сны. 6. 3

Я продолжаю тонуть. Не ощущая ни ветерка, ни шороха, ни звука. В кромешной тишине, будто вокруг меня плотно сдвинуты непроницаемые чёрные шторы и зрительный зал, наполненный кукольными телами марионеток – чешуйчатые рыбы, пузо-медузы, стрекательные иглы, шипы отравленных морепродуктов,  кольца кальмара и сжимающиеся сфинктеры-присоски осьминога – томится в тревожном и безмолвном ожидании. Перед глазами сплошная завеса безлунной ночи, чёрное кофейное варево, что даже едва мерцающие крошки-песчинки звёзд бессильны отогнать мрак, проглотивший меня в свою пульсирующую пасть. Так пролетают мимо города и годы. Как опустевшие станции метро. Туман и пепел скрывают узкие улицы и ломанные переулки, оборванные лестницы врезаются беззубо в бетонные перекрытия, и залатанные заборы харкают сажей и дымом, а от разрушенного купола вокзала Сен-Лазар стелется по земле густой изумрудного цвета газ, прокладывая себе дорогу через перекрёстки и переходы, захватывая по пути квартал за кварталом сгрудившихся в кучу автомобилей с распахнутыми дверцами и разбитыми паутинками стёкол из плексигласа, и домов с щербатыми оконными глазницами и вывернутыми наружу кишками квартир-однодневок, разбросанными по тротуарам диванов, кресло-кроватей и этажерок. Далёкая звонкая канонада с окраин сотрясает воздух, дробно стрекочет запутавшейся в занавесках цикадой, раскачивает  мутно-зелёное полотно воды, переливая далеко через край, плюхает брызгами и плещется между опорных столбов вспененными накатами вскидывающихся волн.
И так тянется бесконечно долго.
Рычащий шум катера стихал где-то у одной из выступающих в море пристаней, неподалёку от оборудованного пункта спасателей, а волны, порождённые им всё ещё злобно бились о берег, смывая хрупкие песочные замки, построенные у самой воды босоногими малышами, которые, в свою очередь, разбегались в суматохе, махали руками, кричали и плакали от разочарования, пока солнце пряталось за облаками и яркие краски обесцвечивались в неприметные серые тона.
Так продолжается ещё некоторое время, раскачивая море влево и вправо. Пока в какой-то момент один из валов, вдоволь наигравшись, не швыряет моё обмякшее тело на поросшую моллюсками и водорослями ржавую сваю. Цепкие пальцы, тотчас очнувшись, пытаются ухватиться за металлический столб, но острые ракушки безжалостно царапают пальцы в кровь обломками перламутровых створок. Словно всё происходит не со мной, и я отрешённо наблюдаю со стороны, как мои тонкие бледные руки ищут опоры. Наконец, ещё одна волна с силой подталкивает со спины и тогда ноги мёртвой хваткой сжимают подводную колонну. Получив субстрат, моё тело приобретает дополнительную силу и  молниеносный рывок   выбрасывает мою голову над раскачивающейся поверхностью, и я, отчаянно выплёвывая морскую воду изо рта и не теряя зря времени, жадно  хватаю огромными глотками солёный воздух, чувствуя как тонкое плетение водорослей продолжает спутывать мои ноги. Перед глазами всё плывёт в мутных радужных пятнах. То ли слёзы, то ли морская вода застилает мой взгляд тонкой плёнкой. Сквозь шум бултыхающих под пирсом волн пробиваются крики мальчишек, потерявших меня из вида пару минут назад и теперь спешивших ко мне на помощь. Всё-таки это слёзы. Они смешиваются с морской солью, и я, забыв про мяч, с безумно колотящимся сердцем плыву под железным мостком на другую сторону. Всего несколько сильных бросков всем телом – и я выныриваю на изнанке и, ловко вцепившись в металлические прутья, заменяющие лестничные ступеньки, подтягиваюсь наверх, вкладывая остатки последних сил в эти титанические движения. Вода тонкими струйками торопится вниз по моей коже, когда я переваливаюсь всем телом через поручни и измождённо опускаюсь на плоское брюхо причала.
