Герой, новая ред

11.
Герой любит пешую ходьбу. Всем транспортам предпочитает электричку.
Ну так вот, я возвращался из Москвы на электричке.
Смотрел в окно, размышлял об Андрее Платонове.
Дело в том, что по телевизору прошло интервью его нового биографа, доселе мне неизвестного. Тот с непонятной страстностью убеждал, что писатель властями был со всех сторон  обласкан. Жил в роскошной московской квартире, в которой сам Шолохов гостил, помногу на текстах своих зарабатывал – ему, мол, дозволяли...
В общем, получалось, что Платонов скорей шиковал, чем бедствовал.
В моем романе много о Платонове. Квартиру в столице он получил как специалист-мелиоратор с немалым практическим опытом - в ту пору в стране таких было еще мало. И в нелегком писательском ремесле сверх заработанного ничего ему не доставалось. Биограф, конечно, все это знал, но с совершенно понятной мне напористостью стремился выдать второстепенное за главное, тасуя бытейские факты и вынося их на первый план. И умалчивая, естественно, о том основном, что определяет писательскую судьбу на самом деле.
И вот ехал я, и меня не отпускала мысль: что могут предвещать такие новые переворачивания, и куда   нас готовятся в очередной раз завести? Какой-никакой, но все-таки я литератор. А может и настоящий писатель, кто знает. Но перемены ощущаю заранее, и в том числе вот по таким неожиданным кульбитам.
И тут звучит надо мной в электричке вежливое «извините», и на свободное место напротив меня садится… кто бы вы думали?
Ну конечно же Герой!
«Живой и здоровый», - обрадовался я. Сам не понимаю, почему, но я этой ожидал встречи, предчувствовал ее. Может быть, потому, что с ним у нас общие представления о справедливости?
Приятная случайность.
Вдвойне приятным стало для меня, что снявши рюкзак, он  вдруг, как на заказ, извлек из него книгу Платонова «Чевенгур». В сплошной черной обложке, похожей на квадрат Малевича …
Я этому совпадению подивился. Я даже подумал, не принадлежит ли человек, которого прежде я один только раз видел, к демонической силе, наводнившей страницы моего романа? Казалось, что от духовного одиночества я уже путаю окружающую жизнь с происходящим в своей, увы, пока что незавершенной книге.
Кажется, Герой заметил мое смятение - оно было написано у меня на лице.
Я подумал, сейчас он спросит: всё ли со мною в порядке?
Но он  спросил о другом:
- А по-вашему, обложка «Чевенгура» должна быть красной как кровь?
Я качнул отрицательно головой:
- Не обращайте внимания. Просто я только что думал о Платонове, а тут вы с его книгой.  И даже интересуетесь, какой цвет обложки я предпочитаю. А вдруг я вообще этого писателя не читал?
- Вы при мне о нем рассуждали - ваше выступление имеется даже в сети.
- Странно, что случайный  попутчик это знает.
- Но разве не вы читали вслух свой новый роман в библиотеке?
- Он не «новый», как вы говорите, он у меня единственный. И всё еще недописанный…
- Ну ладно, - Герой улыбнулся, - как допишете – дадите почитать…
Поезд остановился. Одни люди вышли, другие вошли.
На самом деле, как вы понимаете, мне очень хотелось продолжить с ним разговор. Подумав, я решился:
- Послушайте, у меня к вам два вопроса.
Герой кивком показал, что слушает.
- Первый. Вас там не было, в библиотеке. Там был только организатор этих моих чтений  и один театральный  актер, живущий в нашем поселке. Да и тот пришел по моей просьбе. Ну, и  еще дама, которая явилась только ради этого актера, потому что она в него много лет влюблена... Простите мне мою эмоциональность, но тут она объяснима. Я очень готовился к этому чтению, а в итоге получил очередной облом, как нынче говорят.
- Вы ошибаетесь. В библиотеке квадратная колонна, посредине читального зала. За ней я и сидел - прятался от  камеры.
Я усмехнулся:
- Как Воланд из унылейшего сериала? –  Там он тоже, кажется, за колонной. А вы почему прячетесь от камеры?
- На будущее, на всякий случай.
-  На какой «всякий»?
- Лучше сразу ко второму вопросу.
- Да, второй…  Вот я вас вижу сейчас целым и невредимым. А что с тем психопатом из салона связи - он-то жив?
- Конечно. Вы сидите напротив человека, чье жизненное кредо – искать компромисс со всеми. Это лучше, чем кровь, вы поверьте мне.
- Неужели с ним  можно найти компромисс? Он ведь, кажется, обещал вас покалечить.
- Как видите, все уцелели.
Оба мы помолчали.
Приближалась моя остановка.
Тут я снова преодолел свою, ставшую свойственной от одиночества робость, и предложил ему:
- А я на даче живу один. Пойдемте ко мне, у меня вино домашнее.
Он согласился:
- Хорошо. Только я предпочитаю горькую настойку, владимирскую. И она у меня с собой, я как раз оттуда.
На даче пили его настойку. После первой же стопки я пожаловался на биографа Андрея Платонова, называвшего писателя баловнем судьбы.
Напротив меня сидел человек с талантом слушателя. До него я мог беседовать лишь с тем актером, что пришел на мой провалившийся литературный вечер вместе с влюбленной подругой. В ту самую  библиотеку с квадратной колонной, за которой,  выходит, скрывался мой гость.  (А я что-то колонну не запомнил.) Но с актером мы постоянно спорим.  А этот сидит и слушает, только кивает порой. А если слово вставит, то всегда подходящее.
Я говорил и говорил. Я дорвался!
Говорил, что Платонову лишь отдавалось должное, ибо напрочь игнорировать талант такого калибра было невозможно. Что даже сам вождь, человек грамотный, не на чужой слух грамотный, а сам много читавший, понимал, что сталкивается с явлением хоть и непривычным, даже спорным, но чрезвычайно крупным и значимым. И что недаром, встречаясь с ведущими авторами на квартире Горького, хозяин страны произнес слова: «А Платонов здесь есть?».
- Может, они-то, эти слова, и спасли жизнь автора вашего «Чевенгура» в тридцатые годы того века.
- Кстати, - сказал  Герой, - впервые слышу как говорят «годы того века». «Того» - представляете? Как будто он уже встал в один ряд с девятнадцатым, восемнадцатым, или уже и десятым…
Тут мы с энтузиазмом выпили и по второй. Потом закусили мелко нарезанным соленым огурчиком и свежей колбаской…