Жужу

УГОЛОВНОЕ ДЕЛО № 1723/73
Том №1
г. N, 1973 год.
Постановление о возбуждении уголовного дела.
г. N, 5 сентября 1973 года.
     Следователь следственного отдела *** старший лейтенант юстиции Кузнецов М.Б., рассмотрев материалы доследственной проверки установил:
     4 сентября 1973 года в 06:55 в дежурную часть *** отделения милиции поступило телефонное сообщение от гражданина Воробьева А.С. об обнаружении трупа неизвестного мужчины в Газетном переулке, у дома № 10.
     При наружном осмотре трупа на шее обнаружена странгуляционная борозда, характерная для удавления петлей. На теле имеются множественные признаки насильственной смерти со следами борьбы.
     На основании изложенного, руководствуясь ст. 112 ***, постановил:
     Возбудить уголовное дело по признакам преступления, предусмотренного ст. 102 *** (убийство при отягчающих обстоятельствах).
Следователь: ст. лейтенант юстиции Кузнецов (подпись)

Протокол осмотра места происшествия.
г. N, Газетный переулок, д. 10 (недалеко от Дмитриевского моста)
Осмотр начат: 5 сентября 1973 г. в 07:20
Осмотр окончен: 5 сентября 1973 г. в 11:00
     Участвовали: понятые: гр. Смирнова Е.В. и Гребнев В.А. (проживающие в доме №10); гр. Воробьев А.С. (участковый), эксперт-криминалист Горбунов Р.О.; оперуполномоченный *** капитан Дьяконов В.С.
     Осмотр проводился в условиях: пасмурно, без осадков, температура +20С. Освещение естественное (утро), использован фотоаппарат «Зенит-Е» со вспышкой.
     Обстановка:
     Объект осмотра расположен в Газетном переулке (тупиковой части дальнего перехода). Дом №10 – пятиэтажное жилое здание дореволюционной постройки, окна смотрят непосредственно в сторону переулка. Вход – со стороны перехода из Газетного переулка в зону территории местного издательства.
     Тело молодого человека обнаружено у дальней стены, вдали от оживленных мест. Положение тела: на спине, голова повернута к стене, правая рука захватывает петлю, левая – лежит вдоль тела. Ноги вытянуты.
     Описание тела:
     На вид 20-25 лет, худощавый, шатен, короткая стрижка (скорее всего была прикрыта старой кепкой «восьмиклинкой», лежавшей рядом)
     Одежда:
     - Куртка серого цвета с большими темными пуговицами (4 шт.), воротник поднят. Имеются потёртости от времени и заплатки – в зоне правого кармана и левого локтя.
     - Бежевая рубашка свободного кроя и темные брюки.
     - Старые туфли черные, на низком каблуке, размер 39.
     На шее капроновый чулок бежевого цвета, плотно прилегающий к коже.
     Обнаруженные предметы:
     - В 0,3 м. справа от трупа – небольшая кожаная барсетка с твердым основанием. Молния закрыта. Внутри: кошелек (нетронут), паспорт на имя Алексея Алексеевича Калинина, 30.08.1953 г.р., прописанный по адресу: пр. Коминтерна, д. 6, кв. 34; расческа; записная книжка и карандаш. 
     - На расстоянии 1,2 м. от ног разбросаны газеты местного издательства.
     Примечание: около стены обнаружена женская помада темно-красного оттенка (предположительно нападавшей?) Кроме того, на одежде жертвы был найден темный волос длиной 18 см., и отпечатки пальцев на сумке.
     На полях простым карандашом, почерком Михаила Борисовича Кузнецова:
     «Чулок – орудие. Нападавший не преследовал цель ограбить (ценные вещи не тронуты). Есть вероятность, что убийца женщина – как возможные улики выступают орудие убийства и найденная помада. Следы волочения отсутствуют, значит убили на месте. Мужчина (какой мужчина – ещё совсем зелёный) сопротивлялся, но нападавший (-ая?) была сильнее.»

Рапорт оперуполномоченного
Начальнику *** отделения милиции
майору милиции Кириллу А.В.
Рапорт
     Докладываю, что в ходе оперативно-розыскных мероприятий по факту убийства Калинина А.А. установлено следующее:
     1. Опрос жильцов дома №10 около Газетного пер.:
     - Смирнова Е.В. (кв. 5): 4 сентября в районе 05:57 услышала пьяные возгласы неизвестных людей (предположительно троих) и вызвала участкового Воробьева А.С. Кроме этого, ничего не слышала, а при осмотре улицы из окна (выходит непосредственно на тупик) не видела ничего подозрительного.
     - Гребнев В.А. (кв. 11): около 06:15 слышал непонятный шум со стороны переулка, предположительно шорох газет и шварканье обуви по брусчатке. Выглядывать не стал.
     2. Опрос участкового Воробьева А.С.:
     - мужчина прибыл на место в районе 06:35 утра. Виновные вызова найдены не были (гр. Смирнова утверждает, что их голоса затихли около 06:10!). Желая убедиться в отсутствии возможности повторного вызова, гр. Воробьев прошелся по территории Газетного пер. где и наткнулся на безжизненное тело Калинина.
     3. По данным оперативного учёта:
     Установлена личность жертвы – Калинин Алексей Алексеевич, 1953 г.р., не женат, работает в местном издательстве, расположенном в Газетном переулке, в доме №12. Часто подрабатывает разносчиком газет (почты). Характеризуется положительно.
     Рядом подпись Кузнецова: «Все отмечают, что юнец был спокойным и тихим. Соседи называют золотым ребенком…
Двое из опрошенных упомянули в разговоре какую-то Жозефину.»
     По месту жительства (пр. Коминтерна, д. 6, кв. 34) проживал вместе с матерью – Калининой Анной Викторовной. Отец – погиб. По словам женщины, за два месяца до происшествия, Алексей был в бодром расположении духа и часто обсуждал с ней возможное повышение. За неделю до случившегося – вернулся поздно вечером в ужасном настроении. Во время разговора выяснилось, что повздорил с коллегами. Фамилии неизвестны. (Кол-во – 4 человека.)
Оперуполномоченный ***
Капитан милиции Дьяконов В.С. (подпись)

Пометка Кузнецова на рапорте:
«Стоит проверить участников последнего конфликта. Есть основания предполагать, что двое из них – женщины. Возможные обвиняемые? Следует выяснить характер отношений и мотивы в ссоре. Нужно провести опрос.»

Из стенограммы допроса подозреваемого (важный фрагмент!)
г. N, 6 сентября 1973 года.
Допрос начат в 11:10
Допрос окончен в 12:45
Следователь: ст. лейтенант юстиции Кузнецов М.Б.
Помощник след.: Свистунов А.П.
Адвокат: Баранов Д.С.
Участник: Соболева Виктория Сергеевна, 1936 г.р., проживает: ул. Победа, д. 17, кв. 26. Коллега установленной жертвы. (Участник спора, упомянутого Калининой А.В.)
     Следователь: Виктория Сергеевна, вы готовы продолжить нашу беседу? Насчет адвоката – не переживайте, он скоро подойдет.
     Соболева: Да, но я уже все сказала. Я не убивала.
     Следователь: Что ж, давайте тогда еще раз пробежимся по тому, что имеем. Рано утром тело Калинина было найдено в Газетном переулке. Молодой человек был задушен женскими капроновыми чулками. Недалеко от него, рядом с разбросанными личными вещами погибшего было найдено вот это… (подозреваемой показывают прозрачный пакет с помадой в темном корпусе и золотыми буквами)
     Соболева: (сверлит отчаянным взглядом улику) Да, вы не ошибаетесь – это моя помада. Но я потеряла ее. Слышите? Как раз где-то после последнего разговора с Алешкой. А он, видимо, подобрал, хотел вернуть.
     Следователь: Потеряли? Знаете, это довольно глупая отговорка…
     Соболева: Она была бы глупой, если бы я врала!
     Следователь: Что ж… А что вы можете сказать на показания ваших коллег?
     Соболева: Коллег?.. (голос становится тихим, она мнет в руках платок; нервничает)
     Следователь: Верно. Некоторые лица утверждают, что вы буквально кричали о том, как бы хотели проучить, цитирую - «выскочку Калинина, если бы не статья».
     Соболева: Вам это Наташка сказала, да? И, наверное, Логунов? Конечно они – мы же вместе тогда были…
     Следователь: Так что же?
     Соболева: (порывисто) Да, я говорила так, но это были просто слова. Просто слова, понимаете? Мы тогда все были злы! Нас ведь который раз обошли с повышением, это ведь не справедливо! Но это далеко не значит, что я бы действительно пошла и…
     Следователь: Но все идет против вас, Виктория Сергеевна. Улик предостаточно, показаний тоже. Помада на месте преступления; на одежде – ваш темный волос; такие же чулки, которые вы носите; весомый мотив и даже показания коллег.
     Соболева: Такие чулки носят почти все женщины в нашем городе! Помаду – я потеряла, а мотив – это же… Просто!...
     Следователь: Мы знаем, что вы встречались с жертвой за два дня до убийства. Знаем, что вы подкараулили Калинина недалеко от места работы и разговаривали с ним около 15 минут. Потом сбежали, явно пребывая в ужасном настроении.
     Соболева: Я… Конечно, ведь я была безумно расстроена! Я… (ударила стол рукой) Совсем недавно от меня ушел муж. У меня на плечах осталось двое детей, которых нужно кормить и одевать. Я ждала этого повышения, а его резко решили отдать Алексею Алексеевичу за какую-то там услугу! Я просто разговаривала с ним, просила обговорить это с начальником… Хотела, чтобы он отказался от повышения в этот раз.
     Следователь: Где вы были поздно вечером 3 сентября?
     Соболева: Я ездила в аптеку за лекарством. У старшего грипп был, картошка уже не спасала. Тогда, стало еще хуже…
     Следователь: Мы поговорили с вашей матерью, которая присматривала за детьми. Она сказала, что вы вернулись домой поздно и без нужных лекарств.
     Соболева: (голос дрожит, теряет контроль над эмоциями) Пришлось до разных аптек добираться, нигде не было того, что прописал врач! Сначала на Ленина, потом до Цветочного переулка... И вернулась я по итогу лишь с несчастными горчичниками.
     Следователь: Вы же знаете, что находится между этими аптеками, Виктория Сергеевна?
     Соболева: (всхлипывает) Знаю. Газетный переулок. Но это ничего не означает. Не означает, слышите!? Я бы никогда!.. У меня дети, вы это понимаете? Дети и старая больная мать! Кто будет ухаживать за ними, если я сделаю какую-то дурь!?
     Следователь: Допустим, но кроме вас никто не желал «удавить» Калинина «собственными руками». Ваши коллеги – Логунов, Воронина, а также Знаменский – подтвердили, что именно вы были инициатором конфликта. Что именно вы негодовали больше всех.
     Соболева: Я вам уже все объяснила, товарищ следователь! А эти, змеюки, тоже были там! Так же были недовольны решением начальства! Знаменский вообще кулаками вздумал тогда махать! Почему его не посадили сюда вместе со мной тогда?!
     Следователь: Потому что Знаменский не пользуется вашей помадой. Потому что на одежде убитого Калинина нашли ваш длинный темный волос и определили ваши отпечатки пальцев на его личных вещах. Именно вы не любили его больше всего, именно у вас был очевидный мотив и прекрасная возможность разобраться с конкурентом.
     Соболева: Нет… Зачем же вы так…
     Следователь: Это вас надо спрашивать, Виктория Сергеевна. Зачем вы так? Вы понимаете, что вам уже обеспечен реальный срок? Восемь лет, может быть десять. Ваша младшенькая - Маша, кажется - пойдет в школу, а вы будете в колонии. Сыну придется краснеть перед людьми за мать, что убила ради жалкого повышения… Скорее всего их заберут от недееспособной бабушки и отправят в приют, что окончательно сломает им детство. Их ждет тяжелый путь…
     Соболева: (уставилась в стол не моргая. На мгновение показалось, что женщина что-то хочет сказать) Что же мне делать?.. Как же тут…
     Следователь: Явка с повинной, Соболева. Смягчающие обстоятельства: провокация со стороны потерпевшего и ваших общих коллег, наличие малолетних детей и больного родственника, развод… Вас можно понять, Виктория Сергеевна. Я же вас понимаю, правда. И суд поймет, если вы перестанете отрицать очевидные улики. Признание вины на стадии следствия – при таком раскладе можно получить условный срок. Вы ответите за преступление, а ваши дети будут знать, что вы раскаялись. Они дождутся вас дома, в родных стенах, с родным им человеком…
     Соболева: Но я не совершала, товарищ…
     Следователь: Я правда хочу, чтобы ваши дети росли вместе с матерью, не были сиротами, брошенными собственным отцом, а потом еще и матерью. Я хочу помочь вам. Но для этого вы должны вспомнить, как все было. Что именно вы сделали и как. (на стол перед подозреваемой обвиняемой положил чистый лист бумаги и ручку) Пишите.
     Соболева: Не буду.
     Следователь: Виктория Сергеевна, послушайте же вы наконец…
     Соболева: Не буду! Я этого не делала.
     Следователь: Вы уверены? Это ваш..
     Соболева: Я больше и слова слышать от вас не хочу.
     Следователь: Что ж, (отдал сигнал стуком) Уведите подозреваемую. Когда объявится адвокат – дайте знать. 