И время будто останавливается. Звонкие песчинки суетливо искрятся и шумят на берегу, сверкая в солнечных лучах и  морском прибое, а игривые волны выбрасывают на пляж ракушки и небольшие камешки, обязательно забирая себе что-то взамен, когда пятятся назад,  точно смахивая проворным языком-лопатой в свой урчащий живот. Море плескалось и раскачивалось баюкающими движениями, облизывая железные сваи, а чайки кружили у конца причала и противно лаяли над водой.
Я неподвижно лежал на спине, точно придавленный всей атмосферой – и нежно-голубым небом, таким бескрайним и глубоким, что хочется прыгнуть с разбега в его атласную синеву и плыть, широко расставив руки в стороны, и белыми раздутыми линкорами облаков, плывущих огромной массой над головой и с трудом удерживая свои громоздкие пушистые тела на плаву,  и тяжёлым раскалённым добела солнечным шаром со всеми прочими прячущимися в его величии звёздами – только грудь энергично колыхалась от моих частых и глубоких вдохов и выдохов, не находя спокойствия и умиротворения, и сердце спешило куда-то вприпрыжку, побаиваясь отставать.
Досчитав до десяти, я понял, что ничего ровным счётом не изменилось, и только живот стало ещё круче сводить от страха. Видимо, мозг работал с некоторым запозданием. Первый шок, естественно, прошёл и только теперь приходило полное осознание произошедшего и что я лишь каким-то чудом не ушёл на корм рыбам.
Я лежал на твёрдой, разогретой за целый день поверхности и ощущал каждой клеточкой кожи, как жаркое солнце испаряет влагу с моего тела. Со слезами, возможно, было бы также, но они не переставали и продолжали сочиться наружу из уголков моих полуприкрытых глаз. Уж чего я точно не хотел, так это чтоб мальчишки засмеяли меня и называли неженкой. Хоть я и понимал, что всё это ерунда, и, конечно, они так не сделают, но я боялся пусть в чём-то выказать свою слабость. Поэтому я быстро поднялся на ноги и увидел, как ребята, покачиваясь на волнах, взволнованно окружили то место, где меня видели в последний раз, прежде, чем большая волна похоронила меня под собой. Подсознательно я мечтал поскорее скрыться с глаз долой, с головой зарыться под прохладный плед в своей кровати, банально объяснив всё усталостью, и в тишине номера ждать, когда, наконец, наступит ночь и можно будет перелистнуть в календаре этот день.
Но я не мог просто убежать от мальчишек, поэтому, максимально изобразив беззаботный вид, крикнул им сверху, неспешно махая рукой:
– Всё в порядке!
Они дружно подняли на меня свои удивлённые лица, искренне не понимая, каким образом я оказался на причале.
– Мне надо идти! Только мяч не смог достать! – Оправдывался я, отчаянно прикрывая слёзы, которые продолжали валить, и пугаясь своего дрожащего голоса, который мог не выдержать, сорваться и тем самым бесповоротно меня выдать.
– Его на берег вынесло! – Прокричал один из ребят, вскидывая рукой в сторону пляжа и добродушно улыбаясь.
– О, хорошо! Я подам! – Пообещал я и пулей бросился к песочной полосе, едва касаясь пятками пирса.
Через минуту с небольшим мяч преодолевал морские просторы, а я с чувством исполненного долга и, отсалютовав ребятам на прощание, измождённо поплёлся к маме. Тем временем малышка Зоя увлечённо грызла печенье из пачки, не отвлекаясь ни на что другое, и мечтательно рассматривала фигурки потребляемых зверушек, а Тим сонно клевал носом в такт прибывающим волнам, плотно прикрыв лицо кепкой, распластавшись на горячем песке.
– Накупался? – Мама была рада меня видеть и широко улыбалась. – Думала, у тебя плавники вырастут уже? – Пошутила она, делая вид, что действительно осматривает меня на их наличие.
При этих словах Тим взбудоражено поднял голову и с налётом недоверия пристально упёрся в меня оценивающим взглядом под равномерный и успокаивающий хруст Зоиного печенья.
