Графская доля Мусина-Пушкина. Глава 47

Графская доля Мусина-Пушкина.

Глава 47. День первый

Утро двадцать восьмого января тысяча девятьсот четвёртого года занималось над Санкт-Петербургом тяжело, в зловещем багровом мареве. Пронизывающий, ледяной ветер со стороны залива швырял в окна министерских карет сухую снежную крупу, которая мгновенно превращалась в грязную кашицу на раскисшей брусчатке набережной Мойки. На углах проспектов утренние разносчики газет хриплыми, простуженными голосами выкрикивали заголовки экстренных выпусков: «Вероломное нападение японцев на Порт-Артур! Наша эскадра атакована! Броненосцы повреждены торпедами!» Прохожие испуганно оборачивались, хватали пахнущие свежей краской листы, и над столицей империи, ещё вчера жившей заботами мирного созидания, явственно сгущался плотный дух грядущей большой катастрофы. В залах Кредитной канцелярии и Государственного банка чиновники с самого рассвета шептались у конторских столов: все понимали, что ночной удар миноносцев Того по эскадре адмирала Старка в один миг сжёг прежнюю финансовую архитектуру страны.

Владимир Владимирович Мусин-Пушкин прибыл к зданию Министерства финансов ровно в половину девятого утра. Его парадный суконный вицмундир был наглухо застёгнут на все серебряные пуговицы, а лицо оставалось ледяным, хотя внутри всё ещё звенели твёрдые, пророческие слова Мари, сказанные ею в тревожном полумраке Собственной половины квартиры. У парадного подъезда министерства уже стояли кареты членов Государственного совета. В просторной приёмной у дверей главного кабинета Владимира встретил Алексей Иванович Путилов. Директор Общей канцелярии за эту ночь, казалось, постарел на несколько лет; его пальцы, сжимавшие папки с ночными балансами, едва заметно подрагивали, а за стёклами очков застыл холодный, аналитический блеск казначейского юриста, который точно знал, какую лавину военных расходов Плеве готовится обрушить на их ведомство.

— Владимир Николаевич принял дела в семь часов утра, граф, — торопливым, приглушённым шёпотом произнёс Путилов, увлекая Владимира в оконную нишу, подальше от ушей дежурных курьеров. — Коковцов всю ночь провёл в Царском Селе. Государь вручил ему портфель министра в условиях полнейшего хаоса. Но самое скверное — Вячеслав Константинович Плеве уже нанёс свой удар. Буквально час назад нарочный из Министерства внутренних дел доставил Коковцову официальное конфиденциальное требование. Плеве, прикрываясь Высочайшим манифестом о начале войны, требует немедленно изъять из резервных фондов Крестьянского поземельного банка шесть миллионов рублей золотом для экстренного усиления жандармских управлений в тылу. Он выставил твою сибирскую переселенческую кампанию как опасную блажь, которую в условиях войны необходимо свернуть. Если Коковцов дрогнет и подпишет этот ордер — нашему Положению о поземельной оценке конец. Кабинеты МВД сомнут финансовое ведомство до рассвета.

— Коковцов не дрогнет, если мы покажем ему сухую, казначейскую изнанку этого полицейского капкана, Алексей Иванович, — твёрдо ответил Владимир, крепче сжимая ручку своего портфеля. — Идёмте. Новый министр славится своей дотошностью к государственному рублю, и отдавать шесть миллионов на жандармские нужды за счёт ликвидности банка он не станет. Мы заставим его драться.

Тяжёлые дубовые двери кабинета распахнулись, и старший лакей пригласил их войти. Владимир Николаевич Коковцов сидел за массивным письменным столом из карельской берёзы, который ещё вчера принадлежал смертельно больному Плеске. Новый министр финансов выглядел собранным, подтянутым, но его худощавое, моложавое лицо с аккуратно подстриженными усами выражало крайнюю степень озабоченности. Перед ним грудами лежали первые мобилизационные ведомости путей сообщения и тот самый ордер МВД, скреплённый тяжёлой сургучной печатью Плеве. Коковцов славился в Петербурге своей бережливостью, доходившей до скупости, но он не обладал тем сокрушительным, громовым политическим весом, какой был у Сергея Витте. Он был великим казначеем, но ещё не успел стать великим политиком.

— Здравствуйте, господа, — сухо, но вежливо произнёс Коковцов, не поднимаясь с места, а лишь указав Владимиру и Путилову на глубокие кожаные кресла у стола. — Присаживайтесь. Времени у нас нет совершенно, Порт-Артур горит, а Министерство внутренних дел уже пытается диктовать мне условия. Вячеслав Константинович требует шесть миллионов из ваших резервов, граф. Он доказывает Государю, что выдача переселенческих ссуд в Челябинске и Омске сейчас — это государственное преступление, оголяющее помещичьи хозяйства в момент мобилизации. Плеве хочет заморозить ваши кассы. Что скажете?

Владимир не стал садиться. Он подошёл прямо к столу, раскрыл портфель и решительно выложил на сукно перед новым министром оригинал Высочайше утверждённого Положения о поземельной оценке с личной карандашной резолюцией Николая II, полученной в Гатчине.