На полях, после протокола, от руки:
     «Прим. 07.09.73: При адвокате подозреваемая вспомнила местную легенду про душительницу из Газетного переулка. Бред. Я не собирался учитывать эту попытку уйти от ответственности через ссылку на мистификацию, ведь Соболева казалась совершенно вменяемой. Баранов Д.С. считает, что стоит дождаться заключения психиатра. Свистунов говорит, что стоит поднять архивы. Суеверный бедолага.»

•;;;;;;;…;;;;;;;•
     Кабинет, погруженный в вечерний сумрак, пропах табаком и остывшем чаем. Допрос закончился час назад, но в комнате до сих пор чувствовалась гнетущая атмосфера, давящая на сотрудников милиции.
Кузнецов сидел за столом по центру комнаты, подперев опущенную голову рукой. Перед ним – разбросанные в понятном лишь ему порядке бумаги, то с печатным, то с рукописным текстом различного содержания. В очках отражался тусклый свет лампы, а глаза были сфокусированы лишь на строках, которые он прочитывал уже не первый раз.
- Какая же она сильная женщина, - буркнул Дьяконов, поглаживая густые усы. – Ты вон как ее, а она все упирается!
- Как, Витя? – недовольно огрызнулся Кузнецов, не поднимая головы.
- И так, и эдак, - словно издеваясь продолжил капитан. – Ты ей про срок, про детский дом…
- Она убила совсем молоденького мальчишку, а ты говоришь «сильная женщина».
- Это еще не доказано.
- Доказано, Вить! – Михаил Борисович все же поднял глаза. Под ними легли темные круги, усугубляющие глубокие морщины. – Доказано. А то, что она всячески брыкается – это нормально. Никто не хочет в тюрьму.
     Он говорил ровно, но с ощутимым напором, привычным для всех следователей. Виктор Сергеевич тяжело вздохнул, явно не желая продолжать, и покосился на приунывшего Свистунова. Тот сидел в углу, у небольшого стола с картотекой, и уже несколько минут смотрел в одну точку, крутя в худых пальцах карандаш.
- Знаешь, что я скажу? – Дьяконов понизил голос, словно обращаясь к самому себе. - Не похожа она на убийцу, Миш. Ну вот, вообще.
- Никто не похож, - так же невозмутимо отозвался Кузнецов, отодвигая очередную бесполезную бумажку в сторону своего помощника. – В наше время даже бабушки могут убить своего внука, ничего с этим не поделаешь.
- М-да, - причмокнул Дьяконов, понимая, что разговор с товарищем на этом явно закончен. Он вновь глянул на лицо Андрюшки – молодое, не тронутое равнодушием, также присущим многим людям в их работе с такими делами – да, на нем отражалась лишь потерянность. Мальчишка явно о чем-то усердно думал, но был жутко не уверен, стоит ли лезть со своим мнением к старшим.
     Виктор Сергеевич пододвинул стул к его столу и с шумом плюхнулся рядом. На лице тут же отразилась гримаса боли – возраст брал свое, и спина с каждым днем болела все сильнее и сильнее.
- Что притих, малой?
- Я? – потерянно переспросил Свистунов, отводя усталый взгляд от очередного протокола, который держал в руках, но не читал. – Да ничего.
- Выкладывай, Андрейка. Ты знаешь, я честность уважаю, - вмешался Михаил Борисович. Он откинулся на спинку стула и прикрыл глаза, чтобы хоть немного расслабиться.
     Свистунов замялся, перекладывая бумаги из одной стопки в другую. Затем сцепил пальцы и, стараясь подражать суровой интонации старшего, протараторил:
- Михаил Борисович, можно я в архив схожу?
- Что, все о словах Соболевой думаешь? – как-то через чур довольно хмыкнул Дьяконов.
-Думаю, - честно ответил Андрей. – Но не верю. Просто, хочется проверить все. Быть уверенным, что мы…
- Ничего не пропустили, - закончил за него следователь, недовольно смотря на старого капитана, который все так же продолжал улыбаться в усы. Он было хотел возмутиться, но сдержался, возвращая свое внимание помощнику.
     Мужчина посмотрел на часы. Поздно. За окном – уже темно. В голове – звон от вечных мыслей, замкнутых в какой-то порочный, непрерывающийся круг. Кузнецов аккуратно встал, приоткрыл старое окно, впуская сырой воздух, и достал сигарету – последняя в пачке. Послышался долгий вдох – за ним белый дым.
- Устал я, Андрей, - наконец ответил Михаил Борисович. Голос прозвучал совсем сухо, будто горло сжали в тисках. – В архив… Что ты там найдешь, кроме ненужных никому бумажек десятилетней давности. А что касательно легенды – может это просто байка, которой бабки во дворе детей пугают.
- Может… А может и нет, - подал голос Дьяконов. – Пусти мальца, пусть глянет. Он сейчас все равно нам не помощник, сидит как мышь. А так – хоть какую-никакую, но зацепку проверит.
В кабинете повисла тишина. Спустя две затяжки, Кузнецов кивнул:
- Иди в архив завтра. С утра. Виктор Сергеевич, дадите ему записку, чтоб пустили куда надо.
- Сделаем, Михаил Борисович!
- Долго там не копайся, - добавил следователь, не отрывая взгляда от Свистунова. – В обед у меня чтоб был. С докладом.
- Понял! - словно не веря собственной удаче, выдохнул Андрей. Уже через двадцать минут он закончил разбирать стопку протоколов, собрался и отправился домой. Кузнецов продолжил изучать записи, в то время как Дьяконов возился с чайником, разливая по кружкам остатки заварки.
- На тебя похож, - сказал капитан, ставя перед Михаилом Борисовичем дымящийся стакан.
- Что?
- Тебе тоже тогда лет 20 было. Когда мы познакомились, - Витя улыбнулся, как дитя, совершившее очередную шалость. – Был таким же: упертым и бодрым.
- А ты и сейчас такой, хотя шестой десяток пошел, - заметил следователь, принимая чай.
- В отличие от некоторых, - все так же, словно подначивая, продолжил Дьяконов. Он сделал глоток и поморщился – чай был горьким.  – Может, малец прав?
- В чем, Вить? В том, что в Газетном переулке призрак орудует?
- Да забудь ты про это прозрачное чудо! Смотри глубже. Может, эта «Жужу» и правда была?
- И?
- Ну что – «и»?  – недовольно забурчал старый капитан, отставляя кружку. – Кто-нибудь мстит за нее? Кто-то пародирует? Ты ж сам знаешь – больных людей на нашей земле предостаточно. Может, это не мистика, а чья-нибудь давняя, всеми забытая ссора, в которую Викторию Сергеевну затянули.
     Кузнецов не стал отвечать. Он вновь сместил взгляд с лица товарища на папку с делом и присмотрелся к подписи Соболевой. Она была крупной, размашистой, но рваной. Было видно, что женщина верила в то, что говорит. И в свою невиновность, и в призрачного душителя.
- Пойдем по домам, Миш. Как говорят мудрые старцы: утро вечера мудренее.
- Но и в вечере что-то есть… - невольно продолжил Кузнецов. Он закрыл папку и провел ладонью по шершавой обложке. Свет в кабинете погас.

•;;;;;;;…;;;;;;;•
     В квартире №7 пахло старостью. Нина Анатольевна топталась возле закипающего чайника, шурша поношенными тапочками, пока Свистунов осматривал уютную кухоньку, хоть и ветхую. Все как у всех: газовая плита с опаленными конфорками; небольшой вечно-шатающийся стол, а под ним – стеклянная армия замаринованных огурцов. Через старые тюлевые занавески пробивались унылые лучи света, словно потакая настроению проживающей здесь женщины.
- Давно ты не заходил, кот драный, - скрипучим голосом начала Ефремова, поглядывая на Виктора Сергеевича, вальяжно рассевшегося на стуле. – Думала, помер.
- Ниночка, ты же знаешь, я живуч и могуч, - накручивая ус и играя бровями ответил старый капитан, не замечая удивленного взгляда напарника.
- Как таракан, - закончила за него знакомая. – Что в этот раз надо?
- Да вот, на днях видел, как ты деток байками кормишь и решил молодость вспомнить.
- По делу, что-ль? 
- Конечно, - чуть помолчав, уже серьезнее, ответил Дьяконов. – Слышала про Жужу?
     Старушка замерла у раковины, наливая воду в потертый чайник.
- Значит, про Жозефину спрашиваете, - словно себе сказала Ефремова. Взгляд усталых серых глаз упал на Андрея, что сидел рядом с капитаном. – Не тронь.
     Свистунов вздрогнул, но сразу отдернул руку от заинтересовавшей его фотографии возле окна.
- Про нее самую. Мелочь во дворе только про нее ваши великие выдумки и рассказывает.
- Не ерничайте, Виктор Сергеевич… Я вам так скажу: не выдумки это.
     …Минут через 10 чайник протяжно засвистел, словно стараясь разбавить повисшую на кухне тишину. Послышался тихий звон и перед мужчинами появились кружки с горячим чаем. Сама Ефремова присела на скрипучую табуретку, рядом.
- Жозефина и правда была. Настоящая, живая, румяная. Красивая, говорят, до безумия. Работала в ателье недалеко от нашего переулка. А потом, - Нина кивнула седой головой в сторону окна. – Экипаж сбил, прям недалеко от издательства. Смерть пришла за ней сразу. Свидетели видели, как она на зазывалу отвлеклась, с газетами. Так и погибла, молодая, незамужняя…
- Это мы знаем, Нина Анатольевна, - аккуратно сказал Андрей. – Нам бы узнать, остался ли кто у нее здесь. Друзья, родственники?..
     Старушка недовольно причмокнула, рассматривая молодого следователя. Не понравился он ей, она не скрывала. Дьяконов громко отхлебнул из чашки, в очередной раз привлекая внимание знакомой.
- Слышала я, кое-что, да вот думаю, не надо вам это знать. Непроверенные слухи, все-таки…
- Нам все надо, - словно заигрывая, заговорил Виктор Сергеевич. – Ты ж знаешь, что в следствии все помочь может. Потап Игнатьевич, все-таки, нашим человеком был.
     Нина Анатольевна скривилась при упоминании давно умершего мужа:
- Вашим, вашим… Мне знакомый рассказывал, что у нее ребенок был – то ли племянница, то ли дочь вне брака. Жила она с нянькой и Жозефиной, а после смерти – попала в приют, - Ефремова запнулась. – В общем, сломалась у девчонки жизнь. Говорят, твердила, дескать, обязательно вернется сюда.
- Фамилию не помните? – спросил Свистунов, поглядывая на все-также поглаживающего усы Дьяконова.
- Бог с вами, молодой человек. Давно дело было…
- А Сашка знает? – поинтересовался Виктор Сергеевич.
- Сашка? – старушка призадумалась. – Авось и знает.
- Что за Сашка?
- А это, Андрюша, знакомый наш, который вечно по пятницам у входа на скамейке валяется.
- Пьяница?..
- Это сейчас пьяница, а раньше – уважаемый человек был, бывший военный, между прочим!
     Нина Анатольевна тяжело вздохнула, будто соглашаясь с Дьяконовым.
- Только, он же не просыхает совсем… - начала было женщина, но Виктор Сергеевич перебил ее:
- У нас – просохнет, и еще как.

