для полиции.

Первым он нашел Гирша.

Лейб-медик не исчез — он просто переехал. В январе 1895 года он купил дом в Дерпте, на тихой улице у реки, и жил там под своей фамилией, ни от кого не скрываясь. Орлов нашел запись о покупке в регистрационной книге дерптского нотариуса. Запись была рутинная, ничем не примечательная — если не знать, кто такой Густав Гирш и что он сделал в Ливадии.

Вторым — Ширинкина. Вернее, его след.

Ротмистр погиб в Варшаве в декабре 1894 года — но не покончил с собой, а был убит. Орлов нашел полицейский протокол, составленный варшавским приставом, и сразу заметил те же странности, что и в деле отца Василия: характер удушения, следы борьбы, инсценировка самоубийства. К протоколу была приложена опись вещей, найденных при покойном. Среди них значился бумажник с письмами, которые полиция не стала изучать, сочтя не имеющими отношения к делу. Орлов запросил копии — и получил их. Письма были от отца Никодима. В них упоминался какой-то «Феодоров скит» и «дорога через Валдай».

Третьим — Никодима. Его найти оказалось труднее всего. Он не покупал домов, не получал пенсий, не лечился в больницах. Орлов перерыл архивы Афона, Синода, консистории — ничего. Но в бумагах Ширинкина он нашел зацепку. Одно из писем Никодима было отправлено не по почте, а с оказией, и на конверте сохранился почтовый штемпель: «Осташковъ. Тверская губернія». Осташков был маленьким городом на берегу Селигера, и Орлов, развернув карту, увидел то, что искал. В окрестностях Осташкова находилось несколько скитов, в том числе — Нилова пустынь, известная своими старцами-отшельниками.

Он нанес все точки на карту. Ливадия, Ялта, Петербург, Варшава, Дерпт, Осташков. Соединил линиями. Получилась сеть, расходящаяся от Крыма к северу, как кровеносная система. В центре сети был Валдай. Скит Святого Пантелеимона.

Однажды вечером, в конце марта, в дверь постучал Штольц. Он спустился в подвал, сел на стул и долго молчал, разглядывая схемы на стенах.

— Я был прав, — сказал он наконец. — Вы увидели призрака.

— Я увидел правду.

— Это одно и то же. — Штольц достал трубку, набил табаком, закурил. — Я проработал в Третьем отделении двадцать лет. Я видел такое, чего вы в своих архивах не найдете. Заговоры, измены, фальшивые смерти. Но то, что вы раскопали... — Он покачал головой. — Если это правда, Россию ждут большие потрясения.

— Потрясения уже начались, — ответил Орлов. — Ходынка, Соломон Моисеич. Вы читали про Ходынку?

— Читал.

— Это был не несчастный случай. Это была провокация. Я не знаю пока, как именно, но Александр приложил к этому руку. Я найду доказательства.

— А если не найдете?

— Найду. Я архивариус. Я всегда нахожу.

Штольц выпустил клуб дыма и долго смотрел на Орлова сквозь табачную завесу.

— Вы изменились, Василий Николаевич, — повторил он. — Раньше вы были как монах. Книги, бумаги, тишина. А теперь... Я видел таких людей. Они сгорают быстро.

— Мне нечего терять.

— Это вы сейчас так думаете. — Штольц поднялся. — Завтра я еду в Москву по делам. Вернусь через неделю. Если со мной что-то случится — ключи от лавки у экономки, документы на владение у нотариуса на Литейном. Запомните.

— Зачем вы мне это говорите?

— Потому что я старый шпик, а старые шпики чуют беду. — Штольц направился к выходу, но на пороге обернулся. — И еще, Василий Николаевич. Если вы все-таки найдете того, кого ищете, — не ходите к нему один. Возьмите с собой револьвер. Или меня. Или Господа Бога. Потому что человек, который инсценировал собственную смерть, не остановится ни перед чем.

Он ушел. Орлов остался один.

Ночью он сидел над картами и думал о том, что сказал Штольц. О Ходынке, о провокации, о том, что Александр не остановится ни перед чем. Где-то там, в валдайских лесах, за сотни верст отсюда, сидел человек, который называл себя схимником Феодором. Он молился, ждал знака — «кровь на снегу» — и готовился вернуться.

И Орлов должен был найти его раньше, чем этот знак будет дан.

Он развернул карту Тверской губернии, отметил кружком Осташков, потом — Валдай, потом — скит Святого Пантелеимона. Расстояние — около ста верст. Глухие леса, бездорожье, монастырские угодья.

Он начал планировать экспедицию.

Глава 9. Слепок с призрака

Васильевский остров в конце марта — место, забытое Богом и градоначальником. Снег здесь лежал дольше, чем в центре, — грязный, ноздреватый, перемешанный с конским навозом и золой. Ветер с залива пронизывал до костей, заставляя прохожих кутаться в поднятые воротники. Редкие фонари горели тускло, вполнакала, и в их желтоватом свете дома с облупленными фасадами казались декорациями к непоставленной трагедии.

Орлов шел по Пятой линии, считая номера. Он был в своем «богдановском» обличье — потертое пальто, черепаховые очки, вязаный шарф, закрывающий пол-лица. В правой руке — саквояж с документами, в левой — трость с тяжелым набалдашником. Трость была та же, что в Ливадии, — он не стал ее менять, потому что привык к ее весу и к тому, как она ложилась в ладонь.

Нужный дом — трехэтажный, с облезшей штукатуркой и вывеской «Слесарная мастерская» на первом этаже — стоял в глубине двора. Орлов вошел под арку, миновал помойку, возле которой рылись кошки, и остановился перед дверью с медной табличкой: «Г.М. Блюмъ. Анатомическiя модели и муляжи».

Дверь была заперта. Он постучал — сначала тихо, потом громче. За дверью послышалось шарканье, потом старческий голос:

— Кто?

— Федор Семенович Богданов, титулярный советник. Коллекционер. Я к господину Блюму по рекомендации профессора Грубера.

Это была ложь, но ложь подготовленная. Орлов знал, что профессор Грубер из Медико-хирургической академии действительно заказывал у Блюма муляжи, и знал, что Блюм не откажет клиенту, который ссылается на старого заказчика. Архивариус всегда проверяет источники.

Дверь приоткрылась. В щели показалось лицо — морщинистое, бледное, с красными прожилками на носу и недоверчивыми глазами.

— От Грубера? Вильгельм Леопольдович ко мне уж два года не обращается.

— Вот именно. Он сказал, что вы — лучший мастер в Петербурге, и если мне нужны качественные препараты, я должен идти только к вам.

Это сработало. Дверь открылась шире, и Блюм — маленький, сгорбленный, в засаленном халате и войлочных туфлях — пропустил гостя внутрь.

Мастерская оказалась просторной, но такой захламленной, что пробираться приходилось боком. Вдоль стен стояли стеклянные шкафы с анатомическими препаратами: сердца в формалине, легкие, почки, эмбрионы на разных стадиях развития. На полках громоздились гипсовые слепки, восковые фигуры, муляжи кожных болезней — все это походило на лавку старьевщика, каким-то чудом превращенную в музей патологии. В углу стоял скелет с сигарой в зубах — мрачная шутка, вероятно, медицинского студента.

Блюм провел гостя в дальнюю комнату, где стояли стол, два стула и керосиновая печь. Сел, жестом пригласил садиться.

— Итак, господин Богданов. Что именно вас интересует? У меня есть прекрасные препараты по дерматологии — экзема, псориаз, сифилитические гуммы. Или, может быть, вас интересуют врожденные уродства? Есть анэнцефалы, сиамские близнецы...

— Меня интересуют восковые фигуры, — перебил Орлов. — Руки. Лица. Посмертные маски.

Блюм насторожился.

— Посмертные маски? Это специфический товар. Кто именно вас интересует?

— Никто конкретно. Я собираю коллекцию. — Орлов достал из саквояжа папку и разложил на столе несколько гравюр — изображения посмертных масок известных людей: Пушкина, Гоголя, Тургенева. — Ваш коллега, господин Пальм из Берлина, рекомендовал мне вашу мастерскую. Он сказал, что вы делали маски для... особых клиентов.

При упоминании Берлина Блюм немного расслабился.