— Я скажу, Владимир Николаевич, что уступить Плеве в его первый же день — это значит полностью ликвидировать независимость Министерства финансов, — ледяным, непреклонным тоном произнёс Владимир. — Эти шесть миллионов — не свободные излишки, это обеспечение наших безналичных целевых сертификатов для уезжающих за Урал крестьян. Наша система за этот год доказала свою идеальную точность: казна впервые получила чистую прибыль от поземельных банков, а золото сахарного синдиката Бродского полностью закрыло прежние дефициты. Если мы сейчас, подчиняясь жандармскому страху Плеве, заморозим выдачу путевых ордеров, сотни тысяч переселенцев останутся нищими на уральских полустанках прямо посреди январской стужи. Это вызовет крестьянские бунты такой силы в тылу, перед которыми померкнут любые порт-артурские неудачи. Плеве ищет не деньги на полицию, он ищет способ уничтожить нашу реформу оценки земель, чтобы вернуть Дворянскому банку прежние сословные кормушки волынских латифундистов.

Коковцов медленно взял в руки Положение, всматриваясь в чёткий писарский почерк Путилова и карандашный росчерк Государя. Его казначейские глаза проницательно прищурились. Как верный ученик школы Витте, Владимир Николаевич панически боялся любого бесконтрольного расходования средств другими ведомствами, а мысль о том, что МВД запустит руку в его кассы, вызывала у него глубокое профессиональное возмущение.

— Шесть миллионов золотом на тыловую полицию… Это безумие в условиях начавшейся войны, — негромко, словно про себя, произнёс Коковцов, и на его лице проступила упрямая твёрдость казначея. Он решительно отодвинул ордер Плеве на край стола и посмотрел на Владимира. — Я отклоню требование Министерства внутренних дел, граф. Преемственность курса Витте и Плеске в отношении поземельных банков будет сохранена полностью. Ваша безналичная система переселенческих сертификатов остаётся в неприкосновенности. Пусть Плеве ищет средства на свои жандармские управления внутри собственных полицейских бюджетов. Завтра на Высочайшем докладе в Царском Селе я лично представлю Государю ваш бездефицитный баланс ведомства как главный залог внутренней стабильности империи. Возвращайтесь на Адмиралтейскую, Владимир Владимирович, и продолжайте работу. Деньги казны останутся в казне.

Владимир и Путилов синхронно поклонились новому министру. Первое рабочее утро Владимира Николаевича Коковцова завершилось полной, безоговорочной кулуарной победой реформаторов. Жандармский топор Плеве натолкнулся на глухую стену казначейской бережливости, и вектор стабильности Крестьянского банка устоял перед первым натиском войны.

***

Однако этот триумф первого дня нового министерства был омрачён глубокой, трагической тенью, сошедшей на ведомство финансов буквально через несколько недель. В разгар суровой, метельной февральской зимы, когда вести с Дальнего Востока становились всё более тревожными, в своей скромной казённой квартире на Мойке тихо угасал бывший министр Эдуард Дмитриевич Плеске.

Его отставка по болезни, подписанная в ночь порт-артурского удара, стала финальным аккордом его недолгой, но поразительно честной государственной службы. Мучительная чахотка, обострившаяся от сырого петербургского климата и колоссального министерского напряжения сил, не оставила ему ни единого шанса. Плеске сгорал на глазах у докторов, и его бледное, прозрачное лицо с каждым днём всё больше напоминало посмертную маску. Владимир Владимирович Мусин-Пушкин навещал своего уходящего начальника почти ежедневно, привозя ему отчёты о том, как Коковцов держит оборону против Плеве. Бывший министр, превозмогая приступы страшного, удушающего кашля, всякий раз слабо улыбался своими тонкими губами и сухими пальцами сжимал руку Владимира, безмолвно благословляя его на продолжение их общего правого дела.

В начале апреля тысяча девятьсот четвёртого года Эдуарда Дмитриевича Плеске не стало. Он скончался в возрасте сорока девяти лет, не успев увидеть ни триумфа, ни краха тех великих экономических преобразований, в которые вложил свою душу. Его торжественные похороны в Исаакиевском соборе собрали весь цвет Министерства финансов. Владимир стоял у гроба своего бывшего начальника, глядя на его строгое, успокоившееся лицо под сенью парчового покрова. Рядом молча молился Сергей Юльевич Витте, чья монументальная фигура казалась надломленной от этого ухода.

Уход Плеске подвёл окончательную, невозвратную черту под прежней, мирной эпохой управления имперскими финансами. Он умер, сохранив верность долгу и не сдав Плеве ни одной статьи Положения о поземельной оценке. Владимир, глядя на купол собора сквозь дым ладана, мысленно поклялся перед памятью этого честного человека, что четыре миллиона волынского золота и великий переселенческий маятник Сибири никогда не станут добычей сословных махинаторов, какие бы новые грозы ни готовил для них грядущий двадцатый век.