•;;;;;;;…;;;;;;;•
     Часы показывали половину четвертого дня, противно тикая, отсчитывая границы терпения следователя:
- Опоздали, - недовольно произнес Кузнецов, уставившись на только пришедших коллег.
- Зато, что мы узнали, - довольно промурлыкал Виктор Сергеевич, присаживаясь на свое законное место, около стола. Андрей лишь виновато застыл недалеко, сжимая исписанный блокнот. 
- Не тяни, Андрей.
     Свистунов торопливо прокашлялся и, поймав подбадривающую улыбку старого капитана, начал:
- Мы проверили архивы и еще раз поговорили с жителями Газетного переулка. Гражданка Ефремова Нина Анатольевна подтвердила: действительно, недалеко от издательства проживала некая Жозефина. В 30-х годах ее насмерть сбил экипаж, рядом с местом преступления непосредственно… - переведя дыхание, мальчишка продолжил. – В записках следователей, закрывших дело слишком быстро, указано, что девушка сама отвлеклась на зазывалу с газетами и рванула на дорогу. Водителя посчитали невиновным. Стоит учесть возможный подкуп наших бывших коллег.
- Подкуп?
- Тогда Корнилов работал, - ответил Дьяконов. – Изворотливым был, столько дров наломал… Мы некоторые до сих пор разгребаем.
- Так же, - прервал их Андрей. – С Жозефиной проживал маленький ребенок, девочка. Племянница, возможно, даже дочь. Ребенок был под постоянным присмотром няни. После смерти ее сдали в приют.
- Имя, фамилия, адрес? – холодно поинтересовался Михаил Борисович.
- Знаем приют, имя няни. Найдем и девчушку, - также парировал Виктор, накручивая ус и хитро прищуриваясь. Свистунов притих, напряженно следя за старшими.
- А что с Соболевой, Вить? Куда денем волосы, отпечатки, помаду? Забудем?
- Почему сразу забудем? В этом-то и соль. Может, ее подставили? Человек, который знал про Жужу и хотел замести следы? – Виктор Сергеевич подался вперед, понизив голос. – Улики словно нитками сшитые, Миша. Уж больно складно все получилось, а мы, дураки, обрадовались.
     В кабинете повисла тишина. Старый капитан откинулся на спинку стула и вновь затеребил усы. Андрей, не моргая, смотрел на задумчивое лицо наставника. Кузнецов же медленно поднялся, подошел к окну и закурил.
- Есть что-то еще?
     Свистунов сжался и покосился на Виктора Сергеевича. Тот кивнул.
- В архивах мы нашли три нераскрытых убийства. 1952 год, 1958 и 1961. Все в Газетном переулке. Все задушены чулком.
- То есть вы хотите сказать, что в нашем городе, при советской власти, двадцать один год орудует серийный убийца, а милиция не в курсе?
- Мы ничего не говорим, это лишь факты и совпадения, - вновь вмешался капитан.
- Факты, - повторил Кузнецов, нервно потушив несчастную сигарету. – Хорошо. Давайте о фактах. Первый: труп Калинина. Второй: на месте преступления найдена помада и волос Соболевой, а также ее отпечатки. Третий: есть мотив – ненависть на почве карьерного роста. Четвертый: отсутствие алиби в ночь убийства. Это факты, Вить. Не бабкины россказни, не архивная пыль, а доказательства, которые я могу положить на стол прокурора!
- А что делать Виктории Сергеевне? – не выдержав раздраженно спросил Свистунов, все также отчаянно сжимая записи. – Что если она не виновна? Что если мы допустили ошибку и посадили мать двоих детей за чужой грех?
     Кузнецов резко обернулся:
- А что вы предлагаете, товарищ Свистунов?! Разорвать обвинительное заключение и прыгнуть с головой в совершенно недоказанную версию, появившуюся из какой-то легенды о призрачном душителе? Соболева вспомнила детскую байку, когда поняла, что ей больше не отбиться от предоставленных нами улик. Вы понимаете, что это не версия? Это пустая попытка уйти от ответственности. И вы, Андрей Петрович, клюнули на эту удочку!
- Михаил Борисович, я просто предлагаю проверить…
- Проверить? – Кузнецов вернулся к столу и уперся в него руками. – Мы все проверили и совместно решили подписать чертово заключение. Если сейчас мы заявимся с новыми версиями, которые могут оказаться ложными, то получим не просто дисциплинарное взыскание, а как минимум предупреждение о неполном служебном соответствии. Вы это понимаете?
     Следователь по-волчьи зыркнул на задумавшегося Дьяконова. Тот лишь повел плечом и кивнул, то ли соглашаясь с товарищем, то ли с самим собой. Он вновь провел рукой по усам, явно собираясь что-то сказать как…
Повисшее тяжелое молчание прервал противный треск черного аппарата на столе Кузнецова. Мужчина замер. Виктор Сергеевич, перехватив его потемневший взгляд, снял трубку.
- Дьяконов слушает… - немного усталое выражение лица старого капитана сменилось удивлением. – Да... Да, понял… Когда?.. Кто? Услышал. Скоро будем.
     Трубка с резким шумом упала на рычаг. Кузнецов вздернул брови, заметив исчезнувшее балагурство товарища. Тот же, причмокнув, посмотрел в сторону записей по делу Соболевой:
- Ты говорил про факты, Мишка. Вот тебе еще один, - тихо сказал он, почти шепотом. – Воронина мертва.
- Наташа Воронина? – потрясенно переспросил Свистунов, наконец-то опускаясь на свободный стул.
- Коллега Соболевой?
- Да, друг. Она самая. Нашли сегодня утром, около девяти, в Газетном переулке. У той же стены и с… Уже знакомым нам аксессуаром на шее.
     Кузнецов безэмоционально сел на место, напротив коллег. Ярость, что бушевала в крови следователя испарилась, словно ее и не было. Остался лишь неприятный осадок, отзывающийся болью в голове. Он прижал пальцы к вискам и через пару секунд поднял сосредоточенный взгляд на Дьяконова. Тот лишь спокойно смотрел на него - как-то по-отечески - ожидая вердикта.
- Значит, вы думаете, что это племянница…
- Мы думаем, что стоит проверить, - подал голос все еще бледный Андрей. – Найти ее. Установить личность, проверить алиби. Если она…
- Если она, - перебил капитан, – значит мы поймали не того.
     Михаил Борисович глубоко вдохнул, закатывая рукава светлой рубашки. Потом – открыл шуфлядку и достал небольшой лист бумаги. Протянул его Свистунову:
- Садись ровнее, Андрейка. Пиши справку в документацию. Легенду про призраков иссушить и оставить лишь самое важное. Напиши про племянницу, про нераскрытые дела – номера укажи и адрес архива – слова Ефремовой про приют. И в конце обязательно добавь, что требуется установить личность гражданки и проверить на причастность.
- А что будет с Соболевой? – спросил помощник.
- Пока она главная подозреваемая. Сейчас суд может вернуть обвинение, ссылаясь на нехватку участвующих лиц. Если проще – они будут давить на то, что Соболева виновата, но у нее был соучастник. Так что, работаем тихо и приговор не трогаем. Поняли?
- Поняли, - ответили оба.
- Пиши. «Мною, следователем Кузнецовым М.Б…» - мужчина диктовал ровно, сухо, без единой лишней эмоции, на протяжении 10 минут, пока Дьяконов собирал небольшой портфель. Стоило следователю подписать листок, как Виктор Сергеевич похлопал его по плечу, слегка поторапливая:
- Поехали, Миш. Газетный переулок не ждет.
     Старые товарищи накинули пальто и скрылись за дверью. В далеке послышалось знакомое: «Андрей, не отставай!». Свистунов, хватая с вешалки куртку, мельком посмотрел на осеннее небо, которое заволокли тучи. Послышался очередной удар деревянной двери, когда часы показывали без пяти четыре.

•;;;;;;;…;;;;;;;•
     Эксперты изучали уже знакомый тупик недалеко от дома №10. Девушка лежала у стены, на том же месте, где и юный Калинин.
     Следователь, оставив коллег у фургончика милиции, подошел ближе к жертве, чтобы рассмотреть, и замер – что-то в ее образе было странным. Наташа все также лежала на спине, в окружении разброшенных газет и нераспечатанных писем. Но…
     Сначала он заметил руки. Хрупкие женские кисти были аккуратно сложены на животе, отчего Воронина напоминала статую, сошедшую с могильной плиты. В этом жесте не было ни боли, ни страха – лишь обреченное спокойствие. Темные длинные пряди волос, которые должны были сумбурно разметаться по земле, были собраны и бережно уложены, обрамляя побледневшее лицо. Рядом, будто подношение, лежали грязная голубая лента и уже знакомая Кузнецову восьмиклинка.
     Уставшие глаза сместились к шее и замерли на чулке. Он был развязан.
     Мужчина медленно выдохнул, чувствуя, как в груди разрастается холодная, утягивающая куда-то далеко пустота. Развязан. Убийца не просто бросил девушку, как предыдущую жертву – он словно раскаялся, чувствуя вину; пытался проявить акт уродливой заботы, понятный лишь ему.
     Сзади подошел Дьяконов, что-то бурча себе под нос. Он остановился рядом и быстро оглядел тело Ворониной.
– Ее нашел наш общий знакомый Знаменский. Пришел сегодня раньше всех, по поручению начальства. Сейчас – сидит в редакции. – Капитан похлопал себя по карманам и, не найдя того, что искал, вновь посмотрел на труп. – Надо же… Как будто не умерла, а прилегла отдохнуть.
- Убийца развязал чулок, Вить.
- Развязал, – ответил тот, словно это был вопрос.
- Зачем?
- Может… Из-за чувства вины?
- Вины? После очередного убийства?
     Дьяконов вновь хлопнул себя по карманам. Следователь недовольно покачал головой, но все-таки вынул из своего пальто пачку новых сигар. Виктор Сергеевич, довольно щурясь, закурил, следя за бегающим между экспертами Свистуновым.
- Каждый убийца – чей-то друг или хороший знакомый. Они могут быть родителями, чьими-нибудь детьми, - хрипло начал старый капитан. – Они все… Необычайно-обычные.
- И нашему просто стало… Стыдно?
- Может быть стыдно. Может быть страшно, Миш. Мы никогда этого не поймем, но одно я знаю точно: то, что они что-нибудь да чувствуют.
     Впервые Кузнецов молчал. Он понимал, что давний друг прав, но от этого осознания не становилось… Легче. Убийца на свободе, мать двоих детей одной ногой за решеткой, а жертвы уже никогда не смогут вернуться домой, кто бы их там ни ждал.
     Мужчина еще раз посмотрел на «мирно-спящую» Наташу, сунул руки в карманы старого пальто, чтобы скрыть внезапно появившуюся дрожь, и направился в сторону издательства. Дьяконов лишь посмотрел ему в след, переключая свое внимание на подбегающего Свистунова.
    