— Пальм — старый друг. Мы вместе учились в Бонне. Что ж, у меня действительно есть несколько интересных работ. Но вы должны понимать — это не для широкой публики. Врачебная этика, конфиденциальность пациентов...

— Разумеется. Я готов заплатить за эксклюзивность.

Орлов положил на стол конверт с пятьюдесятью рублями. Блюм посмотрел на конверт, потом на гостя, и его глаза — только что недоверчивые — стали оценивающими.

— Что ж, пройдемте.

Они обошли мастерскую, и Блюм показывал свои работы: муляжи для студентов-медиков, восковые фигуры для анатомического театра, маски, снятые с умерших пациентов клиники Виллие. Орлов слушал, кивал, задавал профессиональные вопросы — и ждал.

Наконец он спросил, как бы между прочим:

— А вы делали маски для погребальных церемоний? Я слышал, что некоторые знатные семьи заказывают восковые руки для открытого гроба. Чтобы усопший выглядел... достойно.

Блюм замер на полуслове.

— Откуда вы знаете?

— Я коллекционер. У меня есть источники.

Мастер опустился на стул и вдруг стал очень старым. Плечи его опустились, руки задрожали.

— Вы не коллекционер, — сказал он тихо. — Вы из полиции.

— Я не из полиции. Я историк. — Орлов сел напротив и снял очки. — Господин Блюм, я знаю о заказе, который вы выполнили в сентябре прошлого года. Восковые кисти рук и маска. Для Ливадийского дворца.

Блюм побледнел так, что Орлов испугался, не станет ли ему плохо.

— Откуда... Кто вы?

— Я тот, кто ищет правду. И я не причиню вам вреда. Но мне нужно знать, что именно вы делали и для кого.

— Меня убьют, — прошептал Блюм. — Меня уже предупредили. В ноябре приходили люди, перевернули всю мастерскую, забрали бумаги. Сказали — если я кому-нибудь расскажу, меня найдут и...

— Вас уже нашли, — спокойно сказал Орлов. — Но не те, кто вам угрожал. Я. И я могу вас защитить — если вы расскажете правду. Если нет — вы останетесь один на один с ними.

Блюм долго молчал. Потом встал, подошел к шкафу, отпер его и достал завернутый в холстину предмет.

— Вот. Смотрите.

Орлов развернул холстину. Внутри была гипсовая кисть руки — левой, в натуральную величину. Слепок был сделан очень тщательно, с проработкой каждой складки, каждой линии на ладони.

— Это рука императора, — сказал Блюм. — Я делал слепок для парадного портрета в тысяча восемьсот девяносто третьем году. Скульптору нужна была рука, чтобы изваять статую. Я тогда ездил в Зимний, снимал слепок лично.

— А восковые руки? Для Ливадии?

— Их я делал по этому слепку. — Блюм отвел глаза. — В сентябре ко мне пришел человек. Военный. Сказал — нужно изготовить кисти рук для погребальной церемонии. Срочно. Деньги заплатил огромные — пятьсот рублей. Я спросил: чьи руки? Он ответил: «Вы уже делали их. Возьмите старый слепок». Я понял — это для государя. Но я не знал, что он еще жив. Я думал — готовятся заранее, на случай...

— Когда вы закончили работу?

— Двадцатого сентября. Я отдал заказ тому же военному. Он приехал в мастерскую, проверил каждую деталь, остался доволен. А потом... потом в газетах написали, что государь умер двадцатого октября. И я понял — руки делали за месяц до смерти.

Орлов взял гипсовый слепок в руки и внимательно осмотрел его. Рука была большая, грубая, с характерными признаками: мозоль на среднем пальце от пера, шрам на большом пальце (след от пореза, полученного в юности), широкое ногтевое ложе. Он достал из саквояжа лупу и изучил линии на ладони.

Потом он достал фотографическую карточку — увеличенный снимок посмертной гравюры, на которой были видны руки покойного, сложенные на груди. Гравюра была сделана с натуры, в Петропавловском соборе, когда тело было выставлено для прощания.

Он сравнил.

Ногтевое ложе. На гипсовом слепке — широкое, почти квадратное. На гравюре — узкое, удлиненное.

Мозоль. На слепке — отчетливая, на среднем пальце правой руки. На гравюре — отсутствует.

Шрам. На слепке — заметный, на большом пальце левой руки. На гравюре — отсутствует.

Это были руки разных людей.

— Вы понимаете, что это значит? — тихо спросил Орлов.

— Понимаю, — прошептал Блюм. — Я понял это еще в октябре, когда увидел гравюры в газетах. Но я молчал. Я боялся.

— Вы правильно боялись. Те, кто это сделал, убили уже нескольких человек. — Орлов спрятал слепок в саквояж. — Господин Блюм, я советую вам уехать из Петербурга. Сегодня же. У вас есть родственники в других городах?

— Племянник в Ревеле.

— Поезжайте в Ревель. И никому не говорите, куда едете. А этот разговор забудьте.

Блюм кивнул, но в глазах его стоял страх — животный, который Орлов видел в глазах ассистента Вольфсона, в глазах дьячка из Козьмодемьяновки, в глазах всех, кто соприкоснулся с тайной Ливадии.

Орлов попрощался и вышел.

На улице он остановился, поднял воротник и огляделся. Второй час пополудни, но пасмурное небо делало день похожим на сумерки. Прохожих почти не было — только дворник скреб тротуар метлой да извозчик дремал на козлах в конце улицы.

И еще — двое. В штатском. У табачной лавки на углу.

Орлов узнал их сразу. Те, что следили за ним от вокзала, — Штольц описал их подробно. Один высокий, в котелке, с тростью. Второй пониже, коренастый, в картузе. Стоят слишком долго для случайных прохожих, и табак не покупают.

Слежка.

Он не подал виду. Зашагал по Пятой линии в сторону набережной, стараясь держаться середины тротуара. Дойдя до угла, бросил быстрый взгляд через плечо. Двое шли за ним, метрах в тридцати, не приближаясь и не отставая.

Орлов ускорил шаг. Филеры тоже ускорились.

Теперь нужно было уходить.

Он знал Васильевский остров как свои пять пальцев — в молодости он жил здесь, на Третьей линии, и каждый вечер гулял по этим улицам, изучая проходные дворы и черные лестницы. Сейчас эти знания должны были спасти ему жизнь.

Он свернул в ближайший проходной двор — темную подворотню с аркой, ведущую в колодец. Двор был пуст, если не считать поленницы дров и забытой детской коляски. Орлов перебежал его и нырнул в подъезд — черный ход доходного дома. Здесь пахло кошками и кислой капустой. Он взбежал по лестнице на третий этаж, остановился перевести дух. Сердце колотилось так, что отдавало в висках. Снизу слышались шаги — филеры вошли в подъезд.

Орлов не стал ждать. Он прошел по коридору до соседнего подъезда — двери между ними были открыты, видимо, для проветривания, — спустился по другой лестнице и вышел во второй двор. Здесь было темнее, грязнее, и пахло еще хуже. Зато в углу, за кучей мусора, был лаз — щель между стеной и пристройкой, достаточно широкая, чтобы пролезть человеку его комплекции. Он знал этот лаз с юности: через него можно было выйти на Четвертую линию, минуя улицу.

Он пролез. Пальто порвалось на плече, шарф зацепился за гвоздь, но он не остановился. Выбравшись наружу, он быстрым шагом пошел к Среднему проспекту, затерялся в толпе, сел в пролетку и велел извозчику ехать на Сенную.

Через час он уже сидел в своем подвале, сжимая в руках гипсовый слепок.

— Теперь у меня есть все, — сказал он Штольцу, который спустился к нему, услышав шум. — Слепок руки Александра III не совпадает с посмертными гравюрами. Это неоспоримое доказательство. В гробу лежал другой человек.

— Доказательство для кого? — мрачно спросил Штольц. — Для суда? Для газет? Вы же понимаете, Василий Николаевич: никто не даст вам это опубликовать. Даже если вы придете с этим в Сенат, вас поднимут на смех или посадят в Петропавловку за клевету на царскую семью.

— Это доказательство для императрицы, — ответил Орлов. — Она просила меня найти правду. Я нашел.

— А если она передумала? Если ей теперь нужна не правда, а спокойствие? Вы об этом подумали?