– Ты только посмотри, как у тебя зубы дрожат от холода. – Возмутилась мама, глядя на моё бледное лицо и синие губы. – Иди-ка, укройся полотенцем! Страшно на тебя смотреть! – Протянула она свои заботливые руки и обернула мягкой тканью мои плечи. – Так-то лучше будет.
Сестричка тем временем с упоением облизывала свои пухлые пальчики в крошках и песке, а Тим всё ещё продолжал подозрительно коситься на меня, словно всерьёз принял мамины слова про плавники.
– Садитесь поближе. – Вдруг предложила всегда приветливая мама Тима, сидевшая тут же рядом с журналом в руках. – Сделаем фото на память.
Второй раз повторять не требовалось. Не задавая лишних вопросов, мама сгребла в охапку и меня в полотенце со взъерошенными волосами, и подтянула крошку Зою к себе на колени, которая искренне не понимала, что происходит, и удивлённо таращила глазки,  и Тима, дерзко завернувшего кепку  набок и отчаянно щурившегося против солнца. Я же, в свою очередь, начинал возмущаться и ёрзать головой в стороны, пока мама уверенными движениями поправляла мою бесформенную причёску, но вздыбленные волосы совсем не собирались слушаться и упрямо торчали вверх.
– Алекс, ну улыбнись же.
– Мам, ну что ты…

Этот момент так и застыл во времени и теперь стоит здесь в деревянной рамке на тумбочке у изголовья его кровати рядом с этой уродливой винтажной настольной лампой и где он только достал её не возьму в толк мы ведь избавились от всех старых вещей в доме не так давно но может и не всех конечно и если подумать что-то могло заваляться на антресолях случайно или что более вероятно он мог где-то у друзей выпросить эту рухлядь или на барахолке нашёл да а ведь там много вещиц если поискать хорошенько и он что-то такое упоминал кажется впрочем не иначе как она ему приглянулась только вот чем не перестаёт меня удивлять и тут же  лежит его настольная книга судя по обложке и названию тоже какая-то дичь но говорит взял почитать в университете ну пусть читает милый мой мальчик какой он тут ещё ребёнок а эти взъерошенные волосы так и стоят торчком он как обычно пропадал где-то с друзьями и купался сутки напролёт даже поесть не выходил из воды иногда что приходилось прибегать к хитростям чтобы вытащить его и волосы все солёные и жёсткие стали как щетина что и не вымыть никак и так на фото и получилось неожиданно да здесь он совсем мальчишка лет восьми наверное конечно сколько времени  прошло уже не то что сейчас ведь вырос так и вытянулся и возмужал и теперь вылитый папа даже обидно иногда становится как же они похожи стали друг на друга шутят знакомые и совсем не смешно стало старая шутка приелась давно но правда как же похожи они особенно если рядом их поставить и этот высокий лоб и брови и уши торчком у него до чего же это забавно было когда он был маленький такие тощие ручки и ножки и сейчас почти как на фото только пропорции выровнялись и стали правильнее с годами подумать только но губы-то точно мои тут никаких сомнений быть не может когда он улыбается а как выросла малышка Зоя мой трудный подросток моя девочка ненаглядная здесь она совсем кроха пузатенькая такая ещё не говорит и знай лопочет себе что-то да пальцы в рот суёт а я ругаюсь а она слушается слушает и моргает глазищами своими да уж теперь ей палец в рот не клади откусит сразу попробуй переубеди её упрямая такая стала всё ей не так как ни подойди к ней сущий бесёнок но тоже ведь как выросла и вечно у неё подружки песенки танцы наушники из ушей не вынимает целыми днями ничего не слышит или не хочет просто что старшие говорят никаких авторитетов с ним мы как-то проскочили это время постой же или я уже забыла и всё стирается и те жаркие солнечные дни и этот странный малыш в кепке набекрень   устроился в углу теперь и не вспомню как звали-то его может Алекс и скажет если спросить но как же давно было и он таскался следом за нами с раннего утра и до позднего вечера дни напролёт а потом исчезли вдруг соседи наши съехали из номера тихо незаметно будто и не было их никогда и поминай как звали даже не попрощались но кто знает почему так вышло солнце