     …Пока коллеги работали снаружи, следователь нашел бледного Знаменского, сидящего в небольшой комнатке, вдали от перешептывающихся товарищей. Его голова была опущена, а руки с неистовой силой сжимали светлые волосы.
- Петр Дмитриевич, - Знаменский вздрогнул и быстро поднял покрасневшие глаза. – Мне надо задать пару вопросов. Желательно, в приватной…
- Вы – следователь, Михаил Борисович? - к ним подскочил полный низкорослый мужчина, потирая блестящую лысину белым платком. – Рад с вами наконец-то лично познакомиться! Точнее не рад!.. В таких-то обстоятельствах… Я, я Федотов Иван Захарьевич!
     Кузнецов молча смотрел на прыгающего перед ним и что-то постоянно лепечущего тихим неуверенным басом «начальника» известного всем Газетного переулка. Он все говорил и говорил что-то о скорби и почтении, о ужасах нынешнего бытия и собственном шоке, в то время как, все еще бледный Петр Дмитриевич не сводил взгляда со следователя.
- Эта такая утра, такая утрата! – продолжал мужчина. – Жалко-то как…
- У вас ведь есть личный кабинет? – впервые подал голос следователь.
- Что? Кабинет?.. Д-да, конечно.
- Можем ли мы там поговорить с гражданином Знаменским?
- Ох, что же это я, - рассеяно пробормотал Федотов, сжимая несчастный платок в маленьких руках. – Конечно-конечно! Петя знает где он…он отведет. 
     Блондин медленно кивнул его словам и встал, придерживаясь за спинку старого стула. Не дожидаясь следователя, молодой человек побрел в сторону ближайшего коридора, под смятенный взгляд начальника. Тот, в свою очередь, извинившись несколько раз, спешно удалился к рядам притихших работников…
     Кабинет оказался скромным, но вполне уютным и светлым. Бледные стены украшали всевозможные благодарственные письма, вырезки из разных журналов и старых газет, общие фотографии всех сотрудников издательства. На столе, словно под стать хозяину, стояла небольшая фоторамка со снимком самого начальника, и, вероятнее всего, его жены; а рядом – стакан с одинокой, уже завядшей ромашкой. Все остальное место занимали исписанные бумаги, сваленные в разные кучки.
     Петр Дмитриевич замер у фотографии, висевшей недалеко от старого стеллажа с документами. Присмотревшись, Кузнецов узнал там, в толпе других счастливых людей, улыбающуюся Наташу, и таких же радостно-смеющихся Знаменского, Калинина, Логунова и Соболеву. Тогда они еще не знали, какая судьба поджидает их…
- Виноват…
- Простите?
- Это я виноват, - тихо повторил Знаменский, все также рассматривая фотографию в темной рамке.
- Петр Дмитриевич, вы должны понимать, что такие слова могут быть опасны для вас, - так же тихо ответил ему Кузнецов. – Присядьте.
     Молодой человек еще несколько секунд смотрел на лица своих коллег, но затем послушно опустился на ближайший стул, что стоял у стола, и закрыл лицо дрожащими руками. Михаил Борисович остался стоять, облокотившись на недовольно-поскрипывающий стеллаж.
- Ее не должно было быть там, - начал мужчина. – Понимаете? Не должно было.
- Почему?
- Потому что я должен был быть там. Она… Я попросил ее подменить меня вчера. Последнее время постоянно брал дополнительные поручения, а тут еще и разнос почты на мою голову свалился. Устал… А она, она согласилась. Наташка всегда соглашалась… Любила меня до безумия, добрая была. – послышался рваный вдох. – И я любил ведь… Но кто же знал, что все так… Вот так.
- Это ведь вы ее нашли?
- Да. Мне… Мне надо было распечатать пару эксклюзивных статьей, для сегодняшнего собрания. Пришел пораньше. Как всегда, встал у арки в переулке, закурить. И тут заметил: лежит кто-то, - мужчина замолчал, делая тяжелый вдох. – Думал пьяница. А когда подошел – увидел ее… Увидел Наташу.
     Имя девушки шепотом слетело с покусанных до крови губ, словно его нельзя было произносить. В голубых глазах заплескалась такая животная тоска, что Кузнецов отвернулся к окну. Послышались тихие всхлипы. Крупные слезы скатывались по острым чертам лица молодого человека, пока тот до треска сжимал край деревянного стола.
- У нее ведь вся жизнь была впереди, - продолжал шептать блондин куда-то в пол. – Я предложение ей сделать хотел… А она сейчас... Там. Одна…
- Петр Дмитриевич, - мягко, но твердо перебил его следователь. – Я понимаю вашу боль. Но мне нужно, чтобы вы взяли себя в руки. Несколько вопросов, и я оставлю вас. Нам нужно найти того…
- Вы… Вы видели, как она лежала? – резко прервал его Знаменский. – Руки, ее волосы, ее вещи. - Лицо мужчины перекосило от вспыхнувших в голове образов. - Он играл с ней как с куклой, понимаете?.. Он… Он расчесал ее, поправил одежду… Зачем!? Не понимаю!
     Он поднял на Кузнецова глаза, где теперь плескалась не только боль, но и холодная ярость.
- Меня трясет лишь от осознания, что убийца словно решил позаботиться о Наташе, проявить заботу.
- Вы думаете, это кто-то из знакомых? – осторожно спросил Михаил Борисович.
- Нет, - честно ответил Петр, горько усмехаясь. – Это кто-то вне издательства, я уверен. У нас одни трусы работают, даже мух обидеть боятся, что ж тут про человека говорить…  А тут еще и… Наташа.
- У нее точно не было недоброжелателей?
- Не было. Она была самым светлым человеком в нашей паршивой газетенке.
- А как же случай с Соболевой?
     Знаменский вновь посмотрел в сторону общей фотографии:
- Виктория Сергеевна очень громкая и трудолюбивая женщина, - медленной начал он. – Характер у нее сложный, жизнь то совсем не жалела. Да и сейчас… Не сходились они взглядами только с Наташей, ничего тут не попишешь. Но, уважали они друг друга.
- У нас есть предположение, что Соболева подговорила кого-то действовать за нее. Ведь, как ни крути, мотив у нее есть; то же орудие.
- Значит… Вы считаете, что это все рук именно Виктории Сергеевны и ее таинственного сообщника?
 - Пока мы лишь рассматриваем все возможные варианты… Может, вы знаете, кто был особенно близок с ней? К кому могла бы обратиться с просьбой… о помощи?
- Никому, - почти сразу ответил Знаменский. – Она тесно ни с кем не общалась. После развода вообще замкнулась. Некогда ей было, думаю, вы знаете – дети, больная мать…
В кабинете повисла тишина. Петр Дмитриевич продолжал неотрывно смотреть на снимок, висящий за спиной следователя, пока тот задумчиво потирал упаковку сигарет.
- Что мне теперь делать? – тихо спросил молодой человек.
- Живите, - ответил Кузнецов совершенно обыденным голосом, словно желая «доброго дня». – Если вы еще что-нибудь узнаете или услышите, обязательно свяжитесь со мной. И конечно же: будьте осторожны.
     Знаменский отстраненно кивнул. Следователь уже сделал пару шагов к двери, собираясь уходить, как в нее настойчиво постучали. Спустя пару секунд в помещение заглянула женщина лет сорока на первый вид, но с прямой спиной и крепкими плечами – как у человека, что явно привык к физическому труду. Русые волосы с обильной проседью были собраны в тугой пучок и прикрыты темной рабочей косынкой, а цепкий осторожный взгляд холодных глаз сразу замер на юноше в недобром прищуре:
- Петр Дмитриевич, - произнесла она низким, глуховатым голосом, без капли сочувствия. - Работа стоит.
Молодой человек вздрогнул и резко обернулся. По его лицу пробежала тень – не то испуг, не то раздражение:
- Нина Павловна, я… Я сейчас. Пять минут.
- Ваши пять минут уже полчаса назад были, - отрезала женщина. – Люди ждут правки, которые вы не согласовали. Да и пресс стоит – механики чинить без вас отказываются. Говорят, ключей нет от склада.
Голубые глаза сместились в сторону Михаила Борисовича, невольно задержавшегося у двери, и послышалось тихое «Здрасте».
- Простите, - подал он голос, - а вы, собственно?..
- Это Нина Павловна, наша…
- Рогозина, Рогозина Нина Павловна, - сухо поправила Знаменского женщина.
- Да, - так же тяжело продолжил Петр. – Работает в печатном цеху.
- Следователь Кузнецов, - мужчина чуть склонил голову. – Скажите… А вы хорошо знали Воронину?
     Женщина чуть прищурилась. Пауза затянулась ровно на секунду дольше, чем требовалось для простого ответа.
- Знала, - наконец ответила она. – Хорошая девочка была, чистая и добрая. Старательная. Не то что некоторые.
     Последние слова прозвучали с ощутимым укором, а колючий взгляд вновь устремился на съежившегося Знаменского. Тот нервно проверил карманы и выдохнул, явно желая сбежать от компании суровой коллеги:
- У меня ключей нет. Схожу в наборный цех, скорее всего кто-то там их прихватил.
- Уж будьте добры, - кивнула Рогозина, пропуская парня, кивающего на прощание следователю.
В комнате повисла неприятная липкая тишина, разбавляемая время от времени рабочим шумом за тонкой дверью.
- Что ж вы так, Нина Павловна, сурово. Гражданин Знаменский ведь первым нашел девушку. Вам его не жаль?
- Жаль? – женщина чуть склонила голову к плечу. – Нет, конечно, жаль. Только не его.
- Наташу?
- …Я прекрасно знаю, что это он вчера должен был выйти на смену. А этот проходей скинул свою работу на хрупкую девчушку, что просто отказать ему не смогла, - чуть помолчав, она тихо добавила: - Добрая, из-за этого и пострадала…
     Дверь снова резко распахнулась. На пороге стоял запыхавшийся Федотов, все так же потирающий блестящую лысину. Заметив Рогозину, он сразу бросился к своему столу и, лихорадочно собрав некоторые бумаги с него, всучил их в жилистые, покрытые мелкими шрамами, руки:
- Ниночка, это срочно нужно передать Пете. Он пробежал мимо меня так быстро, я даже окликнуть его не успел! – попутно буквально выталкивая женщину из кабинета объяснял начальник. – Работа и так медленно идет, а вы тут отвлекаетесь…
Рогозина явно хотела возмутиться, но резвый начальник захлопнул дверь быстрее, чем она успела открыть рот.
- Вы нас покидаете? – уже обратился к следователю Иван Захарьевич.
- Да, - было начал он, но его взгляд сместился на дверь. – Подскажите, она у вас давно работает?
- Ниночка-то? – Федотов нервно потер лоб, уже садясь за свое рабочее место. – Да, достаточно. Она тут еще при дяде моем работала. Прошла с нами и огонь, и воду, и, как говорится, самые темные чернила!.. А что?
- Ничего, - задумчиво ответил следователь, вновь открывая дверь, ведущую в коридор. – Просто интересно.
Кузнецов не попрощался. Он медленным, размеренным шагом шел в сторону выхода из издательства, рассматривая пробегающих мимо работников. В голове то и дело всплывали необычайно холодные и колючие глаза, смотрящие на бледнеющего с каждой минутой Знаменского, с такой ненавистью, что и описать пока у него не получалось. 

•;;;;;;;…;;;;;;;•
СПРАВКА
по архивным материалам
Кому: ст. лейтенанту юстиции Кузнецову М.Б.
Исх. №: 09/06-73
     В ответ на Ваш запрос о предоставлении сведений на следующих лиц: Жозефина (фамилия и отчество не установлены, предположительно проживавшая и работающая недалеко от здания издательства Газетного переулка), ее племянница (ФИО и год рождения не установлены, в 30-х годах отправлена в детский исправительно-трудовой приют №6 ) и гувернантка («няня») племянницы (Надежда Валентиновна, фамилия не установлена), - сообщаю следующее.
В результате проверки по учетам паспортно-визовой службы, картотекам, архивов и канцелярии, установлено:

     1. Жозефина Легран (Левина)
     Личность установлена. Согласно архивам и выпискам старых работников канцелярии, предоставленным нам, Жозефина Легран, 1905 г.р., уроженка Франции. В 1906 г. еще совсем маленькой вместе с родителями (французские эмигранты) поселилась на территории Российской империи. По имеющимся историческим сведениям, около 17 лет сбежала из родительского дома и поселилась в городе N, где и прожила до 1930-х годов. Дата и причина смерти: 2 декабря 1930 года, попала под экипаж.
     Примечание: дело, открытое после смерти девушки, довольно быстро разрешилось, никаких дополнительных сведений, кроме участвующих лиц в деле нет. Ближайшие родственники (родители) не были заинтересованы ходом дела.

     2. Племянница Жозефины.
     Установить имя, год рождения и обстоятельства жизни не представилось возможным. Воспитывалась няней и самой же Жозефиной. После смерти основного опекуна, единственный человек в окружении девочки – а именно ранее упомянутая гувернантка – отправила ребенка в детский исправительно-трудовой приют №6. Дальнейшая судьба не известна.
     Примечание (на полях, карандашом): последнее задокументированное упоминание девочки было найдено в архивах в виде небольшой записки от лица гувернантки, которая указала свое имя как имя единственного опекуна ребенка.

     3. Няня, Надежда Валентиновна.
     Установлено следующее: полное имя - Дроздова Надежда Валентиновна, предположительно 1891 г.р., жива. Точный возраст – 82 года. Вдова. Детей нет. По состоянию на 1973 года проживает по адресу: г.N, ул. Тенистая, городской дом-интернат для престарелых и инвалидов №9.
Исполнитель: начальник архива ***.