Орлов не ответил. Он думал об этом. Каждую ночь, лежа без сна на жесткой койке в подвале, он думал о том, что Мария Федоровна могла передумать, могла испугаться, могла решить, что покой дороже истины. Но он гнал эти мысли прочь, потому что они парализовали волю.

— Я доведу дело до конца, — сказал он. — Не ради императрицы. Ради Петра Кудрявцева. Ради отца Василия. Ради всех, кто погиб, чтобы хранить эту тайну.

Штольц покачал головой и закурил трубку.

— Вы странный человек, Василий Николаевич. Другой бы на вашем месте давно продал эти бумаги газетчикам за большие деньги или шантажировал бы Марию Федоровну до конца жизни. А вы хотите справедливости. Но справедливости в этом мире не существует. Есть только информация и те, кто ею владеет. Вы владеете информацией. Используйте ее с умом.

— Я использую, — сказал Орлов. — Но по-своему.

Он развернул карту и провел линию от Петербурга до Валдая. Сто верст. Леса, скиты, глушь.

Он начинал готовиться к главному путешествию в своей жизни.

Глава 10. Монастырский след

В апреле 1895 года статский советник в отставке Федор Семенович Богданов, он же Василий Николаевич Орлов, отправился в инспекционную поездку по монастырям Новгородской и Тверской губерний. Документы, подтверждающие его полномочия, были безупречны: отношение из канцелярии обер-прокурора Святейшего Синода, подписанное действительным статским советником, с просьбой «оказывать подателю сего всяческое содействие в деле проверки правильности ведения метрических книг и послужных списков монашествующих». Подпись была подлинной, печать — настоящей. Каким образом Орлов раздобыл этот документ, он не рассказывал даже Штольцу. Скажем только, что в архиве Синода у него работал старый знакомый, который был должен ему услугу еще с тех времен, когда они вместе распутывали дело о поддельных метриках для евреев, принимавших православие.

Поезд до Новгорода шел восемь часов. Орлов сидел у окна, смотрел на проплывающие мимо перелески, поля с черными проталинами, редкие деревни с покосившимися избами — и думал о том, что Россия, которую он знал по архивам, была совсем не похожа на ту, что лежала за окном вагона. Архивная Россия состояла из цифр, дат, чинов и ведомств. Настоящая — из грязи, дыма, запахов квашеной капусты, натопленной бани и бесконечного терпения.

В Новгороде он пересел на пароход до Старой Руссы, оттуда — на перекладных до Валдая. Дорога заняла еще два дня, в течение которых он спал на постоялых дворах, питался щами и кашей и слушал разговоры ямщиков. Те говорили о видах на урожай, о ценах на овес, о новом государе, который «молодой еще, необстрелянный», и о странных событиях в Иверском монастыре, где прошлой осенью вдруг сменили настоятеля, а нескольких старых монахов разослали по дальним скитам.

— За что разослали? — спросил Орлов, стараясь, чтобы голос звучал праздно.

— А кто ж его знает. Болтают разное. Одни говорят — за пьянство. Другие — за то, что много видели и мало молчали. Третьи — что новый владыка из Петербурга приехал и свои порядки наводит. А нам-то что? Нам бы овес продать подороже.

Иверский монастырь стоял на острове посреди Валдайского озера — белокаменный, величавый, с золотыми куполами, отражавшимися в темной воде. Добираться пришлось на лодке. Молодой послушник, сидевший на веслах, всю дорогу молчал, и только когда лодка причалила к монастырской пристани, сказал:

— Вам к отцу казначею. Он приезжими занимается.

Отец казначей, грузный монах с умными, цепкими глазами и окладистой рыжей бородой, принял Орлова в своей келье — небольшой, но обжитой, с книжными полками до потолка и огромным самоваром на подоконнике. Орлов предъявил синодальное отношение, и казначей, изучив его, кивнул:

— Проверка метрических книг? Что ж, дело богоугодное. У нас с этим строго. Каждый постриг записан, каждый перевод в другой монастырь — тоже. Извольте, покажу.

Они прошли в монастырскую канцелярию — холодную комнату со сводчатым потолком, где вдоль стен стояли шкафы с книгами в кожаных переплетах. Пахло воском, ладаном и старой бумагой — знакомый Орлову запах, от которого у него защемило сердце. Здесь он был в своей стихии.

Он работал два дня. Перебирал книги, сверял даты, выписывал имена. Казначей, видя его усердие, проникся уважением и перестал стоять над душой. На третий день Орлов нашел то, что искал.

В книге постригов за 1894 год, в конце октября, значилась запись:

«Октября 25-го дня. Принял постриг великий схимник Феодор. В миру — имя сокрыто. Прибыл из Афонского Пантелеимонова монастыря с благословения старца Никодима. Росту высокого, телосложения крепкого. Дал обет молчания до смерти. Определен в скит Святого Пантелеимона для несения молитвенного подвига».

Орлов перечитал запись трижды. 25 октября — через пять дней после официальной смерти Александра III. Афонский Пантелеимонов монастырь. Старец Никодим. Обет молчания.

Он закрыл книгу и подошел к казначею.

— Отец казначей, я вижу запись о схимнике Феодоре. Принят в конце октября. Но здесь не указано его мирское имя. Разве это не нарушение правил?

Казначей смутился.

— Видите ли, господин Богданов, это особый случай. Схимник Феодор прибыл с Афона с особым благословением. Его документы были подписаны самим старцем Никодимом, а старец Никодим — известный подвижник, духовник многих высокопоставленных лиц. Сам покойный государь, царствие ему небесное, с ним переписывался.

— И тем не менее, — Орлов изобразил на лице чиновничью строгость, — правила требуют указывать мирское имя. Я должен буду отметить это в отчете.

— Помилуйте, господин Богданов! — Казначей всплеснул руками. — Схимник Феодор — человек святой жизни. Он дал обет молчания, он молится день и ночь. Какая разница, как его звали в миру? Мирское имя умирает вместе с постригом.

— И все же. Где он сейчас? Я хотел бы лично удостовериться, что он действительно существует, а не является фиктивным лицом.

— Фиктивным? — Казначей даже поперхнулся. — Помилуйте, какая фикция? Схимник Феодор — живой человек. Правда, сейчас он не здесь.

— А где?

— В скиту Святого Пантелеимона. Это в тридцати верстах отсюда, в лесу. Но вам туда нельзя.

— Почему?

— Скит закрытый. Туда допускаются только монахи, давшие обет молчания. Даже я, казначей, не имею права туда входить без особого разрешения.

— Чьего разрешения?

— Отца настоятеля. Но он сейчас в Петербурге, по делам. Вернется не раньше Троицы.

Орлов понял, что дальше давить нельзя. Он кивнул, сделал пометку в блокноте и сменил тему. Но вечером, сидя в отведенной ему келье, он записал в дневнике:

«Схимник Феодор. Прибыл с Афона 25 октября 1894 года. Рост высокий, телосложение крепкое. Мирское имя не указано. Обет молчания. Духовник — старец Никодим (тот, фчто консультировал Александра III). Скит Святого Пантелеимона в 30 верстах от Валдая. Закрытый. Без разрешения настоятеля не попасть. Ждать Троицы не могу — это конец мая. Нужно искать другой путь».

Он погасил свечу и лег, но сон не шел. Он лежал и смотрел в темный потолок, и думал о том, что где-то там, в тридцати верстах отсюда, в глухом лесу, сидит человек, который называет себя Феодором. Человек, который еще полгода назад был императором Всероссийским. Человек, который инсценировал собственную смерть и теперь ждет часа, чтобы вернуться.

На следующее утро Орлов покинул Иверский монастырь, сославшись на то, что проверка завершена. Но вместо того чтобы ехать обратно в Новгород, он нанял ямщика до деревни Зимогорье, что стояла на опушке леса, в десяти верстах от скита.

Деревня оказалась крохотной — пятнадцать дворов, церквушка без священника, кабак на перекрестке. Орлов устроился на постоялом дворе, сказавшись художником, путешествующим в поисках видов для этюдов. Хозяин, разбитной мужик по имени Еремей, сдал ему комнату за рубль в неделю и пообещал кормить щами.

Вечером Орлов зашел в кабак. Здесь, среди местных мужиков, он рассчитывал узнать то, чего не расскажут монахи.

Расчет оправдался. После третьей чарки Еремей, составивший ему компанию, разговорился.