вставало и садилось прогревая солёную воду и песчинки на берегу звенели и сверкали в лучах как стеклянная крошка какое счастливое время было может просто беззаботное правда были и дела и обязанности но куда без них а запомнились же только хорошие моменты спустя все эти годы а плохие стёрлись сами собой с течением лет смытые морской волной и стало всё отчётливее понимание того что пока дети маленькие и сама кажешься моложе растёшь с ними вместе впитываешь их улыбки и смех и каждый шажок и новое слово и узнаёшь что-то каждый день делаешь своего рода открытие а ведь теперь уже не то совсем что раньше и выросли детки большие стали и чувство близости стёрлось немного поблекло и этого не хватает одиноко становится и холодно до костей без этого точно сон всё промелькнуло перед глазами и осталось только воспоминание не сказать что точное лишь образ картинка лица на фотографии улыбаются но как же он сладко спит почти не слышно дыхания воздух едва колышется пёрышко поднеси кажется и не шелохнётся вовсе такой сладкий сон совсем как у младенца не то что сейчас закроешь глаза а когда открываешь тут и утро гляди в оба собираться пора и вечно опаздываешь и спешишь и никогда не успеваешь точно гонишься за вчерашним днём упуская что-то важное что-то что не вернёшь или стоишь рядом с кроваткой и ловишь его мимолётную улыбку так и хочется поцеловать крошечный носик но держишься чтоб не будить раньше времени пускай поспит сынишка радость моя ещё немного сколько тепла в этом фото сколько солнца посмотришь разок и будто окунулась в прошлое и солёный ветерок дерзко треплет волосы и шумит море волнами где-то там маленький мой мальчик бежит по причалу ко мне в шуме волн и солнечные лучи падают ему на лицо осторожно тёплым жёлтым светом мама раздвигает шторы и целая лавина бросается из окон и затапливает постель, стену и всю комнату целиком, а после она открывает форточку и свежий утренний воздух врывается внутрь, наполненный запахом цветов и щебетанием райских птичек.
 – Просыпайся, соня. – Ласково шепчет она над моим ухом и нежно целует волосы. Я притворяюсь, что крепко сплю, но это старая игра, которую я помню с тех самых пор, когда был маленьким, поэтому мама, сложив губы вместе, легко дует на мои ресницы, брови и глаза, изображая лёгкий ветерок, а я в свою очередь начинаю морщить нос, изображать недовольство и кряхтеть, как вредный старик. – Мой самый любимый соня… Надеюсь, я не прервала один из твоих сладких снов… – Говорит мама и треплет мои взлохмаченные волосы, поторапливая моё пробуждение, пока я лукаво и нехотя приоткрываю глаза. – Вставай же, я пойду пока поставлю чайник… а ещё будут блинчики с джемом. – Конечно же она знает все мои слабые места и прекрасно понимает, что сказанного будет вполне достаточно, чтобы  заинтересовать  меня.  – Только не зевай долго, а то может на всех и не хватить. – Произносит она напоследок и исчезает, притворив за собой дверь.
Почему-то всё, что я услышал от мамы, кажется мне жутко знакомым, такое чувство, что это не впервые уже происходит. Какие-то потерянные воспоминания. Или мнимые. Будто я раньше где-то слышал её слова. В другом месте. Или времени. Но. Едва ли я могу собрать эту картинку целиком. Во рту пересохло. И мои мысли путаются в тёплых утренних лучах.
Мне снился странный сон. И я ощущаю себя всё ещё где-то между выдумкой моего мозга и реальностью. Я слышал, как отчётливо тикают часы, догоняя бегущее по небу солнце, разлитое у меня в комнате, а свежий воздух, резво проникающий в распахнутую форточку, в конце концов вытолкнул меня из кровати.
Но стоило мне встать на ноги, как резкая боль пронзила висок тонкой стальной иглой, пульсируя по всему черепу и создавая сжимающие импульсы в затылочной части, и погружая мозг в мутное молоко тумана, словно сон ещё не закончился и совсем не хочет меня отпускать.
Я застыл на цыпочках, опасаясь лишний раз пошевелиться и причинить себе страдания, глаза были закрыты, чтоб не вызывать новых спазмов. В голове проносятся какие-то несвязные картинки, будто я вспоминаю что-то… из будущего?