•;;;;;;;…;;;;;;;•
     Интернат встретил своих гостей удушливо-сладким запахом, в котором смешались кипяченое молоко, старые газеты и лекарства. В то время как Виктор Сергеевич задорно-улыбался каждой мимо пробегающей симпатичной девушке, все так же неизменно поглаживая усы; следователь, стряхивая с себя наваждение нахлынувших воспоминаний о давно покинувшей его матери, быстро отыскал дежурную медсестру.
- Добрый день, мы из милиции. Ищем Дроздову Надежду Валентиновну.
     Женщина, лет пятидесяти, едва ли посмотрела на мужчин и молча махнула рукой в сторону длинного коридора.
- Одиннадцатая палата налево. Только… - словно о чем-то вспомнив, она запнулась. – Вы, это, поаккуратнее там. Дроздова у нас дама с характером…
     Здание давило на Кузнецова, пока тот шел по длинному коридору то и дело замечая облупившуюся старую лепнину или раздающийся где-то в далеке жалкий скрип дверных петель, нарушающий монотонное бормотание из очередной открытой палаты.
     Сначала товарищи не сразу приметили нужную им комнату – табличка с номером одиннадцать была повреждена так, что цифра не сразу читалась. Дверь была чуть приоткрыта, выпуская в холодный коридор лучи такого же холодного сентябрьского солнца.
     Внутри все было как у всех: две железных кровати со старым одеялом – одна из которых на удивление, пустовала; тумбочка, стул, шкаф. На подоконнике стояли небольшие горшочки герани и календарик с видами столицы. Совсем рядом, на большом, уже давно продавленном кресле, сидела женщина.
     Она была совсем маленькой и безумно худой. Седые, почти белые волосы, собранные в свободную косу, аккуратно, невесомо покоились на ее хрупких старческих плечах. Лицо было все в морщинах, а тонкие губы были плотно сжаты. Глаза, когда-то темные и бездонные, смотрели гордо, но цепко – они быстро пробежались по лицам вошедших в ее «личные владения» посетителей и вновь устремились куда в даль серого сада, окружавшего дом-интернат.
- Здрасте, - совершенно ровным голосом, без присущего многим пожилым людям дребезжания, сказала Дроздова. – Проходите, раз пришли. Или так стоять и будете?
- С вашего позволения, - учтиво ответил Кузнецов, проходя в глубь комнаты. Дьяконов же церемониться не стал. Сделав несколько больших, но резвых шагов, он по-хозяйски плюхнулся на жесткую кровать старушки, попутно рассматривая помещение.
- Хорошо у вас, Надежда Валентиновна, - заметил он, кивнув на герань. – Сами выращивали?
- Соседка, - безэмоционально ответила женщина, но спустя пару секунд добавила. – Починавшая.
     Следователь присел на стул у тумбочки, поближе к Дроздовой. Дьяконов, который развалился на постели так свободно, будто всю жизнь здесь провел, достал было пачку недавно купленных сигарет; но, встретившись с угрюмым взглядом Кузнецова и самой хозяйки спальни, сунул ее обратно в карман попутно тяжело вздохнув:
- Не курите?
- Некурящая, - ответила старуха с достоинством. – И вам не советую. Дурная привычка, а тут еще и от медсестер нагоняй получите.
- А мы и не собирались, - наконец-то подал голос следователь, на удивление напарника мягко улыбнувшись. – Надежда Валентиновна, мы к вам по делу.
- Конечно по делу, - она медленно сцепила пальцы в замок, укладывая по верх теплого пледа, что покрывал ее вечно мёрзнущие ноги. – Это я сразу поняла. Кто ж сюда просто так сунется? Родственников у меня нету… Остаетесь только вы.
 - Не одиноко вам тут? – усаживаясь уже более спокойно, поинтересовался Виктор.
- Одиноко, - совершенно обыденно ответила дама, бросив безразличный взгляд в сторону пустующей койки. – Но вы, чай, не жениться пришли. Спрашивайте уже, сколько можно кота за хвост тянуть.
- Имя Жозефина вам о чем-нибудь говорит? – прозвучавшее имя из уст Михаила Борисовича пронеслось по серой комнате как гром среди ясного неба. Надежда Валентиновна замерла, на миг превратившись в статую, высеченную из камня. Губы, что и до этого не расслаблялись ни на минуту, сжались еще сильнее. Она глубоко вздохнула и посмотрела прямо в глаза следователя.
- О, милая Жозефина… Что при жизни ее костерили все кому не лень, что сейчас – после смерти покоя не даете.
- Вы ведь знали ее, верно?
- Конечно знала, жила с ней лет 6, не меньше… Странная она была. В один день – нежная, как хрупкий полевой цветок; в другой – коварная, как гадюка.
- Значится, вы ее не особо жаловали? – влез в разговор старый капитан.
- Дать бы вам по вашей глупой голове, товарищ курильщик, - недовольно сощурившись ответила ему Дроздова. – В каждой женщине две ипостаси, а вот какую она покажет именно вам – зависит только от вас…Таких как вы, Жозефина ела на завтрак.
- Вы работали у нее няней, - возвращая разговор в нужное русло, продолжил Кузнецов. – Кажется, для ее племянницы?
- Племянницы? – впервые за все время, на лице женщины появилась легкая ухмылка. – Нет. Я приглядывала за ее дочкой.
- Дочкой? То есть, вы хотите сказать, что у девушки был ребенок?
- …Я думаю, вам уже известно, что Жозефина, будучи совсем маленькой переехала сюда вместе с родителями. Ни знакомых, не родных здесь не было. В 17 она уже сбежала от них, и тогда-то Бог подарил ей ребенка.
- Как звали девочку?
- Селина, - Надежда Валентиновна произнесла имя мягко, почти с нежностью. – Правда, оно же иностранное больно, так что на людях она была просто Ниной. Вся французская благородность должна была оставаться за порогом их квартирки…
Кузнецов слегка нахмурился. Дьяконов заметил это, но спрашивать не спешил. Вместо этого он обратился к старой гувернантке:
- А отец кто?
     Старуха посмотрела на него долгим, колючим взглядом, и отрицательно покачала головой:
- Вы, товарищ, слишком любопытный. Не моя это тайна. И не ваша.
- Надежда Валентиновна, - тихо начал следователь. – В Газетном переулке происходит страшное. И у нас есть догадки, что это все связанно с вами, Жозефиной и с теми, кто ее окружал… Если вы можете нам помочь…
- Помочь? – перебила она его, слегка посмеиваясь. – Мне помогать уже некому. Селины нет, Жозефины тоже. Мне дай Бог пару лет осталось. Кому помогать?
- Наташе Ворониной, - совершенно спокойно отметил Виктор Сергеевич, впервые смотря прямо на старую гувернантку. В его взгляде больше не было детской задорности – лишь что-то отдаленно напоминающее печаль. – Ее убили, совсем юной. Задушили чулком, пока та газеты и письма несла.
     Дроздова, что смотрела в глаза повидавшего жизнь капитана с вызовом и даже ощутимым кожей лицемерием, вздрогнула и отвела взгляд в сторону подоконника. В комнате ненадолго повисла тишина, разрушенная мгновением в виде ужасного грохота металлического подноса в коридоре интерната. Чуть отодвинув цветок, она взяла в руки старую пожелтевшую фотографию, с которой на женщину смотрели сама еще молодая Надежда, юная Жозефина и маленькая Селина.
- Газеты, вы говорите...? – тихо спросила старуха.
- Да. Все погибшие были работниками небезызвестного вам издательства, - ответил ей Кузнецов, время от времени косясь на притихшего Дьяконова, что по странному ушел куда-то в себя.
- Вы знаете, как именно умерла Жозефина?
- Нам известно, лишь что она попала под экипаж по своей невнимательности.
- А знаете, что дело замяли?
- Знаем.
     Надежда Валентиновна провела худым пальцем по лицу погибшей девушки и тяжело вздохнула. Морщины на ее лице стали казаться еще глубже, а волосы белее.
- Она ведь не такой была, как все ее запомнили, - тихо начала Дроздова, прикрыв глаза и погружаясь в прошлое, что безжалостно утягивало ее …

 •;;;;;;;…;;;;;;;•
     1924 год. Осень.
     Хозяйка совсем небольшой квартирки оказалась слишком молодой – совсем девчонкой, лет 19-20-и, не больше. Светлые волосы падали на хрупкие плечи мягкими волнами, а глаза – чересчур яркие, зеленые – смотрели на потерянную Надю с любопытством и даже легким высокомерием.
- Рада, что вы пришли, благодарю вас. Меня зовут Жозефина Легран, - сказала девушка, чуть склонив голову к плечу. Говорила она с легким акцентом, но чисто и без ошибок.
- Меня зовут Дроздова Надежда Валентиновна, - сухо ответила гувернантка, то и дело бросая хмурый взгляд на тонкую сорочку, в которой Жозефина вышла встретить ее. На хрупких бледных руках мирно спала маленькая девочка, хмуря светлые бровки.
- Сколько вам?
- Тридцать три.
- Опыт есть?
- Девять лет. Четыре ребенка: за первого взялась с самого рождения до пяти, за близнецов – с четырех до шести, с четвертым – с десяти до одиннадцати лет. Все живы, здоровы. Радуют родителей.
- А свои дети?..
- Нет, - сразу отрезала Дроздова. – И не будет. 
Повисла пауза. Жозефина кивнула в сторону детской и быстро удалилась. Надя за ней. Переложив ребенка в кровать, девушка поправила вьющиеся русые локоны, бережно раскинув их по подушке и прошептала:
- Ей два, - зеленые глаза девушки перехватили взгляд няни. – Ее зовут Селина, но для чужих людей просто Нина.
- Красивое имя, - чуть помолчав, женщина добавила. – Для красивой девочки.
Через секунду невинное, но благородное лицо Жозефины украсила яркая улыбка:
- Вы остаетесь, - затем, чуть вздернув подбородок, продолжила. – Ваша комната рядом с детской. Жалованье – пока 5-6 рублей в месяц. Чуть позже увеличу до 10-ти. Еда – с нашего стола.
- Меня устраивает, - ответила Дроздова, лишь слегка склонив голову…

     1926 год. Весна.
     Селина, которой исполнилось уже четыре года, резво бегала по дому постоянно привлекая внимание мамы и сильно полюбившейся ей няни. Сколько бы Надя не старалась отрицать, правда сжимала сердце и душу: она привязалась к их необычной семье сильнее, чем ей бы хотелось. Девочка с первых дней тянулась к суровой женщине, цепляясь маленькими пальцами за ее юбку и улыбаясь так же тепло, как это делала Жозефина…
     Все шло своим чередом до тех пор, пока юная Легран не начала меняться: сначала задержки на работе, затем запах дорогих духов и сияющие глаза.
- У тебя кое-то появился, - констатировала Надежда Валентиновна.
- С чего ты взяла? – Жозефина поправляла платье, но руки предательски дрогнули.
- Я не слепая, ты же вся светишься.
- Правда? – девушка задорно улыбнулась и подняла уже долго канючащую дочку на руки. – Ты же рада за меня?
- Рада, - сразу ответила Дроздова. – Но, я слышала, что он… Женат.
     Жозефина продолжала все так же улыбаться, но на щеках ее появился предательский румянец. Селина не прекращающая что-то болтать больше сама себе, чем для них, постоянно хлопала маму по уложенным волосам.
- Да, он женат и успешен, - гордо сказала блондинка, словно это был вопрос. – Но мы любим друг друга.
- У него жена и двое детей. Он не бросит их ради тебя.
- Прекрати, - чуть повысив голос прервала она Надю. Усадив Селину ей на колени, она отвернулась к зеркалу, вновь проверяя прическу. – Ты ничего не знаешь. Ни о нем, ни о нас.
- Подумай о Нине…
- Я всегда о ней думаю, - тише, более серьезно ответила девушка, уже накидывая серое пальто. – И о себе, и о тебе тоже. Он поможет нам, обещал.
     Послышался глухой удар входной двери. Женщина тяжело вздохнула, обращая теперь все свое внимание на притихшую девочку. Та заглядывала своими большими глазами в самую душу, пытаясь понять, почему у ее любимой няни такое недовольно выражение лица. На сердце стало тяжело, и слегка подрагивающая рука Надежды Валентиновны аккуратно легла на русую головку Селины.
- Все хорошо, не переживай, - прошептала она, то ли ребенку, то ли себе.
    
     1930 год. Осень.
     В тот день погода не радовала с самого утра – было пасмурно, сыро и холодно. Дроздова то и дело хватала восьмилетнюю Селину за теплый шарф, не давая убежать дальше положенного.
- Не балуйся, - в очередной раз беззлобно одернула она девочку, метившуюся в ближайшую лужу.
- Нам надо идти быстрее! – радостно припрыгивая торопила она свою няню. – Мама обещала подарить мне ту куклу, которую мы видели вчера!
- Но ты же говорила, что куклы для маленьких девочек, а ты – уже «взрослая».
- Такой куклой и взрослым играть можно! – маленький носик гордо взметнулся наверх. – Я и тебе дам поиграть.
- Что ж, благодарю, - на лице гувернантки появилась нежная улыбка. Девочка росла доброй, но безудержно бойкой и упрямой, в точности, как и ее мать… А ведь время в их семье пролетело совсем незаметно: Селина уже ходила в школу, хвасталась новыми знаниями и знакомила женщину с подружками, что часто захаживали к ним после занятий.
     Перекресток, где они должны были встретиться со старшей Легран, был в 15 минутах от их дома. Это уже был их маленький ритуал: в конце каждой недели, когда занятия девочки заканчивались раньше, она и Надя спешили к старому фонарному столбу между Садовой и Купеческой, где их ждала Жозефина, делая вид, что сама пришла совсем недавно…
     Где в далеке послышался гром. Девочка и Дроздова остановились у края дороги – Жозефины еще не было. Вокруг проносились люди, обсуждали последние сплетни молодые девицы – звонко, бойко, будто в своей гостиной - и надрывались торговцы, уговаривая зайти именно к ним.
     Чуть поодаль мельтешил мальчишка-газетчик, разворачивая в впопыхах свежий выпуск новостей. Найдя нужную страницу, он заорал во весь голос, стараясь привлечь внимание проходящих мимо незнакомцев:
- Экстренный выпуск! Убит видный культурный деятель! Скончался на месте! Подробности в газете!
     Кто-то выкрикнул фамилию, но Дроздова не расслышала.
     Но вот Жозефина – она как раз показалась с противоположной стороны улицы, легкая и красивая, в излюбленном сером пальто – услышала. И замерла.
     Гувернантка всегда отмечала аристократическую бледность, присущую старшей Легран, но в этот самый миг она была бледнее самого январского снега. Губы ее что-то лихорадочно зашептали. Лишь на секунду Надя увидела ее испуганные зеленые глаза – кажется, Жозефина даже не заметила их. Небольшая коробка выскользнула из худых пальцев, и девушка бросилась к газетчику. 
     Она выбежала на мостовую - не видя ничего, кроме газетного листа в руках мальчишки. На мостовую вылетел низкий юркий силуэт, наполняя переулок противным гулом мотора. Дроздова дернулась вперед, но было поздно - он ударил ее левым крылом, и хрупкая фигура отлетела к краю дороги, словно тряпичная кукла. Послышался хруст, который Надя уже никогда не забудет.
- Мама! – закричала девочка, и крик этот разорвал осеннее небо страшнее раската грома. Вокруг все также галдели люди, но Надя их не слышала. Отпустив теплую руку Селины, что замерла столбом, сжимая небольшой портфель с тетрадками, она двинулась в сторону лежавшей Жозефины. Упав на колени рядом с ней, она медленно, дрожащими пальцами, убрала спутанные светлые локоны с лица Легран и посмотрела в затуманенные, но такие знакомые глаза.
- Жива? – спросил кто-то сверху.
- Вроде дышит, - ответил другой голос.
- Врача!
- Дыши… - прошептала Дроздова, склонившись над подругой. – Дыши, слышишь? Ради Селины, ради нас.
     Девушка, хрипящая от боли, но все еще живая, медленно посмотрела в лицо гувернантки:
- Надя… - прошептала она. – Селина…
- Тихо, тихо. Не трать силы, - сквозь зубы ответила Надя, сжимая ее руку и поправляя воротник испачканного пальто, как поправляют его ребенку. – Все будет хорошо.
     Жозефина попыталась улыбнуться:
- Дура я была… да? Не слушалась теб-я…
- Дура, - кротко выдохнула женщина, и слезы наконец потекли по ее лицу – те, которые она не позволяла себе много лет – горькие, но такие тихие. Плечи предательски затряслись. – Самая большая дура на свете. Но ты у меня… Ты у меня хорошая.
- Простите… меня…
- Не за что прощать, - женщина прижала ее ладонь к своей щеке, словно стараясь согреть ее окоченевшие пальцы. – Главное живи.
     Жозефина слабо моргнула и закрыла глаза. Слезы медленно ползли из-под густых ресниц, но она уже не шевелилась.
     Скорая приехала через восемь минут, но спасать было некого.
Дроздова так и сидела на мостовой, держа остывшую ладонь в своих руках и убаюкивающе поглаживая светлые волосы. Селина молча прижималась к ее плечу, слегка подрагивая то ли от холода, то ли от непрекращающихся слез. Никто не знал, что сказать и что сделать. Народ постепенно расходился, ведь у каждого были свои дела, свои планы.
     И только газетчик, вернувшийся к старому фонарному столбу, все кричал о чей-то смерти…