— Скит-то? Да, есть такой. Святого Пантелеимона. Мы туда не ходим — не велено. Монахи сами к нам приходят, за хлебом и за рыбой. Молчаливые все, угрюмые. А один — огромный, как медведь. Куколь на лице, только глаза сверкают. Он за старшего у них. Немой, говорят. Но мы-то знаем — не немой он.

— Почему знаете? — спросил Орлов, подливая Еремею.

— А потому что слыхали. Он по ночам молится, в лесу. Выйдет из скита, встанет под сосной и молится. И не шепотом — в голос. Слова непонятные, церковные. Но голос — зычный, как труба. Далеко слыхать. Раз я ходил за хворостом, заплутал маленько, и слышу — поет кто-то: «Спаси, Господи, люди Твоя». Я ближе подошел, гляжу — он. Стоит на коленях, руки к небу воздел. Я хотел уйти, а он обернулся. Глаза — как угли. И молча на меня смотрит. Я бежал до самой деревни без оглядки.

— Когда это было?

— Да в феврале, почитай.

— А еще что-нибудь странное в скиту творится?

Еремей оглянулся на соседние столы и понизил голос:

— Гости к ним ездят. Не местные. Из Петербурга, должно. В каретах, с охраной. Приедут ночью, пробудут день-два — и обратно. Что за гости, не знаю. Только после них немой старец сам не свой ходит. Один раз я видел — он бумагу жег в костре и плакал.

Орлов записал все это в блокнот, поблагодарил Еремея и вернулся на постоялый двор. Теперь он знал достаточно. Схимник Феодор говорил — значит, обет молчания был лишь прикрытием. К нему приезжали гости из Петербурга — значит, он поддерживал связь с внешним миром. Он жег бумаги и плакал — значит, он не был бесстрастным отшельником.

На следующий день Орлов нанял проводника и отправился к скиту. Проводник, старый охотник по имени Трофим, вел его лесными тропами, обходя болота и буреломы. К полудню они вышли на опушку, и Трофим указал рукой вперед:

— Вот он, скит. Дальше не пойду. Монахи с ружьями, могут и пальнуть для острастки.

Орлов спрятался за деревьями и достал бинокль.

Скит был обнесен высоким частоколом. Внутри виднелись несколько бревенчатых келий, церквушка с луковичным куполом, хозяйственные постройки. Дым из трубы. Огород. Колодец. Все как в обычном монастыре, только меньше и глуше. У ворот стоял монах в черном — невысокий, щуплый, с метлой в руках. Другой колол дрова.

Третьего он увидел не сразу.

Огромная фигура в черном куколе вышла из крайней кельи и направилась к церкви. Орлов навел бинокль. Лицо было скрыто тканью, только глаза — светлые, льдистые — блестели в прорези. Движения — тяжелые, но величавые, с той особой статью, которую не спрячешь под монашеской рясой. Орлов видел эту походку раньше — на кинохрониках, на фотографиях, на картинах. Так ходил Александр III.

Сомнений не оставалось. Схимник Феодор и император Александр III — одно лицо.

Орлов опустил бинокль и понял, что у него дрожат руки. Он нашел его. После шести месяцев поисков, после Ливадии, после Петербурга, после сотен просмотренных документов — он нашел его.

Но что теперь?

Войти в скит и потребовать объяснений? Глупо. Его просто не пустят — или, хуже того, схватят и заставят замолчать навсегда. Вернуться в Петербург и доложить императрице? Но дойдет ли доклад? Телеграмму, которую он послал из Ливадии, перехватили. Донесения, которые он писал, не доходили. Кто-то наверху — в Зимнем, в Синоде, в Департаменте полиции — работал на Александра и блокировал любую информацию.

Он был один. Один против империи.

Вечером, вернувшись на постоялый двор, Орлов написал письмо Штольцу. Письмо было длинным, подробным, с описанием всего, что он узнал. В конце он приписал:

«Если я не вернусь в Петербург до первого июня — считайте, что меня нет в живых. Документы, хранящиеся в сейфе, передайте лично вдовствующей императрице. Копии — в редакции трех крупнейших газет. Пусть правда станет известна, даже если я не смогу ее защитить».

Он запечатал конверт, отдал его ямщику, ехавшему в Новгород, и заплатил три рубля за доставку.

Потом он сел и начал готовиться к главному разговору в своей жизни

Глава 11. Исповедь палача

Ротмистр Алексей Петрович Ширинкин не покончил с собой в Варшаве. Орлов понял это, когда в третий раз перечитал полицейский протокол, найденный в архиве Министерства внутренних дел. В протоколе было слишком много нестыковок — тех же, что и в деле отца Василия: странгуляционная борозда не совпадала с веревкой, на шее имелись следы пальцев, предсмертная записка была написана не его почерком. Кто-то инсценировал самоубийство ротмистра так же, как до этого инсценировали самоубийство священника. Но в отличие от отца Василия, Ширинкин выжил — или, точнее, его не убили.

Варшавский полицейский протокол содержал странную приписку, сделанную на полях рукой следователя: «Потерпевший доставлен в госпиталь Святого Лазаря в бессознательном состоянии. При нем найден бумажник с документами на имя отставного подпоручика Мезенцева. Документы подлинные. Сам потерпевший утверждает, что он — Мезенцев, а не Ширинкин. Проверка продолжается». Дальше — тишина. Дело было закрыто, бумаги подшиты в архив, а человек, называвший себя Мезенцевым, выписан из госпиталя через три недели и убыл в неизвестном направлении.

Орлов потратил месяц на то, чтобы найти его.

Он рассуждал просто: если Ширинкин инсценировал свою смерть, он должен был где-то скрываться. Скрываться в России — рискованно: слишком многие знали его в лицо. Бежать за границу — сложно без документов. Значит, он должен был залечь на дно где-то в глуши, под чужим именем, желательно в таком месте, где его никто не стал бы искать. Орлов проверил списки пассажиров пароходов, уходивших из Варшавы и Петербурга, — Ширинкина среди них не было. Проверил железнодорожные билеты — пусто. И тогда он решил искать не человека, а бумагу.

В архиве Главного штаба, куда он проник под видом чиновника-ревизора, проверяющего формулярные списки офицеров, он нашел последнее прошение Ширинкина, поданное в сентябре 1894 года — за месяц до событий в Ливадии. Ротмистр просил перевести его «в отдаленный гарнизон по семейным обстоятельствам». В прошении был указан адрес его петербургской квартиры: Литейная часть, Моховая улица, дом купца Гусева, квартира 12. Орлов записал адрес и задумался. Если Ширинкин мертв — квартира давно занята другими жильцами. Если жив — он мог вернуться туда, потому что старый сыщик Штольц однажды сказал: «Люди всегда возвращаются в старые норы. Это в крови».

Моховая улица встретила Орлова апрельской капелью и запахом мокрой штукатурки. Дом купца Гусева оказался пятиэтажным доходным домом с грязным фасадом, облезлой лепниной и темной подворотней, из которой несло кошками. Квартира номер 12 находилась на четвертом этаже, окнами во двор. Орлов поднялся по скрипучей лестнице, постоял перед дверью, собираясь с мыслями, и постучал.

Дверь открылась не сразу. Сначала — тишина, потом шаркающие шаги, потом щелчок замка. На пороге стоял человек, которого Орлов видел только на фотографиях в жандармском архиве: высокий, но сгорбленный, с ввалившимися щеками, трехдневной щетиной и красными, воспаленными глазами. Он был в грязной рубахе без погон и стоптанных домашних туфлях. От него разило перегаром.

— Господин Ширинкин? — спросил Орлов.

Человек дернулся, как от удара, и попытался закрывать дверь, но Орлов успел подставить ногу.

— Я не из полиции. Я не из Департамента. Я тот, кто знает, что произошло в Ливадии. И я хочу помочь.

Ширинкин замер. Его рука, сжимавшая дверной косяк, побелела от напряжения.

— Кто вы? — Голос у него был хриплый, простуженный.

— Моя фамилия Орлов. Я архивариус. Я расследую смерть императора Александра III по поручению вдовствующей императрицы. — Он достал мандат, но Ширинкин даже не взглянул на него. Он смотрел в глаза Орлову — долго, мучительно, как человек, который решает, жить ему или умереть.