Мрачный коридор и тусклый мигающий свет. По обеим сторонам мелькают закрытые двери. Я смотрю на ноги. Они шагают вперёд, отбрасывая  дробящуюся тень на стены и, наконец, застывают у номера двести восемь. Всё происходит в полнейшей тишине, словно в уши плотно набили ваты. Я бестолково смотрю на цифры. Моргаю. Заторможено оглядываюсь по сторонам. И словно в замедленной съёмке замечаю, как коридор заполняется густым едким дымом, который накатывает волнами с лестничных маршей. Я стучу в дверь открытой ладонью, пока туман всё плотнее заливает весь объём воздуха и тело начинает содрогаться от бесшумного кашля. В следующее мгновение дверь приоткрывается, и я вхожу, теряя тонкую ниточку, ускользающей реальности.
Несколько шагов вперёд. Я покидаю свою комнату и жалящая боль в голове как-то отступает сама собой, и прежде потерявшая свою чёткость картинка проясняется. С каждым шагом воздух всё больше пропитывается запахом жареной яичницы с беконом и крепко сваренного кофе. В телевизоре на кухне снова этот напомаженный ведущий в коричневом парике раздаёт указания и сыпет притворными фразами, ненавижу эти его дешёвые ужимки и рисованные улыбочки. Три-четыре, раз-два! Руки выше, вдыхаем полной грудью! И вся дальнейшая болтовня также шумит сплошным потоком. Слышно, как скворчит  еда на сковороде и легкие взмахи деревянной лопаткой, поправляющие подпекающиеся края.
– Братишка! Двигай в сторону! –Резкий удар под колено выбивает меня из колеи, и я, чтобы не грохнуться на пол, чудом успеваю схватиться за шкафчик. Сестрёнка, как ураган, воспользовавшись моей медлительностью, обгоняет меня и, звонко смеясь, усаживается за стол, подтягивая к себе поближе тарелку с блинчиками и кружку с дымящимся горячим какао-напитком.
– Зоя, что за шутки! – Неодобрительно поворачивается к ней мама.
– Ну что он на дороге встал? Мам? – защищается девочка, облизывая жирные пальчики, складывающие конверт из блина.
Папа отрывает свой пристальный взгляд от колонки новостей и, поднимая голову и неловко улыбаясь, укоряюще смотрит на мою младшую сестрёнку.
– Ну извините. – С трудом выцеживает из себя Зоя и принимается за еду. – Чего на проходе-то стоять? – Чуть обиженно оправдывается она, жадно поглощая горячие блинчики с джемом и запивая ароматным какао.
Солнечный свет мягко наполняет теплом кухню, пробиваясь сквозь занавески, пока мы с мамой тоже занимаем свои места за столом. Она доливает чай, а у отца на тарелке дымится, удивлённо уставившись наверх двумя  огромными желтками, яичница с полосками бекона, но он не спешит с завтраком и делает пока лишь пару глотков кофе, смачивая горло и увлечённо просматривая свежие новости в интернете, пока не находит интересующее его место.
– Так-так. Я встречаюсь как раз на следующей неделе с этим Харпером. Говорят он много инвестирует в научные разработки и планирует строительство крупной лаборатории. Нам бы не помешал заказ на застройку такого масштаба. Может, получится что интересное. – Делится с нами папа, а его глаза вдохновлённо блестят за прозрачными стёклами очков.
– Па, подкинешь к подруге? – Спрашивает сестричка, напуская побольше милоты в свою улыбку.
– Да, конечно, только ключи помоги найти, а то куда-то пропали, и не могу их найти со вчерашнего вечера. – Он берётся за нож с вилкой и подвигает поближе тарелку. – А ты Алекс как?
– Поеду покататься, наверное. – Отвечаю я, но мыслями блуждая  ещё в том коридоре со множеством закрытых дверей. – Свежий воздух мне не помешает.
– Хорошо, сынок. Отличная мысль. – Поддерживает он меня и снова погружается в сеть.
Говорят, что утренние прогулки на велосипеде улучшают работу сердца и увеличивают объём лёгких, укрепляют мышцы спины и ног. Проникновенный взгляд из телевизора таращит наглые голубые глаза и продолжает рассказывать о пользе утренней зарядки и правильном питании, когда заканчивается очередной рекламный блок.