•;;;;;;;…;;;;;;;•
     В палате было тихо. Кузнецов сидел не шевелясь, боясь спугнуть, нарушить эту хрупкую, почти осязаемую тишину. Дьяконов все неизменно теребил усы, рассматривая издалека фотографию в руках старухи.
- Она всегда была глубоко несчастна, - сказала Надежда Валентиновна холодным, но скрипучим голосом. Ее уставшие глаза смотрели куда-то далеко, словно она все еще была там, на той грязной мостовой, возле девушки в сером пальто, пропитанным кровью и болью. – А вы и сейчас беспокоите ее, не даете на том свете отдохнуть.
     Причмокнув губами, она сморгнула пелену прошлого и уже более ясно посмотрела на следователя:
- Вот, теперь вы знаете начало.
- Начало? – спросил Кузнецов.
- А как же. Начало. Ведь, по вашим словам, история несчастной Жозефины до сих пор не закончилась, - ответила старуха. – Но уж теперь то вы знаете, что она умерла. На моих руках, я тому свидетель. А та, которую вы ищите… она самозванка. Не моя Жужу.
 - Наденька, я все спросить у вас хотел, почему Жужу? – подал голос Дьяконов. Обращение старого капитана не пришлось женщине по душе – она метнула на мужчину яростный взгляд и покачала головой, бурча под нос что-то о «должном воспитании». Но спустя мгновение все же ответила:
- Так я ее звала. При жизни еще – ласково, по-домашнему. Она сначала против была, говорила – «я вам не болонка». А я ей все равно – Жужу. Потом привыкла. Даже записки так подписывать начала… - Дроздова помолчала. – Для меня она навсегда осталась Жужу. Не Жозефина, не мадам Легран. Просто Жужу. Моя милая девочка, которая делала вид, что ей все нипочем…
     Михаил Борисович кивнул. Он не перебивал, слушал каждое слово, произнесенное несчастными старческими губами. Где-то глубине интерната вновь послышался привычный шум всем его обитателям. Старуха вновь поправила покрывало.
- А что же стало с девочкой? – уже более аккуратно поинтересовался Дьяконов.
- Вы же уже все знаете, - недовольно проговорила она, сжимая фотографию чуть сильнее. – Я отдала ее в приют.
- Но почему приют? – не унимался Виктор Сергеевич. – Вы же были ей как родная, почему же сами не воспитали ее?
- Сама? – Дроздова резко подняла на него глаза. – Вы меня судить пришли? Или слушать?
- Слушать, - спокойно ответил Кузнецов, бросив на напарника короткий предостерегающий взгляд.
     Старая гувернантка вновь отвернулась к окну. Вновь в комнате повисло молчание. За стеклом заморосило и капли медленно начали украшать мутное стекло.
- Через пару дней пришли люди, такие же важные, как и вы. Спросили – как да почему живу в старой квартирке, кто я ребенку. Я им про Жозефину, про то, что Нина – сирота… А они мне – документы, документы… - Дроздова вновь покосилась на Дьяконова, явно сравнивая его с образами из прошлого. – Жозефина не оформляла ее. Никаких бумаг. Ни записи в архивах, ничего.
- И ее забрали?
- Конечно забрали. Если бы оставили, я бы тут не сидела с вами.
- В детский исправительно-трудовой приют №6, если мы не ошибаемся? – уточнил Михаил Борисович.
- Да. Скажу сразу – мы поддерживали связь где-то лет 6, а затем они сообщили, что она сбежала.
- Сбежала?
 - Из нас двоих глухая я, а постоянно переспрашиваете вы, товарищ следователь. – съязвила старуха, прищуриваясь на него. – Все правильно вы услышали. Сбежала. Куда и как не знаю. Я надеялась, она приедет ко мне, адрес у нее был. Но спустя два года, когда переехала, то совершенно потеряла надежду на нашу с ней встречу… 
- Как думаете, она жива? – вновь вклинился в разговор Виктор Сергеевич.
- Конечно. – сразу же ответила женщина. - Я уверена, что у такой прекрасной девочки, как Селина, все сложилось наилучшим образом.
     За окном вновь послышался гром. Погода этой осенью совершенно не хотела успокаиваться, заливая улицы города N постоянными ливнями. Дроздова медленно и очень бережно вернула фотографию на подоконник, но не пряча, а прислоняя к цветочному горшку.
- Надежда Валентиновна, скажите… - аккуратно, но уверенно начал Кузнецов. – А может ли это Селина мстить за смерть матери?
     Женщина замерла. Ее глаза сместились на лицо следователя:
- Что вы сказали? – тихо переспросила она. Шепот был похож на змеиный и хранил в себе столько яда, что старый капитан невольно выпрямился на кровати.
- Я спросил, - все так же уверенно, но невозмутимо ответил ей следователь. – Может ли Нина, дочь Жозефины, быть той, кто вершит правосудие в Газетном переулке?
     Надежда Валентиновна смотрела на него долго, так долго, что мужчина невольно задумался – услышала ли она.
     Конечно услышала. А потом она сделала то, чего Кузнецов не ожидал – она улыбнулась, ярко раскрыв свои выцветавшие глаза. Голос прозвучал, как скрежет по металлу:
- Вон. Пошли вон оба. – затем, посмотрев на собственные трясущиеся руки, добавила: - Пока я медсестер не позвала.
- Надежда Валентиновна, - Кузнецов подался вперед, пытаясь поймать ее взгляд, - мы не хотели…
- Не хотели? – женщина перебила его и в ее глазах вновь вспыхнуло что-то опасное. – Вы пришли сюда, взбаламутили, черти, всю мою душу – перевернули все, что там было, что я там берегла… А теперь… вы смеете спрашивать, не моя ли Селина, моя чудесная девочка!..
     Она запнулась, комнату накрыл запыхавшийся кашель. Напряжение и злость сковали ей горло:
- Не смейте, слышите? Не смейте даже думать об этом.
- Но почему вы так уверены, что это не она? – словно добивая старуху, спросил Дьяконов.
- Потому что она была светлой!.. – слабый голос вновь дрогнул. – Самой светлой из всех, кого я знала. Даже в приюте, когда она писала мне о том, как ей одиноко и страшно – она оставалась все такой же доброй и послушной, понятно вам? Она не могла. Она… Нет, моя Селина не способна…
- Но прошло много лет, - уже мягче сказал Михаил Борисович. – Люди меняются…
- Некоторые – да, некоторые – нет. Я знаю свою Селину. Она чиста и уж явно не гуляет по вашему грязному, пахнущему смертью, переулку.
     И вновь тишина. Следователь обменялся взглядом с напарником и плавно поднялся со стула:
- Простите нас, Надежда Валентиновна, - сказал он, поправляя пальто и обращая свой взор на прислоненную фотографию, стараясь запомнить лица. – Мы не хотели вас обидеть.
-  Хотели или не хотели – не важно, - устало, но все продолжая дрожать от злости, ответила старуха. – Уходите. Видеть вас больше не желаю.
     Звук закрывающейся двери пронесся по полупустому коридору интерната. Быстро поблагодарив медсестру, подсказавшую палату, они вышли на крыльцо. Дьяконов почти сразу предложил сигарету – прикурили с одной спички.
- Ты ведь что-то понял Миш? Тогда, когда она имя девочки сказала, ты о чем-то явно призадумался.
- Не знаю… - выпустив белый дым, ответил Кузнецов. – Когда я ходил разговаривать со Знаменским, в издательстве, то встретил очень странную особу.
- Думаешь, она?
- Говорю же, не знаю. Имя совпадает, но это совершенно ничего не значит.
- Имя – уже знамение, - философски заметил Дьяконов, хитро прищуриваясь. – Я думаю, стоит узнать о ней, на всякий.
- В этот раз, в архив вместе с Андреем поедем. Нужно проверить информацию относительно детского приюта, найти записи о детях.
- Думаешь найдем? Она ж сбежала…
- Должны, - сурово заметил следователь, туша сигарету о мусорный бак. – Иначе встретимся с последствиями лицом к лицу.
     Они сели в машину. Двигатель издал знакомый им квакающий звук и завелся. Впереди было еще так много работы, но так мало времени.

•;;;;;;;…;;;;;;;•
Записная книга детского исправительно-трудового приюта №6.
Учетная карточка №47.
Фамилия, имя: Нина (фамилия неизвестна)
Возраст: ок. 8-9 лет (на вид)
Дата поступления: 15 ноября 1930 год.
Откуда поступил и основание: Доставлена сотрудниками из квартиры по адресу: ***
Основание для поступления: Изъятие у гувернантки в связи с отсутствием родственников и документов.
Сведения о родителях и родственниках:
     Гувернантка – Дроздова Надежда Валентиновна.
     Мать – не установлена. Рядом карандашом: Легран Жозефина? Отсутствие сведений. 
     Отец – не известен.
     Иные родственники – не установлены.
Приметы и особые отметки: Волосы светло-русые, глаза зеленые. При поступлении одета в классический сарафан, классические туфельки. Вещей и документов при себе не имела. Фамилию так же не сообщает. На вопросы о матери – молчит.
Социально происхождение: Не установлено.
Состояние здоровья: Здорова. Телосложение крепкое.
Заключение педагогического состава: Ввиду социально-опасного положения и дефектов воспитания (чрезмерная наглость, избегание социальных контактов и негативное восприятие окружающих) определить в изолятор для трудновоспитуемых с усиленным трудовым режимом.
Подпись заведующего детдомом: ***

Чуть ниже приклеено обращение воспитательницы к заведующему:
«Девочка ненавидит почтальонов, агрессивно относится к газетам; чуть не подожгла спальню, в попытках избавиться от порванных печатных изданий. Маленький демон. Требуется ОСОБЫЙ присмотр!!!»