— Входите, — сказал он наконец и отступил в темноту прихожей.

Квартира была запущена до крайности. В гостиной — перевернутая мебель, пустые бутылки на столе, засохшие объедки на тарелках. Шторы задернуты, хотя на дворе был день. Пахло пылью, табаком и застарелым перегаром. Единственной чистой вещью в комнате был парадный жандармский мундир, висевший на спинке стула, — малиновый, с золотым шитьем, тщательно вычищенный, как будто его владелец готовился к смотру.

Ширинкин опустился на диван, жестом пригласил садиться. Орлов сел на стул напротив, поставив саквояж на колени.

— Как вы меня нашли? — спросил ротмистр.

— Через ваше прошение о переводе. В архиве Главного штаба сохранился адрес. Я предположил, что вы вернетесь.

— Зря. Лучше бы вы меня не находили.

— Возможно. Но я нашел. И теперь мне нужно знать правду.

Ширинкин усмехнулся. Усмешка вышла кривая, больше похожая на гримасу боли.

— Правду? — Он взял со стола недопитую бутылку, плеснул водки в стакан, выпил. — Правда — это то, что я убил человека. Своими руками. Не на войне, не на дуэли — в подвале, как скотину. А до этого я нашел его в ночлежке, больного, умирающего, и сказал: «Пойдем, братец, будет тебе хорошая работа и сытный стол». И он пошел. Потому что верил. Потому что у него не было ни денег, ни надежды, ни будущего. А я... я знал, зачем он нужен.

— Когда вы поняли, для чего именно он нужен?

— Не сразу. — Ширинкин уставился в стену. — Когда государь вызвал меня в августе и сказал: «Ты предан мне, Алексей Петрович?» — я ответил: «До гроба, Ваше Величество». А он говорит: «Гроб — это хорошо. Потому что мне нужен гроб. И тело. И человек, который ляжет в него вместо меня». — Ротмистр замолчал, налил еще водки. — Я думал — бред. У государя нефрит, боли, температура — мало ли что скажет больной человек? Но он не бредил. У него был план. И отец Никодим, афонский старец, который все это придумал. И Гирш, который знал, как сделать, чтобы тело выглядело как нужно. И я.

— Что было потом?

— Я нашел Кудрявцева. В ялтинской богадельне. Он был чахоточный, кашлял кровью, жить ему оставалось месяц-два. Рост — почти как у государя. Лицо, конечно, другое, но Гирш сказал: «Лицо мы обработаем, в гробу все равно никто не присмотрится». Я нанял его садовником, привез в Ливадию, поселил в подвале. Он был счастлив. Понимаете? — Голос Ширинкина дрогнул. — Он был счастлив, что у него будет работа и деньги на билет до Саратовской губернии, где у него сестра. Он говорил мне: «Спасибо, барин, век за вас Бога молить буду». А я уже знал, что его убьют.

Орлов молчал. Он достал из саквояжа портативный фонограф — новейшую модель Эдисона с восковыми валиками, купленную у знакомого антиквара за бешеные деньги, — и осторожно завел пружину. Ширинкин не заметил — он был слишком погружен в себя.

— Двадцатого октября государь пришел в подвал, — продолжал ротмистр. — Он уже был в монашеской рясе, без бороды, без усов. Его было не узнать. Он посмотрел на Кудрявцева, который лежал на койке без сознания (Гирш дал ему хлороформ), и сказал: «Это просто тело. Это не человек. Это инструмент для спасения России». А потом ушел. А мы остались. Я, Гирш и Кудрявцев.

— И что случилось потом?

— Гирш начал обработку. Он вводил в тело растворы — формалин, сулему, спирт. Чтобы ткани выглядели как у умершего от нефрита. Чтобы разложение шло правильно. Это была долгая работа, на несколько часов. А в середине ночи Кудрявцев вдруг открыл глаза. Хлороформ перестал действовать, а новую дозу Гирш не дал — побоялся, что это испортит тело. Кудрявцев пришел в себя, увидел меня, увидел Гирша с инструментами, увидел, что лежит не на койке, а на носилках, и начал кричать. — Ширинкин закрыл лицо руками. — Он кричал: «Не убивайте! У меня сестра! Я хочу жить!». Он пытался встать, но не мог — наркотик еще действовал. Он полз по полу к двери. А я...

— Что вы?

— Я догнал его. И задушил. — Ротмистр отнял руки от лица и посмотрел на свои ладони так, будто видел их впервые. — Вот этими руками. Он хрипел, дергался, смотрел на меня. А я давил. Потому что государь приказал. Потому что я дал присягу. Потому что, если бы он вырвался и убежал, все бы рухнуло. Империя. Династия. Все.

В комнате повисла тишина. Фонограф тихо жужжал, записывая каждое слово. Орлов смотрел на Ширинкина и видел перед собой не офицера, не убийцу, а сломленного человека, который полгода носил в себе этот груз и не мог больше молчать.

— Что было потом? — спросил он.

— Потом мы положили тело в гроб. Гирш одел его в мундир государя. А наутро объявили, что государь скончался.

— И вы молчали?

— Молчал. Все молчали. Отец Василий, который соборовал Кудрявцева, думая, что это государь, — молчал, пока не запил и не начал болтать в кабаке. Тогда его убрали. Вольфсон, который ставил коронку, — молчал, пока не начал бояться, что его арестуют. Тогда убрали и его. А я... я пытался бежать. Подал прошение о переводе. Но меня не отпустили. Тогда я инсценировал самоубийство — подкупил полицейского чиновника в Варшаве, чтобы он составил фальшивый протокол. И исчез.

— Почему вы не уехали за границу?

— Потому что я не могу. — Ширинкин поднял на Орлова красные, воспаленные глаза. — Я дал присягу. Я предал все, во что верил, ради этой присяги. Я убил невинного человека. Я покрывал заговор. И я не могу просто уехать в Париж и пить шампанское, как будто ничего не было. — Он помолчал. — Знаете, что самое страшное?

— Что?

— Государь сказал мне тогда, в подвале: «Это святая ложь во спасение России. Бог простит». Но святая ложь пахнет мертвечиной. И Бог не прощает такого. Я знаю. Я чувствую это каждую ночь.

Орлов выключил фонограф. Валик был почти полон.

— Где сейчас император? — спросил он.

— В скиту Святого Пантелеимона. Это в тридцати верстах от Валдая, в лесу. Он под именем схимника Феодора. Дал обет молчания, но на самом деле не немой — просто прячется. К нему ездят гонцы из Петербурга. Он пишет манифесты. Готовит переворот.

— Когда?

— Не знаю. Он ждет какого-то знака. Отец Никодим сказал ему: «Когда увидишь кровь на снегу — тогда придет час». Что это значит — не знаю. Может, революция. Может, война. Может, убийство. — Ширинкин вдруг схватил Орлова за руку. — Послушайте. Если вы пойдете к нему — будьте осторожны. Он уже не тот человек, которого я знал. Он изменился. Он говорит с Богом, как с подчиненным. Он считает, что имеет право на все — на ложь, на смерть, на воскресение. Он опасен. Опаснее, чем любой революционер.

— Я знаю, — сказал Орлов. — Я читал его дневник.

Ширинкин отшатнулся.

— Дневник? У вас есть его дневник?

— Копия.

— Тогда вы знаете больше, чем я. — Он вдруг усмехнулся. — Знаете, что смешно? Я мечтал стать героем. В детстве я читал про Суворова, про Кутузова, про Скобелева. Я хотел умереть за Отечество. А вместо этого я стал убийцей. И никто никогда не узнает моего имени в списке героев. Меня просто нет. Я — тень.

Орлов поднялся.

— Я сохраню ваше признание, господин Ширинкин. Но я не обещаю, что оно останется в тайне. Если со мной что-то случится, эти записи попадут к тем, кто сможет их обнародовать.

— Мне все равно. — Ширинкин тоже встал. — Я уже мертв. Мертвецам все равно.

Орлов вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

На лестнице он прислонился к стене и несколько минут стоял неподвижно. В саквояже лежал фонограф с записью признания. В голове звучали слова Ширинкина: «Святая ложь пахнет мертвечиной».

Он знал, что должен ехать на Валдай. Знал, что должен увидеть императора. Знал, что это будет самый опасный разговор в его жизни.

