Духовской у Шаргунова, о Лимонове

Театр теней — единственное определение, которое не лжёт, когда пытаешься удержать ускользающий свет вчерашнего вечера. Тени бывают разными: от ушедших, от отсутствующих, от тех, кто согласился быть проводником. На Пречистенке, в писательском клубе Сергея Шаргунова «Черновик», они сплелись в причудливый узор. Это убежище для ценителей тонкой словесной материи приютилось в ампирном зале дома-музея Льва Толстого — какая ирония судьбы для литературного бунтаря!

Анонс сулил встречу с музой Лимонова — Еленой Щаповой де Карли, той самой, перед чьим тонким очарованием, подозреваю, не устоял бы и сам Аполлон, а Лимонов влюбился и пропал. Не навсегда, а до следующего романа. Но простуда, этот мелкий демон телесной немощи, распорядилась иначе. Муза осталась за кулисами, и вместо неё на сцену вышел Даниил Духовской — не замена, но посвящённый.

Можно ли говорить о писателе, который для тебя — глыба противоречий, не утонув в трясине собственных оценок? Для меня Эдуард Лимонов навсегда останется тем, кого читаешь взахлёб, проглатывая строки, как жаждущий — ледяную воду. Я не стану касаться его публицистики последних лет — это лабиринт, где легко сломать компас. Оставлю при себе восторг перед космической одарённостью его прозы, сногсшибательной поэтической строкой — филигранной работой со стилем, которой позавидовал бы сам Набоков. В нашей домашней библиотеке всего один его роман, «Палач», — тот самый, который некоторые критики дружно забраковали. Для меня эта книга из «лихих девяностых», когда она у нас появилась, — как старый друг с неудобным характером: занимает почётное место, и я не променяю её на модные новинки.

Вечер, однако, обещал сюрприз — неопубликованные тексты из будущего сборника «неизвестного Лимонова», и это был крючок, на который я клюнул без колебаний. И вот здесь, в промежутке между анонсом и реальностью, родилась главная аллегория: Лимонов оказался незримым режиссёром, а его слово — нитью Ариадны, что вела нас сквозь лабиринт воспоминаний. Чем глубже мы входили, тем отчётливее понимали: выход здесь — не потеря, а переход на другой уровень игры.

Даниил Духовской не пытался подменить отсутствующую музу — это было бы делом неблагодарным и даже кощунственным. Он явился как хранитель скрижалей, человек с феноменальной памятью и остротой литературного зрения, которая режет без наркоза. Читая главу из своих мемуаров и зачитывая неизданные лимоновские строки, он словно ткал полотно из слов — каждое выверено до дрожи. И тогда я заметил главное: он относится к слову как к живому существу, которое нельзя насиловать, но можно и должно оберегать. С высоты моей собственной графоманской колокольни я видел, как он бережно, почти хирургически, вскрывает фразы, обнажая их внутреннее строение. Может быть, он научился этому у своего старшего товарища и учителя? И наконец-то я осознал: за внешней жёсткостью Лимонова скрывалась уязвимость — ранимая душа, неистовый трудоголизм и упрямство, с каким он отстаивал свои принципы, какими бы спорными они ни казались.

А ещё внёс красок в этот вечер замечательный Сергей Шаргунов.
Он не просто выступил в тандеме с Даниилом — он дополнил его, щедро делясь личными воспоминаниями и с такой любовью пародируя голос Лимонова, что в зале на миг повисло ощущение: Лимонов вот-вот выйдет из-за колонны, хрипло усмехнётся и, взвизгнув, бросит что-нибудь резкое, но до боли точное. Духовской и Шаргунов оказались теми самыми хормейстерами, которые сумели настроить весь этот разноголосый хор теней в единую гармонию.

В финале я подошёл к Даниилу и сказал то, что думал: «Тебе не книги писать — о тебе писать надо». И это не лесть, а констатация. За его плечами — столько событий, что хватило бы на любой сюжет для целого романа. Но он остаётся скромным тружеником слова, а это сегодня почти подвиг.

Что ждать дальше? Конечно, книги. Я буду ждать сборник «неизвестного Лимонова» с нетерпением. А пока — поклон организаторам, прежде всего Сергею Шаргунову и Даниилу Духовскому, за то, что они превратили летний московский вечер в театр одной-единственной, но вечной души. Когда мы с Милой вышли на Пречистенку, прохожие уже не казались случайными — они были героями лимоновских книг. Мне хотелось, чтобы тени не исчезли, а лишь перешли в другую, более доверительную игру.