•;;;;;;;…;;;;;;;•
     На стол следователя легла тонкая папка, но ее содержимое стоило того. Кузнецов сидел на своем месте, сцепив руки в крепкий замок, и не сводил взгляда с обложки, украшенной маленьким черным номерком. Дьяконов по старой привычке занимался чаем, а юный Свистунов переводил взгляд с одного на другого. В комнате ощущалось тяжелое напряжение, вздрагиваемое лишь от звонкого удара чайной ложки.
     Когда стаканы оказались рядом с папкой, а старый капитан уселся на свое излюбленное место, покручивая усы, Михаил Борисович начал:
- Значит так, что мы имеем: Рогозина Нина Павловна, рабочая печатного цеха, 51 год. Трудовая книжка от 1950 года, восстановлена после утери. До этого – справка об утере паспорта в сорок девятом. В графе «место рождения», указан лишь город, данных метрических книг в ЗАГСе не найдено… Зато, нам нашли справку о браке с неким Рогозиным Степаном Семеновичем в 1951 году, - послышался шелест страниц. Слегка нахмурившись, Кузнецов продолжил. – Он скончался еще в пятьдесят пятом, воспаление легких.
     Следователь замолчал. Дьяконов громко отхлебнул чай и побарабанил пальцами по собственной коленке:
- До 1949 года, получается совсем пусто?
- Получается пусто, - ответил Михаил Борисович. – Ни школы, ни училища. Словно ее и не было.
- Это же отличная легенда для Селины Легран, разве нет? – с надеждой спросил Андрей. – И возраст, и даже имя подходит!
- Нам нельзя больше ошибаться, - строго прервал его Кузнецов. – Нужно все проверить…
     Свистунов нервно откинулся на спинку стула.
- Допустим, - продолжал следователь. – Это она. Пряталась у всех на виду. …Доказательства против Соболевой?
- Скажем как есть – подстава, - с каким-то удовольствием отрезал старый капитан. – Рогозина работает в издательстве, у нее есть доступ и в цеха, и в раздевалки. Ей явно ничего не мешало взять то, что нужно.   
- …Мотив? – спросил Свистунов, хотя уже знал ответ.
- Вендетта, - продолжил Виктор Сергеевич. – Месть за мать, которая, если судить по рассказу Надежды Валентиновны, умерла по вине газетчика. Может, с того юнца она и начала. Затем целью стали работники издательства. Калинин – первый, Воронина – вторая.
- Но почему они отличаются? - Андрей посмотрел на записи, лежащие чуть дальше. – Калинина задушили и просто бросили, а Воронину…уложили.
- Потому что целью была не она, - вмешался Кузнецов. – Вместо нее должен был быть Знаменский.
- Знаменский?
- Он должен был выйти на смену, но уговорил пойти Наташу.
- В этом есть смысл, - хитро прищурясь проговорил Дьяконов. – Возможно, она питает ненависть только к мужчинам, а девчушка пострадала по ужасным стечениям обстоятельств. Осознав, что убитый ею человек – миловидная Воронина, Рогозина проявила «заботу».
     В кабинете повисла пауза.
- Главная проблема в том, что мы все еще не можем ее задержать, - прервал молчание Михаил Борисович. – Того, что есть – недостаточно…
- Как? А документы? – нетерпеливо начал Свистунов.
- Война, всякое бывает, - ответил вместо мужчины Дьяконов, деловито прикуривая сигарету. – Я, Андрейка, свой паспорт два раза восстанавливал. Трудовую книжку пять.
     Парень замолчал, косясь на вновь чересчур довольного Виктора Сергеевича, словно стараясь увидеть, врет ли тот. Но он не врал.
     Послышался тяжелый вздох. Кузнецов откинул записи подальше и уставился в окно:
- Прямых улик – ноль. Только косвенные. Если спугнем – уйдет.
     В ответ – тишина. Ожидая услышать от товарищей хоть какие-то размышления на этот счет, он снова развернулся к ним и только тогда заметил их взгляд. Андрей, нервно прокручивая граненный стакан, в котором уже не осталось чая, покосился на делающего очередную затяжку старого капитана.  Так он смотрел на Дьяконова только в те моменты, когда они уже успели сговориться за спиной следователя, но не решались выложить все сразу… Не получив поддержки, Андрей, заметно волнуясь, но стараясь говорить твердо, начал:
- Михаил Борисович, когда мы только приступили к поискам Жозефины, еще до убийства Ворониной, мы с Виктором Сергеевичем обсуждали характер убийцы. Стало ясно, что такого человека не поймать просто так. Он слишком долго и хорошо скрывался, не оставляя следов…
- Не тяните, - холодно протянул Кузнецов, прищурившись. - Выкладывайте, заговорщики. Что же вы это там придумали и кто зачинщик?
     Дьяконов смело принял взгляд друга и даже не подумал смутиться. Он сделал еще одну глубокую затяжку, выпустил дым в потолок и заговорил, лениво растягивая слова:
 - Миш, мы с Андрюшкой ведь тоже не чаи гоняли, пока ты с бумажками по Соболевой воевал. В тот день, когда ты был на взводе от упомянутой местной легенды на допросе Виктории Сергеевны, мы уже начали прикидывать другой сценарий этой истории – благо Андрейка у нас голова. Юный ум, ничего не скажешь – грамотно изложил мне свой взгляд на дело – а после, мы начали прикидывать…
     Мужчина кивнул в сторону Свистунова, и парень, уже смелее подхватил инициативу:
- Вы сами учили меня смотреть как глазами жертвы, так и глазами убийцы. Говорили, что важно понять обе стороны, чтобы картинка сложилась целиком. Наш убийца нападает на определенных людей, желая мести – возможно не только самим работникам, но и всему издательству. Если это и правда Рогозина, то она довольно давно ведет эту игру, начиная со времен первой жертвы в 52-ом, - взгляд юноши стал еще серьезнее, и он уже смело смотрел в глаза следователю. – Обычная облава не поможет, да и доказательств нам не прибавит, но… Если мы поймаем ее на месте преступления с поличным – это поменяет все. Нам нужен символ ее мести, приманка.
- То есть, - Михаил Борисович скрестил руки на груди. – Вы уже и наживку подобрали, смутьяны?
Дьяконов подался вперед, потушив сигарету в пепельнице, понизил голос до вкрадчивого шепота:
- А ты посуди сам, Миша. Рогозина мстит и, в последнее время, очень активно. Две жертвы подряд спустя 12 лет. Сейчас для нее любой юнец с пачкой газет и восьмиклинкой на голове – это красная тряпка. Для нас – спусковой крючок для финального выстрела. Но вот закавыка, так сказать, кто ж из гражданских согласиться сыграть эту роль, да еще и в проклятом переулке? Никто.
     Следователь промолчал.
- Зато у нас есть, - старый капитан многозначительно посмотрел на Свистунова. – Есть кое-кто свой. Молодой газетчик, который появится именно там, где нужно, с ненавистными ей бумажками. Нужно лишь сменить работника издательства в подходящее время.
- Мы давно хотели вам предложить, - вновь подал голос Андрей. – Но решили, что время было не подходящим… Мне нужно будет просто выйти на рассвете к арке и пройти в сторону выхода из Газетного переулка. В той же одежде, что и Калинин. Когда Рогозина увидит меня, идущего в сторону места, где погибла ее мать…не удержится.
- А когда она появится, - оперативно продолжил Дьяконов. – Мы поймаем ее. Ты и я, Миша, будем в подъезде 10-го дома, а оперативники за аркой на основной улице. Андрейка даст сигнал, а мы будем готовы. Такие как она с каждым прожитым днем становятся менее аккуратными, а заметив оживший кошмар из прошлого – обезумит.
     Кузнецов посмотрел на Андрея. Тот выпрямился, сжимая кулаки.
- Тебе еще многому надо научиться здесь, прежде чем выйти туда. Это большой риск, ты это понимаешь?
- Да, - тихо, но непреклонно ответил Свистунов. – Виктор Сергеевич сказал, что, когда вы только пришли, ваш старший отправил вас на операцию без подготовки, просто сказав: «Справишься». Вы его не подвели. Дайте и мне шанс доказать, что мне можно доверять и что я готов.
     В кабинете снова стало тихо. Часы показывали половину четвертого. За окном привычно моросил дождь. Следователь перевел взгляд на Виктора Сергеевича. Тот развел руками – мол, я уже все сказал, решай. Но в его глазах он уловил привычный ребяческий огонек и гордость за младшенького.
- План рискованный, - наконец выдохнул Кузнецов, но губы его тронула едва заметная улыбка. – До безрассудства рискованный и не до конца продуманный, но… Другого у нас нет – черт бы вас побрал, заговорщики. Будем брать на живца.
     Мужчина достал карту, пустой листок и положил их перед Свистуновым:
- Будем составлять диспозицию. И чтоб без геройств – заманил и выжил. Понял?
- Так точно! – выдохнул парень. Дьяконов, привычно поглаживая усы, удовлетворенно кивнул и пододвинулся ближе к ним.

•;;;;;;;…;;;;;;;•
     Рассвет еще не наступил, но ночная тьма уже начала отступать, сменяясь липким туманом. Он стелился по брусчатке, заползал в подворотни и украшал старые стены дома №10, словно окутывая Газетный переулок тяжелым одеялом.
     В подъезде было ужасно сыро и холодно, ведь осень набирала обороты. Кузнецов, прижавшись спиной к шершавой стене, прислушивался к каждому шороху снаружи. Рядом, почти не заметный в темноте дома, замер Дьяконов. Двое оперативников расположились за аркой, еще один – на территории издательства в кустах. И все молчали, не нарушая тишину подворотни.
     Спустя время послышался удар массивной входной двери издательства и тихие шаги, сопровождаемые шуршанием газет. Это был Свистунов. Он спокойно направлялся к выходу с территории цеха, то и дело поправляя набитую сумку. Серая кепка-восьмиклинка, потертый комбинезон, куртка – он выглядел точь-в-точь как Калинин в то роковое утро. Сердце парня колотилось как бешенное, но он не подавал вида, не сбавлял шага. Андрей знал: группа рядом. Но от этого знания легче не становилось – холодный пот продолжал стекать по спине, а душа трястись.
     Остановившись недалеко от выхода на главную улицу, Свистунов начал перебирать газеты, делая вид, что сверяется с каким-то списком. Руки предательски задрожали, но он надеялся, что в темноте этого не видно…
     Женщина появилась со стороны внутреннего двора жилого дома – она пришла на работу раньше всех, как и всегда. Стоя недалеко от арки, ведущей ко входу в типографию, Нина Павловна рассматривала до тошноты знакомые грязные стены. В это утро она не планировала ничего особенного, это была просто привычка; некое желание побыть одной перед тем, как цех наполниться рабочими и гулом машин.
     Все изменилось в тот момент, когда она зацепилась краем глаза за силуэт в далеке, остановившийся у выхода из Газетного переулка. Он был худым, слегка сутулым от тяжести сумки, задумчивым.
Рогозина словно перестала дышать.
     Это несомненно был мальчишка, скорее всего тот новенький сорванец, что жутко раздражал ее вот уже как две недели. Но сейчас, что-то заставило ее возненавидеть его еще больше: может быть газеты в его руках; может быть то, что он был похож на того поганца, что был в тот злосчастный день на мостовой; а может быть место, где он решил встать. Всего пару метров его отделяли от дороги, где ее мать сделала последний вздох.
     «Экстренный выпуск! Убит видный культурный деятель! Скончался на месте! Подробности в газете!»
Режущий душу голос пронесся в голове женщины, она моргнула. Уши словно вновь уловили хруст отлетающего тела матери, что совершенно бездумно бросилась прямо на дорогу.
     Рука скользнула в скрытый карман рабочего халата – чулок был на месте.
     Сомневалась она не долго – да, она хотела затаиться, ведь этот противный следователь как-то странно косился на нее при их встрече; они подобрались слишком близко к месту, где она пряталась больше 20 лет. Но она не могла просто так его отпустить. Не могла.
     Женщина медленно, бесшумно двинулась вперед, повинуясь лишь собственному желанию восстановить справедливость. Каждое убийство помогало заглушить боль и пережитки ее ужасного прошло, что преследовали ее уже очень давно. Они словно демоны, подпитывались свершившимся правосудием и на время замолкали, переставали мучать, истязать.
     Парень заметил ее боковым зрением, но не подал вида, продолжая что-то рассматривать в старой газете, хотя сам не мог понять ни единой строчки.
     Все произошло быстрее, чем ожидал Андрей. Рогозина сделала стремительный рывок крепкими руками и накинула удавку сзади, не давая жертве времени осознать происходящее. Тело сработало быстрее разума – за секунду до толчка назад, он выхватил из кармана старых штанов горсть монет и швырнул их куда-то в сторону. По переулку раскатился оглушительный звон, прорезающий огромную брешь в предрассветном безмолвии – и в тот же миг Свистунова неистово прижали к холодной брусчатке, перекрывая доступ к кислороду.
     … Они вылетели одновременно, стоило лишь услышать поданный сигнал – следователь первым, с ним Дьяконов – матерясь сквозь зубы; оперативники следом.
- Стоять! Милиция!
     Нина Павловна, еще не успевшая осознать, что произошло, лишь слегка уменьшила хватку. Чулок ослаб, и Андрей сделал спасительный вздох. Подняв чуть затуманенный взор, женщина заметила подбегающих к ней мужчин. Реальность ударила, заставляя Рогозину вскочить с земли как ошпаренную и заметаться. И только тогда она поняла: путь к отступлению был отрезан.
     Перескочив все еще лежащего Свистунова, женщина было дернулась в сторону двора жилого дома, но там уже стоял Кузнецов, сбоку – Дьяконов:
- Не советую, дорогая Нина Павловна, - произнес он, лукаво подмигивая побледневшей женщине. – Мы же сказали, стоять.
     Андрей тем временем уже медленно поднялся на дрожащие ноги и потер покрасневшую шею. Руки были в царапинах от грубого дорожного покрытия, но он был жив.
- Ничего, товарищ следователь! - стараясь сохранить спокойствие в голосе, крикнул парень, заметив быстрый, обеспокоенный взгляд Михаила Борисовича. – Цел!
     Мужчина коротко кивнул и перевел внимание на Рогозину, которая продолжала дико оглядываться и рвано дышать. Чулок все еще был в ее побелевших от напряжения пальцах, но она больше не пыталась сбежать. Женщина рассматривала людей, что перекрыли любые пути к отступлению, и в глазах ее постепенно появлялось осознание собственного конца.
- Бросьте вы его, - тихо сказал Кузнецов.
- Что..?
- Бросьте чулок, Нина Павловна. Все кончено.
     Ее пальцы медленно, словно отказываясь повиноваться, разжались. Капроновая удавка скользнула к ее ногам.
- Вы же… - прошептала она скрипучим голосом. – Вы же не понимаете…
     В переулке было тихо, но где-то в далеке стал слышен звук просыпающегося города. Рогозина словно перестала дышать, губы ее задрожали. Маска суровой женщины рассыпалась в один миг и перед сотрудниками показалась маленькая девочка, непонимающая, почему мир так жесток:
- Это же все они… Все из-за них, - продолжала женщина. – Сначала мать… Потом я. Они…Они виноваты!
     Михаил Борисович кивнул оперативникам. Те аккуратно, без лишней грубости, взяли Нину Павловну под руки. Она больше не сопротивлялась, лишь лихорадочно шептала себе что-то под нос. Когда ее вывели из Газетного переулка, первые лучи солнца уже развеяли туман, прогревая суровые стены. Дьяконов подошел к Свистунову и тяжело хлопнул его по плечу:
- Живой, малой? А то тебе еще мелочь собирать, негоже деньгами разбрасываться.
- Вы же сами говорили, что монеты подойдут, вот я их и взял…
- Молодец, - уже более серьезно сказал Виктор Сергеевич. – Правильно все сделал, выдыхай.
     Кузнецов нагнулся и поднял с земли чулок – грязный, крепкий, пропитанный сильной человеческой яростью. Он смерил взглядом товарищей и невесело ухмыльнулся:
- Рано отдыхать. Вить, проследи, чтобы Соболеву отпустили немедленно. И передай ей…передай, что мы приносим извинения. От лица нашего отдела, группы и лично от меня.
- Передам, Миш, не беспокойся. Прямо сейчас и поеду - нечего прекрасной даме лишнюю минуту сидеть за решеткой. – старый капитан причмокнул губами и уже тише добавил: - Но, может, сначала по сигаретке?
     Следователь ничего не ответил, устало покачал головой, но сигареты достал. Белый дым поднимался в светлеющее небо, пока Свистунов поднимал монеты, недовольно бурча что-то под нос.
- Знаешь, Вить, - подал голос Кузнецов, - Я ведь чуть не сломал жизнь невиновному человеку.
-  Не ты, а мы, - твердо подчеркнул его друг. – Я ведь тоже был с тобой согласен, пока Андрейка не стал нос воротить. Да так уверенно, как раньше никогда не спорил… Он наши с тобой уже давно потерянные совесть и человечность… Так и надо.
     Погремев мелочью в кармане и чуть прихрамывая, к ним наконец присоединился Свистунов.
- Михаил Борисович, а что теперь с ней будет?
- Суд, - ответил мужчина, выпуска дым. – Учитывая обстоятельства полученных травм и выписок из архивов – скорее всего, признают невменяемой. Пожизненное лечение в закрытом учреждении… Она не просто убийца, Андрей. Она человек, который уже никак не мог исправить прошлое, но мог исправить свое будущее… Но, как ты заметил, Нина Павловна сделала неправильный выбор, который запер ее здесь.
     Он затушил сигарету о стену и отряхнул пальто.
- Все. Витя к Соболевой. Мы – в отдел. Нужно сообщить начальству и оформить бумаги… И Андрей…
- Да?
- Ты справился. Молодец, - в глазах следователя мелькнуло что-то теплое и Свистунов улыбнулся, радуясь похвале человека, которого уважал.
     Когда они уходили, Газетный переулок уже вовсю освещался утренним светом. Люди, жившие тут, открывали окна, собирались на работу и во всю встречали новый осенний день. В прогнозе погоды впервые стояло солнечно.