Но сначала нужно было отправить копию записи Штольцу. И написать еще одно письмо — на случай, если он не вернется.

Глава 12. Сын

Известие о смерти юнкера Михаила Ширинкина Орлов прочитал в газете «Новое время» за 17 апреля 1895 года. Заметка была короткой, в разделе происшествий, набранная петитом: «Трагический случай в Николаевском кавалерийском училище. Юнкер М.А. Ширинкин смертельно ранен на дуэли. Причина дуэли не разглашается. Производится расследование». Орлов прочитал заметку дважды, потом отложил газету и долго смотрел на стену подвала, где висела его карта заговора. Михаил Ширинкин. Сын ротмистра. Два дня назад он разговаривал с отцом — и вот сын уже мертв.

Случайность? Орлов не верил в такие случайности.

Он собрался за полчаса. Надел свое «богдановское» пальто, черепаховые очки, взял трость и саквояж. Штольцу, который возился с книгами в лавке, бросил на ходу: «Буду к вечеру. Если не вернусь — вы знаете, что делать». Старик хотел что-то возразить, но Орлов уже вышел.

Николаевское кавалерийское училище располагалось в казармах на Ново-Петергофском проспекте. Это было огромное здание из красного кирпича, похожее на крепость, с плацем, манежем и конюшнями. У ворот стоял караульный юнкер — совсем мальчик, с безусым лицом и испуганными глазами. Орлов предъявил ему свое синодальное удостоверение и сказал, что прибыл по поручению учебного комитета для разбора бумаг покойного. Мальчик вытянулся во фрунт и побежал за дежурным офицером.

Дежурный — штабс-ротмистр лет тридцати, с усталым лицом и подкрученными усами — встретил Орлова в вестибюле. Он был подчеркнуто вежлив, но в глазах его читалось напряжение.

— Вы по поводу юнкера Ширинкина? — спросил он, пробежав глазами удостоверение.

— Совершенно верно. Я его дядя. Приехал из Твери, как только получил известие. — Орлов изобразил на лице скорбь. — Мать Михаила, моя сестра, убита горем. Она просила меня забрать его личные вещи и бумаги.

— Соболезную, — сказал штабс-ротмистр. — Хороший был юнкер. Правда, в последнее время сам не свой ходил. Замкнутый, нервный. Мы думали — любовная история. А оно вон как вышло.

— Что именно вышло? Мне сообщили только о дуэли, но без подробностей.

Штабс-ротмистр отвел глаза.

— Детали вам лучше узнать у начальника училища. Мое дело — выдать вещи. Пройдемте.

Они поднялись на третий этаж, где находились дортуары юнкеров. Комната Ширинкина была маленькой, на двоих, но второй юнкер, как объяснил штабс-ротмистр, сейчас находился в лазарете. У стены стояла железная койка, заправленная по уставу, у окна — стол с тумбой. На тумбе — фотографическая карточка женщины (матери, догадался Орлов) и стопка книг. В углу — сундучок с личными вещами.

— Здесь все, что осталось, — сказал штабс-ротмистр. — Я подожду снаружи.

Орлов остался один. Он опустился на колени перед сундучком и открыл его. Сверху лежала парадная форма, аккуратно сложенная. Под ней — белье, носки, письменный прибор. И на самом дне — дневник.

Это была толстая тетрадь в коленкоровом переплете, с надписью на титульном листе: «Михаилъ Ширинкинъ. 1895». Орлов открыл ее и начал читать.

Первые записи были обычными — учеба, занятия по верховой езде, вечера в юнкерском клубе. Но с февраля тон дневника изменился. Михаил писал о том, что отец приехал в Петербург — тайно, под чужим именем. Что отец был пьян, плакал и говорил о каком-то «страшном грехе». Что Михаил не понял сразу, о чем речь, но потом отец показал ему документы, которые Орлов видел в Ливадии.

«20 февраля. Отец приходил ночью. Он был не в себе. Говорил, что государь жив. Что он инсценировал смерть и скрывается в монастыре. Я не поверил. Тогда он показал мне бумаги. Копии донесений, зубную карту, фотографии какого-то человека, похожего на государя. Он сказал: „Я участвовал в этом, Миша. Я убил человека, чтобы все это скрыть“. Я спросил: „Зачем ты мне это рассказываешь?“ Он ответил: „Потому что я не могу больше молчать. И потому что за мной следят. Если со мной что-то случится — ты должен знать правду“».

Орлов перевернул страницу.

«5 марта. Отец пропал. Я ходил к нему на квартиру — дверь заперта, соседи говорят, не видели его уже неделю. Я боюсь. Я не знаю, что делать. Пойти в полицию? Но отца обвинят в убийстве. Пойти к начальству? Но кто мне поверит? Я — юнкер, мальчишка, у меня нет доказательств».

«20 марта. Я узнал, что есть человек, который расследует это дело. Архивариус по фамилии Орлов. Отец упоминал его. Он сказал, что Орлов был в Ливадии и нашел там что-то важное. Может быть, обратиться к нему? Но как его найти?»

«2 апреля. Меня вызвал к себе полковник Воронов. Он сказал, что знает о моих „изысканиях“ и что я должен прекратить. Он сказал: „Ваш отец был героем, но он стал предателем. Не повторяйте его ошибок“. Я спросил, откуда он знает об отце. Он не ответил. Он сказал только: „Если вы будете продолжать — последствия будут тяжелыми“. Я понял, что он тоже в заговоре».

«15 апреля. Меня вызвали на дуэль. Якобы из-за оскорбления, которое я нанес корнету Саблину. Но я не оскорблял его. Это подстава. Они хотят меня убить. Я написал письмо государю — если я умру, пусть кто-нибудь передаст его. Я знаю, что это наивно. Но больше мне некому написать».

Дальше шли пустые страницы. Орлов закрыл дневник и несколько минут сидел неподвижно. Мальчик пытался докопаться до правды. Мальчика убили, чтобы правда не выплыла наружу. Все как всегда.

Он снова открыл сундучок и нашел то, что искал, — конверт, заклеенный сургучом, с надписью: «Его Императорскому Величеству Николаю Александровичу. Лично в руки». Конверт был не распечатан — Михаил не успел его отправить.

Орлов сломал печать.

Письмо было длинным, написанным мелким, но разборчивым почерком. Михаил излагал все, что узнал от отца: о подмене тел в Ливадии, о двойнике Кудрявцеве, об участии лейб-медика Гирша, старца Никодима и ротмистра Ширинкина. Он писал о том, что император Александр III жив и скрывается в скиту под Валдаем. Он писал о том, что в заговор вовлечены высокопоставленные офицеры — в том числе полковник Воронов из Николаевского училища и еще несколько человек, чьих имен он не знал, но слышал от отца. Он писал о том, что боится за свою жизнь.

И в конце, дрожащей рукой, было приписано:

«Ваше Величество. Я знаю, что вы не поверите мне. Я — всего лишь юнкер, а мой отец — преступник. Но я клянусь Богом и честью моего рода: все, что я написал, — правда. Мой отец умер за эту правду. Я, вероятно, тоже умру. Но вы должны знать. Потому что тот, кто называет себя схимником Феодором, — не святой. Он — ваш отец. И он готовит переворот».

Орлов сложил письмо и спрятал его в саквояж. Теперь у него было все. Признание ротмистра Ширинкина на фонографе. Дневник юнкера Михаила. Письмо к императору. И еще — свидетельство о смерти.

Потому что ротмистр Ширинкин тоже был мертв. Орлов узнал об этом утром, перед выходом из дома. Штольц принес ему записку от своего старого агента: «Объект Ш. найден мертвым. Официально — самоубийство. Тело отправлено в морг Обуховской больницы». Двое суток после их разговора. Орлов пришел к Ширинкину в пятницу — в воскресенье ротмистр был мертв.

Он сидел на койке юнкера Михаила Ширинкина и чувствовал, как внутри у него что-то рушится. Он не был виноват в смерти ротмистра — тот сам выбрал свою судьбу. Но он был причиной. Его визит, его расспросы, его расследование — все это привело к тому, что заговорщики заметали следы. И мальчик Миша, который хотел восстановить справедливость, тоже погиб из-за него.

В дверь постучали.

— Господин Богданов? — Это был штабс-ротмистр. — Вы закончили?