Мама размеренно пьёт чай и смотрит на нас всех и каждого в отдельности, пока мы заняты завтраком, и, кажется, думает о чём-то далёком и неуловимом, а когда мы сталкиваемся взглядом, её глаза улыбаются мне в ответ. Меня же до сих пор не отпускает странное чувство потерянности. Словно я блуждаю по тускло освещённым лабиринтам коридоров и не могу вспомнить, какую дверь мне нужно открыть, когда за окном послышатся лопасти пролетающего над самой крышей вертолёта и едкий дым станет проглатывать этаж за этажом. Что там за дверью номера двести восемь?
Папа ловко орудует столовыми приборами, нарезая кусочками бекон, смачивая хлеб и закидывая всё в жующий с аппетитом рот, затем сверкающее лезвие ножа без дрожи проводит по надутому плёнкой куполу жареного яйца и желток начинает растекаться из-под холодного металла, вязкая субстанция расползается вокруг, заполняя собой всю поверхность.
Профессор отдёргивает руки от препарируемого мозгового вещества, когда взрезанная неосторожным движением плоть выходит за собственные границы, и откладывает испачканный скальпель в сторону, неспешно снимает медицинские перчатки, утилизируя их в мусорное ведро, и обрабатывает ладони  дезинфекционным раствором. Он кажется внешне совершенно спокойным – движения, мимика, взгляд – но какая-то внутренняя тревога просачивается наружу сквозь весь его строгий образ.
– Вы ещё здесь? – Всё-таки произносит он, не выдержав напряжённого молчания, повисшего в лаборантской.
– Да, профессор. – Произносит мой изменившийся и дрожащий голос.
– Так чего Вы хотите? Говорите уже и не отвлекайте от работы. – Настаивает старик.
– Я только хотел сообщить, что со мной что-то происходит. Что-то странное.
– Подробнее, пожалуйста. – Сосредоточенно смотрит он сквозь очки, снисходительно наклонив голову набок.
– Я теряюсь и не могу понять, где я и что происходит вокруг. – Начинаю отчитываться я, говоря сбивчиво и сумбурно, точно спотыкаясь о слова. – А потом накатывают воспоминания. Но как-будто не только мои. Ещё чужие, которых я не должен помнить. И много всего прочего.
– А как Ваш сон?
– Иногда мне кажется, что я сплю, но я не уверен на сто процентов. Я вижу разное. Ощущаю что-то новое. Знания. Мысли. Образы. Ну понимаете? И потом оказываюсь снова здесь. В лаборатории. И слышу, как датчики записывают мою электроэнцефалограмму. Что это? Что происходит со мной?
– Это реакция. – Объясняет профессор, потирая ладони. – Вполне обычная реакция на большой поток информации, который теперь проходит через мозг. Мозг адаптируется, учится и поэтому несколько напряжён. Но это пройдёт. Не беспокойтесь. – Он взял паузу, словно чего-то ожидал – и точно, через несколько мгновений в дверь лаборантской постучали и, не дожидаясь разрешения, внутрь заглянула приятная девушка в белом халате и с рыжими волосами.
– Можно, профессор? – Постфактум спросила она, поправляя загнутый воротник.
– Вот, кстати, знакомьтесь. – Обратился он ко мне. – Подающий надежды аспирант. Да? Вы уже знакомы? – Удивлённо продолжает он, видя наши пересёкшиеся взгляды. – Ну хорошо. Так даже лучше. – Он задумался на несколько секунд, перебирая в голове мысли и определяясь с наиболее подходящей. – Эрика. – Теперь  он ласково обратился к молодой аспирантке. – Достань, пожалуйста, нашему испытуемому баночку таблеток от головы. Эти, которые с красной крышечкой. Там в моём сейфе лежат. На полочке. Возьми. Сделай милость.
Её бледная кожа кажется идеальной в ярком свете ламп лаборантской, горячие веснушки на щеках и пылающие локоны. Я тону в её волосах. Продолжаю смотреть на неё и не могу оторваться. Пряди рыжих волос. Веснушки, наполненные солнцем. И подпрыгивающие ямочки на щеках, когда она смущённо улыбается, застигнутая врасплох, и пристально смотрит в мои глаза. Также, как раньше.