•;;;;;;;…;;;;;;;•
     В допросной было как всегда душно, несмотря на открытую форточку. За ней солнце пекло словно в последний раз, перед тем как улицу вновь окутает дождь.
     Рогозина сидела на жестком стуле, сложив руки на коленях. Русые волосы все также были собраны в тугой пучок, но крепкие плечи сейчас казались намного меньше, сложно за ночь женщина успела высохнуть.
     Напротив, за металлическим столом, сидел Михаил Борисович, рядом Андрей с протоколом допроса.
- Нина Павловна, - начал следователь, придвигая к себе папку с делом. – Мы уже знаем о вашей матери, о ее смерти, о приюте. Знаем, что вы сбежали оттуда, а затем вернулись сюда, восстановив документы. Знаем, что вы были за мужем. Так же мы уверены, что первой жертвой был не Калинин, а человек прямиком из 1952 года. Вам, кажется, тогда было 30 лет, верно? Что вы делали до этого времени?
     Женщина долго молчала, глядя куда-то перед собой. Она больше не дрожала, не была маленькой девочкой из переулка. Теперь они снова смотрели на гордую, холодную и расчетливую женщину, убившую порядком пятерых.
     Ее сухие губы изогнулись в горькой усмешке:
- Вы правда хотите знать?
- Да.
- Знаете, как говорила моя няня? «Если ты ненавидишь – значит тебя победили». Она просто обожала эту цитату, вечно мне об этом напоминала, когда я жаловалась на хвастовство подружек… Кажется, я и правда проиграла, верно?
     Кузнецов не ответил.
- Что ж, да, вы правы. После побега я вернулась в город N, думала найду Надю, но соседи наврали, сказали замуж она вышла и переехала. Только вот, тогда-то я поверила.
     Она перевела дыхание.
- Ночевала в подвалах, ела что придется. Потом встретила старушку на улице, помогла случайно – она почти слепа была, оказалось нужна была сиделка. Ее детям на нее было все равно, вот я и предложила ей свою помощь, взамен на кров. Тогда я еще думала, что справлюсь, переживу весь этот кошмар. Я сильная, как мама моя была…
     Ее пальцы сжались в кулак.
- А потом я встретила его.
- Кого? – тихо спросил Андрей, поднимая голову от протокола.
- Красивый весь такой, газетчик, - последнее слово Рагозина выплюнула, словно проклятье. – Тот самый дядя Ивана Захарьевича. Звали Анатолием, работал в этом проклятом издательстве, тогда еще помощником тамошнего начальства… Ему тогда 38 было, а мне 20 только исполнилось. Не знала я тогда, кем он работает, влюбилась как дура. Мечтать стала, как мы с ним вместе будем.
     Нина Павловна остановилась и нервно облизнула губы. Взгляд стал еще колючее.
- Все сначала хорошо было. Подарки дарил, на прогулки приглашал, - голос стал глуше, словно каждое слово она вытаскивала из самой глубины души. – А потом стал говорить, что ему надоело за мной бегать. Хочет, чтоб его стала, целиком и без остатка… Сначала, мол, любовь, а там и свадьба сразу.
     Андрей замер, перестал писать, рассматривая скрючившую женщину на стуле. В сердце предательски защемило.
- Доверчивая я была, дура, как мать. Сначала отказалась, а когда он по рукам и ногам скрутил – отталкивать не стала. Любила его и все тут.
     В комнате повисла неприятная тишина, обволакивающая всех присутствующих.
- Нам известно, что вашим мужем был Рогозин Степан Семенович, чью фамилию вы сейчас носите. Значит, свадьба не состоялась? – твердо продолжил следователь.
- Свадьба, как же… Сказал тогда, что я благодарной быть должна за то, что он вообще посмотрел в мою сторону. Тогда-то он и про должность свою рассказал… Любовь тогда как рукой сняло. Правда, что я тогда могла сделать? В милиции меня развернули, а этот подлец еще несколько раз приходил ко мне. Я слабой была, просто терпела, сцепив зубы.
     Она подняла глаза на Кузнецова, и в них плескалась та самая ярость, что вела ее все эти годы.
- Он был из издательства, их человеком. Нет, животным, что снова сломал мне жизнь… И вот тогда, тогда я мириться не стала. Сменила адрес, потом вышла замуж за Рогозина – хороший он был, добрый, только слабый. Я знала, что долго с ним не проживу и оказалась права – врачи диагностировали воспаление легких, хотя вам это и так, наверное, известно. Спустя время, на наследство от мужа, я снова переехала и устроилась в издательство – в печатных цех.
- Но зачем? – вновь спросил Свистунов, сжимая бумаги. – Вам же было так больно, почему вы просто не уехали подальше?
     Нина Павловна смирила взглядом парня и слегка улыбнулась:
- Не уехала? Да потому что мне надоело, что они продолжают ломать мне жизнь. Теперь была моя очередь… Я хотела видеть их лица, слышать их разговоры и знать, кто достоин наказания.
- Неужели Анатолий вас тогда не узнал? – Михаил Борисович нахмурился. – Он же тогда в начальниках был.
- Куда ему. Он совсем голову от власти потерял, набирал людей не глядя, через секретаря своего. Я именем другим представилась, и работала в самом дальнем цеху, куда он даже своего носа не совал. А там уж, 62 кажется ему было, помер. Племянничек его, Иван Захарьевич, даже не знал обо мне, так что я спокойно у них устроилась.
     Рогозина с каждой минутой становилась раскованнее, словно давно представляла, как рассказывает все кому-то другому, поэтому ее не перебивали – лишь слушали.
-…Да, первый был в 52-ом, - чуть помолчав продолжила женщина. – Случилось все как-то случайно. Я просто увидела его на перекрестке, также рано утром. Молодой паренек, веселый, но до ужаса наглый. Увидела его там и во мне что-то сломалось окончательно. Помню, как просто подошла сзади и…
     Нина Павловна посмотрела на свои руки и чуть поморщилась, словно самой стало противно:
- Дальше вы знаете.
- Пятьдесят второй, пятьдесят восьмой и шестьдесят первый, - перечислил Кузнецов, заглядывая в папку, хотя уже наизусть знал даты. – Почему сделали перерыв?
- Потому что хотела остановится, - тихо ответила она. – Думала, что я отомстила за мать, за себя, за других обманутых и убитых горем женщин… А потом появился Калинин. Все его любили, он сразу внимание начальника притянул, да так, что этот даже повышение ему отдал. А ведь больше его работала именно Соболева, Виктория Сергеевна… Решила, что нельзя это так оставлять.
- Но зачем же вы тогда подставили ее, если за нее, якобы, и заступились? – прямо спросил следователь. За все время допроса на лице Рогозиной впервые показалась растерянность и даже… Вина?
- Это… Это получилось случайно, словно сама судьба решила отвернуться от меня. У нас раздевалки общие, шкафчики каждый раз выбирались случайно. В тот день Виктория Сергеевна заняла единственный свободный шкафчик, который остался в мужской части помещения… Его то я и выбрала, ведь я видела, как рядом стоял этот обманщик Логунов. Только вот, его шкафчик был следующим.
- А как же помада? – поинтересовался Свистунов. – Вы же подкинули ее помаду.
     В этот раз ухмылка Рогозиной вышла грустной.
- А вот тут судьба встала против Соболевой. Это не я помаду подложила, Калинин действительно подобрал ее, когда Виктория Сергеевна буквально умоляла уступить ей повышение.
- А как же Наташа? – спросил уже следователь.
- Вы ведь уже поняли, что я ошиблась, да? Я не хотела ее убивать. Это должен был быть Знаменский. Я узнала об их отношениях, видела, как он пользуется бедной девочкой… Когда поняла, что убила не того, а девочку, которая была совершенно не виновата… - женщина закрыла лицо руками. – Решила, что должна хотя бы развязать чулок… Пыталась вымолить у нее прощение заботой, хотя было уже поздно...
     Сейчас женщина совершенно не казалось сильной, способной к работе в печатном цеху. Она сидела, слегка дрожа – но не от слез. Их уже давно не осталось.
Михаил Борисович закрыл папку и махнул Андрею рукой.
- Рогозина Нина Павловна, вы обвиняетесь в убийстве Калинина Алексея Александровича, Ворониной Натальи Игоревны, а также серии убийств с 1952 года. Ваши показания будут показаны в деле. Суд учтет ваше чистосердечное признание и личные обстоятельства.
     Стоило Кузнецову закончить, как женщина выпрямилась на стуле и молчаливо кивнула. Она снова стала гордой, крепкой и холодной душительницей, что приняла свою судьбу после собственной исповеди перед законом.
     Когда Нину Павловну уводили, она задумчиво посмотрела на Свистунова и слабо улыбнулась, словно прощаясь с последним человеком, которого коснулось ее зловещее прошлое…

•;;;;;;;…;;;;;;;•
     Родной кабинет встретил товарищей благодатной тишиной. Осень окончательно вошла в кураж, ведь дождь лил почти не переставая.
     На столе, что все также неизменно стоял в центре, лежала папка с номером 1723/73. Дело Калинина – Ворониной – Рогозиной. Закрыто и подшито. Дальше – верхняя полка ветхого стеллажа архива…
     Кузнецов сидел у окна, докуривая сигарету, пока Дьяконов гремел стаканами.
     Соболеву отпустили. На извинения старого капитана она сказала пару ласковых слов и захлопнула дверь прямо перед усатым носом. Но Виктор Сергеевич не расстроился, наоборот похвалил за боевой дух и отметил, что главное это то, что женщина оказалась дома, рядом с детьми. Михаил Борисович, под напором Свистунова, что глаголил о совести и чести, также наведал женщину на следующий день и извинился лично. Соболева ответила более сдержано, ведь все же мужчина был следователем, который докопался до правды… Но в конце все же добавила, что с нетерпением будет ждать его отставки.
Послышался скрип и их молчание нарушил вошедший Свистунов с очередной кипой бумаг.
- Михаил Борисович, заключение психиатра по Рогозиной пришло. Пишут – невменяема, как вы и говорили.
     Мужчина кивнул, прикрывая окно. Вернувшись на место, он принял стакан от Виктора Сергеевича, что также сел рядом.
- Значит, - начал Кузнецов, отхлебнув горячего чаю. – Принудительно лечение в закрытом учреждении…
- …А ведь я думал, что мы охотимся на настоящее чудовище, призрачного душителя, – неожиданно, но деловито и весьма серьезно сказал Дьяконов. – А вот поймали, и… и оказалось, что народ правильно говорит – не буди лихо, пока оно тихо. Если бы этот мерзавец не добил бы еще молодую девчушку, то и жизнь то могла сложиться совершенно иначе… Ух, жаль уже помер, черт проклятый!
- Да, - тихо согласился следователь. – Не каждая жертва лежит на брусчатке. Некоторые продолжают жить среди нас годами, вынашивая боль и обиду, как собственное дитя. И самое страшное – это когда они сами берут в руки оружие.
     В далеке послышался гром, но дождь явно подходил к концу. Вспомнив об отсутствии зонта, Михаил Борисович отставил стакан в сторону.
- Ну что, товарищи, - сказал он поднимаясь. – По домам?
- По домам, - кивнул Дьяконов, словно согласился с мыслями друга.
     Они вышли втроем на крыльцо отделения. Вечерний город дышал прохладой, а холодные капли начинали стремительно редеть.
     Жизнь продолжалась, когда в здании следственного отдела на пыльную полку легла еще одна папка, а рядом с нераскрытыми делами 1952, 1958 и 1961 годов наконец-то появилась пометка, сделанная рукой следователя Кузнецова:
     «Раскрыто. Осень 1973 года».