— Да, — ответил Орлов, поднимаясь. — Я забираю дневник и письма. Остальное можно отправить матери.

Штабс-ротмистр кивнул. Он смотрел на Орлова с каким-то странным выражением — не то с жалостью, не то с подозрением.

— Позвольте спросить, — сказал он, понизив голос, — вы действительно его дядя?

— А вы действительно верите в случайную дуэль? — ответил Орлов вопросом на вопрос.

Штабс-ротмистр помолчал. Потом едва заметно покачал головой.

— Нет. Не верю.

— Тогда вы понимаете, почему я не могу ответить на ваш вопрос.

— Понимаю. — Штабс-ротмистр посторонился, пропуская его к выходу. — Будьте осторожны, господин Богданов. В училище говорят, что Михаил был не первым. И не последним.

Орлов вышел на плац. Ветер гнал по брусчатке прошлогодние листья. Он стоял и смотрел на казармы, где погиб мальчик, пытавшийся спасти честь своего рода, — и думал о том, что заговор, начавшийся в Ливадии, расползался по Петербургу, как масляное пятно. Полковник Воронов. Корнет Саблин. Еще кто-то в Главном штабе, в Синоде, в Департаменте полиции. Целая сеть, готовая в любой момент ударить.

Он должен был добраться до скита раньше, чем они доберутся до него.

Вечером, сидя в своем подвале, он разложил на столе все собранные доказательства. Фотокопии дневника Александра III. Зубную карту. Гипсовый слепок руки. Показания Ширинкина на фонографе. Дневник Михаила. Письмо к императору. Это был арсенал, способный взорвать династию.

Но оружие работает только тогда, когда его применяют.

Орлов взял чистый лист бумаги и написал:

«План действий. Пункт первый: отправить копии всех документов в Лондон, поверенному в делах, с условием вскрыть в 1917 году. Пункт второй: отправить вторую копию в Государственный архив, в мой личный сейф, с пометкой „Вскрыть после моей смерти“. Пункт третий: выехать на Валдай и проникнуть в скит Святого Пантелеимона. Встретиться с императором. Задать ему вопрос. И получить ответ».

Он отложил перо и посмотрел на кота Аристарха, который спал на подоконнике.

— Ты не знаешь, Аристарх, — сказал он, — что делать архивариусу, когда он находит правду? Правду, которая может разрушить империю?

Кот открыл один глаз, зевнул и снова заснул.

— Вот и я не знаю, — вздохнул Орлов. — Но я узнаю.

Он запечатал конверты, спрятал их в сейф и начал готовиться к отъезду. До Валдая было сто верст. До встречи с императором — несколько дней. До развязки — целая вечность.

Глава 13. Скит Святого Пантелеимона

Лес начинался сразу за деревней Зимогорье — глухой, вековой, с соснами в три обхвата и елями, чьи лапы смыкались над головой, превращая день в сумерки. Снег здесь лежал еще по-зимнему глубокий, ноздреватый, покрытый ледяной коркой, которая ломалась под ногами со стеклянным звоном. В апреле в Петербурге уже пахло весной, но здесь, на Валдае, зима не сдавалась.

Орлов шел один, без проводника. Старый охотник Трофим, который в прошлый раз водил его к скиту, наотрез отказался идти снова. «Не могу, барин. Монахи меня узнают. У них глаза — как у волков. И ружья у них. А мне еще жить охота». Он дал Орлову карту, нарисованную от руки на бересте, и благословил в путь. Больше никто не согласился его сопровождать — даже за деньги. Скит Святого Пантелеимона пользовался в округе дурной славой. Говорили, что там творятся странные дела, что монахи дают обет молчания не по доброй воле, а по принуждению, что настоятель — огромный старец в куколе — не человек вовсе, а призрак, восставший из ада.

Последнее Орлов знал наверняка: настоятель действительно восстал из ада. Только ад был не подземный, а рукотворный — выстроенный в Ливадийском дворце в октябре 1894 года.

Он шел уже пятый час. Лес становился все гуще, тропа — все менее заметной. Согласно карте Трофима, скит должен был находиться в десяти верстах от деревни, но Орлову казалось, что он прошел уже вдвое больше. Он останавливался, сверялся с картой, прислушивался. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным. Только снег скрипел под сапогами да изредка вскрикивала одинокая птица.

К вечеру он вышел к оврагу — глубокому, заросшему ольхой и черемухой. На дне шумел ручей. За оврагом, на холме, темнел частокол. Скит Святого Пантелеимона.

Орлов спрятался за стволом поваленной сосны и достал бинокль. Те же бревенчатые кельи, та же церквушка с луковичным куполом. Дым из трубы. У ворот — монах в черном, с ружьем за спиной. Настоящий часовой, только в рясе. Охрана, о которой говорил Ширинкин, существовала на самом деле.

Он спустился в овраг, перешел ручей по камням и стал подбираться к скиту с восточной стороны, где частокол был ниже. Здесь, по словам Трофима, находилась калитка для хозяйственных нужд — через нее выносили помои и выгоняли скот. Калитка была не заперта. Орлов проскользнул внутрь и оказался на заднем дворе, среди поленниц дров и пустых бочек. Пахло дымом, навозом и еще чем-то — сладковатым, напоминающим ладан.

Он огляделся. Никого. Монахи, очевидно, были в церкви — из-за стен доносилось пение. Всенощная. Орлов знал монастырский распорядок: вечерняя служба длилась часа два, и в это время в кельях никого не было. Он пересек двор и вошел в церковь.

Внутри было темно, только свечи мерцали у иконостаса. Пахло воском, ладаном и сыростью. Монахи стояли на коленях перед алтарем, в два ряда, и монотонно выводили псалом. Их было около двадцати — все в черном, с куколями, надвинутыми на лица. Орлов встал у стены, в тени, и начал всматриваться.

Он узнал его сразу.

В первом ряду, на возвышении, стоял на коленях монах. Он был на голову выше остальных и вдвое шире в плечах. Даже под бесформенной рясой угадывалось могучее телосложение, та самая медвежья стать, которую газетные карикатуристы обыгрывали десятилетиями. Лицо было скрыто куколем, но Орлов заметил другое — руки. Огромные, с толстыми пальцами, унизанные четками. Рука, чей гипсовый слепок лежал сейчас в его саквояже в Петербурге.

Схимник Феодор молился истово, с каким-то исступлением. Он бил поклоны — раз за разом, методично, с военной четкостью. В его движениях не было монашеской отрешенности. Была дисциплина. Выправка. Привычка повелевать, замаскированная под смирение.

Служба длилась еще час. Орлов не шевелился. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на человека, ради которого проделал путь в десять тысяч верст — от Петербурга до Ливадии, от Ливадии до Ялты, от Ялты до Валдая, через архивы, допросы, обыски, погони и смерти. И вот он здесь. В десяти шагах.

Когда служба закончилась и монахи начали расходиться, Орлов вышел из тени и подошел к схимнику. Тот стоял у иконостаса, перебирая четки, и не оборачивался, хотя явно слышал шаги.

— Отец Феодор, — тихо сказал Орлов. — Благословите.

Схимник медленно повернулся. В прорези куколя блеснули глаза — светлые, льдистые, с тяжелым, немигающим взглядом. Орлов протянул ему сложенную бумажку.

Схимник развернул ее. На бумажке было написано всего три слова:

«Я знаю, кто вы».

И ниже, мельче:

«Нам нужно поговорить. Или ваш сын узнает всё».

Рука с бумажкой замерла в воздухе. Потом схимник поднял глаза на Орлова, и в этом взгляде было все: узнавание, угроза, удивление. И что-то еще — похожее на облегчение. Как будто он ждал этого разговора долгие месяцы и боялся, что он никогда не состоится.

Он кивнул. Потом повернулся и пошел к выходу. Орлов двинулся за ним.

Они пересекли двор и вошли в трапезную — длинную бревенчатую постройку с низким потолком и одним окном. Внутри было пусто. Схимник зажег лампу, поставил ее на стол и, не оборачиваясь, снял куколь.

Орлов увидел его лицо.

Оно изменилось. Исчезла борода, исчезли усы, кожа стала бледной, почти прозрачной, с серым оттенком — результат многомесячного сидения в келье. Но черты лица остались те же: массивная челюсть, крутой лоб, нос с горбинкой, который газетчики называли «римским». Перед ним стоял Александр III.

— Кто ты? — спросил император. Голос был хриплым, неразработанным — сказывался обет молчания. — Как ты меня нашел?

— Меня зовут Василий Николаевич Орлов. Я архивариус. Ваша жена, вдовствующая императрица Мария Федоровна, поручила мне разобрать ваш архив в Ливадии. Я разобрал.

— И что же ты нашел?

— Все. — Орлов сел на лавку, не дожидаясь приглашения. — Зубную карту Вольфсона. Химические следы в опочивальне. Договор о найме Кудрявцева. Донесения Ширинкина. Гипсовый слепок вашей руки. Показания свидетелей. Ваш дневник.

Александр молчал. Потом усмехнулся — криво, невесело:

— Мой дневник. Я думал, Гирш его уничтожил.

— Гирш не уничтожил ничего. Он просто уехал в Дерпт и затаился. Как и Ширинкин. Как и отец Никодим. Но свидетелей убивают одного за другим, Ваше Величество. Вольфсон. Отец Василий. Юнкер Ширинкин. И я не уверен, что ротмистр Ширинкин еще жив.

— Ширинкин мертв, — спокойно сказал Александр. — Я узнал об этом вчера.

Орлов помолчал, переваривая услышанное. Итак, император знал. Знал о смертях, знал об убийствах. Знал — и ничего не делал.

— Зачем вы это сделали? — спросил он наконец. — Зачем инсценировали смерть?

Александр подошел к окну, посмотрел на темный двор.

— Ты читал мой дневник. Ты знаешь зачем.

— Я читал. Но я хочу услышать от вас.

— Хорошо. — Он повернулся, и в его глазах загорелся знакомый огонь, который Орлов видел на старых фотографиях: тяжелый, упрямый, не терпящий возражений. — Я умирал. Почки отказывали, Гирш давал мне полгода, от силы — год. Я смотрел на Ники и видел, что он не готов. Не готов управлять империей, не готов повелевать министрами, не готов продолжать мое дело. Он был мягким, добрым, нерешительным. А его немецкая принцесса, Алиса, уже вила гнездо в Аничковом, привозила своих марбургских шарлатанов, читала французские романы и мечтала о конституции. Я знал: если я умру, они погубят Россию.

— И вы решили уйти?

— Я решил исчезнуть. Умереть для мира, но остаться живым для России. Отец Никодим подсказал идею: схима, обет молчания, тайный скит. Я должен был ждать. Ждать, пока Ники покажет свою несостоятельность, пока Россия поймет, что потеряла. А потом — вернуться. Как воскресший царь. Как спаситель.

— Ходынка, — сказал Орлов. — Это было ваших рук дело?

Александр дернулся, как от удара.

— Нет. Ходынку я не планировал. Это была... ошибка. Мои люди должны были создать давку, чтобы показать неспособность Ники управлять даже праздником. Но они перестарались. Погибли люди. Тысячи людей. — Он замолчал и провел ладонью по лицу. — Когда я узнал, я три дня не спал. Три дня молился. Я не хотел этого.

— Но вы не остановились.

— Я не мог остановиться. Я зашел слишком далеко. — Александр шагнул к Орлову и навис над ним. — Послушай, архивариус. Я знаю, что ты думаешь. Ты думаешь, что я чудовище. Что я убил Кудрявцева, погубил свидетелей, устроил Ходынку. Но я сделал это ради России. Понимаешь? Ради России!

— Ради России, — повторил Орлов. — Красивые слова. Но за ними — кровь. Кровь Петра Кудрявцева, чахоточного мастерового, который хотел заработать на билет до Саратова. Кровь отца Василия, который не выдержал груза тайны. Кровь юнкера Ширинкина, который хотел восстановить справедливость. Кровь тысяч людей на Ходынском поле. Все это — ради России?

— Ты не понимаешь. — Александр покачал головой. — Ты — архивариус. Ты всю жизнь провел среди бумаг. Что ты знаешь о власти? О том, каково это — держать в руках империю, которая трещит по швам? Я двадцать лет сдерживал ее. Двадцать лет! А теперь Ники спустит все за два года.

— Может быть, — сказал Орлов. — Но это его право. Он — император. А вы — беглец. Вы инсценировали смерть, чтобы вернуться и свергнуть наследника. Но вы убили не только двойника. Вы убили правду, на которой стоит престол.

Александр засмеялся — хрипло, невесело.

— Правда? Ты говоришь о правде? Правда — это то, что Россия катится в пропасть, пока мой сын играет в бридж с немецкими родственниками. Я хотел спасти державу. Я готов умереть за нее по-настоящему — но только тогда, когда оставлю ее в железных руках. — Он помолчал. — Неужели ты, архивариус, не понимаешь, что некоторые документы нужно подчищать?

— Нет, — ответил Орлов. — Не понимаю. Я служу не людям, а истине. Истине, зафиксированной в документах. Документы не лгут. Они не выбирают сторону. Они просто есть — и в них правда. А правда не нуждается в подчистках.

Александр долго смотрел на него. Потом кивнул — каким-то своим мыслям.

— Хорошо, — сказал он. — Ты нашел меня. Ты знаешь правду. Что ты собираешься с ней делать?

— Я еще не решил.

— Тогда я предлагаю тебе сделку. — Александр сел на лавку напротив Орлова, и теперь они были на равных — два человека за столом в пустой трапезной. — Ты молчишь. Уничтожаешь документы. Забываешь все, что видел. А я делаю тебя директором Императорской публичной библиотеки. Ты получишь доступ к любым архивам, любым коллекциям, любым книгохранилищам империи. Ты сможешь заниматься тем, что любишь, — до конца жизни. И никто никогда не узнает о том, что ты здесь видел.

Орлов почувствовал, как у него пересохло во рту. Директор Императорской публичной библиотеки. Вершина карьеры архивариуса. То, о чем он даже не мечтал.

— Тридцать сребреников, — сказал он тихо. — Вы предлагаете мне тридцать сребреников.

— Не кощунствуй.

— Я не кощунствую. Я цитирую. — Орлов поднялся. — Вы предлагаете мне предать все, во что я верил, в обмен на должность. Но я не Иуда и не апостол. Я — летописец. А летописец не врет.

— Ты дурак. — Александр тоже встал. — Ты отказываешься от всего — от карьеры, от денег, от безопасности — ради каких-то бумажек?

— Да. Ради правды.

— Правда тебя убьет.

— Возможно. Но я умру с чистыми руками.

Александр долго смотрел на него. Потом вздохнул:

— Жаль. Ты мне нравишься, архивариус. У тебя есть характер.

Он повернулся и пошел к выходу. У двери остановился:

— Я даю тебе час, чтобы уйти. Через час скит загорится. Я не могу оставить его тем, кто придет за тобой следом.

— Вы сожжете скит?

— Я сожгу все. Как сжег в Ливадии. Как сжигал всегда. — Он помолчал. — Прощай, архивариус. И молись, чтобы наши пути больше не пересекались.

Он ушел. Орлов остался один.

Через минуту в трапезную проскользнул старый монах, которого он видел у ворот. Монах молча поманил его за собой. Они прошли через подвал, где хранились припасы, и вышли к подземному ходу — узкому, выложенному камнем, с низким сводчатым потолком. Монах сунул Орлову в руки фонарь и прошептал:

— Иди прямо, никуда не сворачивай. Выйдешь к ручью. А там — лес. Иди на север, к деревне. И не оглядывайся.

— Почему вы мне помогаете?

— Потому что этот скит проклят, — ответил монах. — И потому что старец Феодор — не святой. Он — волк в овечьей шкуре. Я знаю это с первого дня.

Орлов полез в лаз. Сзади уже слышался треск — начинался пожар. Он полз по каменному коридору, обдирая локти и колени, а за спиной гудело пламя и рушились балки.

Через полчаса он выбрался к ручью. Оглянулся — на холме полыхало зарево. Скит Святого Пантелеимона горел, как свеча, и дым поднимался к звездному небу, рассеиваясь над валдайскими лесами.

Орлов постоял, глядя на пожар, и пошел на север. Он знал, что Александр уйдет — у него наверняка был запасной путь. Он знал, что охота продолжится. Но сейчас, в лесу, под звездами, он чувствовал странное облегчение. Он сделал выбор. И этот выбор был правильным.