– Попробуй, поймай меня. – Дразнит она меня в лёгком летнем платьице, вырываясь из моих объятий и оставляя влажные тёмные следы на песке, и игриво манит меня пальчиком. Её глаза наполнены глубиной звёздного неба  и морские волны с шумом и пеной рассыпаются в них и перекатываются по песчаному берегу. Волны бросаются на песок и шипят, лопаясь солёными пузырями.
– Смотви, это кваб. – Здесь же слышу я за спиной, и пока я оглядываюсь, лопоухий мальчишка уходит куда-то вдаль, босоного ступая по щиколотку в воде, а лёгкий ветерок покачивает буйки, и чайки кружат над длинным причалом, врезающимся в море, мокрый песок искрится в лучах солнца и вода накатывает на берег, а затем неспешно отходит назад.
– Эрика, где ты? – Повторяю я словно в бреду, чуть слышно и едва шевеля губами.
Но передо мной только пустой пляж, шум морских волн и бескрайнее небо.
– Ну хорошо-хорошо. Не надо так переживать. – Отшатывается от меня доктор-мозгоправ, скаля большие ровные зубы и убирая потную ладонь к себе на колено. – Несомненно, детство сыграло огромную роль в Вашей патологии. Весьма занятно, что это проявилось лишь теперь. Впрочем, об этом можно говорить достаточно долго. Даже чересчур. Но это не представляет в данный момент особого интереса. Что же касается Вашей подруги, то можете не беспокоиться зря. – Доктор не мигая, смотрит на меня. – Она никуда не пропала и не исчезла. – Всё спокойнее говорит мужчина. – Она под присмотром. Под наблюдением лучших специалистов нашей клиники. И, если повезёт, вы очень скоро с ней увидитесь. – Растягивает он слова, по мере того, как его лицо начинает плыть перед моими глазами. – И теперь я бы хотел, не откладывая в долгий ящик, поговорить о действительно важных вещах, имеющих первостепенное для нас значение.
Медсестра осторожно крадётся к нам из другого конца комнаты, переступая маленькими шажками и стеснительно подтягивая свой змеиный в чешуе хвост. Она плотно прижимается к докторской спине и бесстыдно обнимает его сзади, её перепонки заметно напрягаются, внимательно выхватывая слова из нашего разговора. Её белоснежный халат слегка распахивается, несколько откровенно визуализируя зону декольте и, в частности, набухший правый сосок, нескромно выглядывающий наружу, когда она игриво запускает пальцы в волосы доктора одной рукой и ласкает его эрегирующую шею пальцами другой. Он удовлетворённо закатывает глаза, чувствительно реагируя на её горячие прикосновения. Его огромные зубы становятся ещё больше от возбуждения, а лицо, покрасневшее от прилива крови, начинает пульсировать и деформироваться в ладонях медсестры, в несколько движений превращаясь в треугольную голову богомола пырящего на меня свои обезумевшие зенки.
– Скажи-скажи. – Пресмыкается она, обнимая своей обнажённой ножкой его крепкую грудь, и дышит над ним прерывисто и часто, вызывая сексуальное напряжение, ожидающее развязки.
Тогда, чтобы зря не томить его спазмирующие органы, она отрывает рот доктора одним твёрдым движением руки, как прилипшую к шерстяной кофте пустынную колючку, и, приклеивая на свою ладонь, произносит, медленно шевеля его губами – лабиум, максиллы и мандибуллы – и слизывая длинным раздвоенным языком сукровицу, проступившую на месте его склеенного соединительной тканью зева.
–  Ну так скажи нам, мальчик, где же наш достопочтенный друг? – Непроизвольно сглатывает медсестра подступившие слюнки.
В следующую минуту происходящее становится ещё плачевнее.    Эта шлюха, нахально и похабно позорящая медицинский халат, широко распахивает свою пасть, (не в пример актрисам из порнофильмов, куда им до её мастерства и её челюстей, что раскрываются, как у рептилии) и надевает её на безмолвную и обезгубленную голову доктора, таращащего глазные омматидии навыкате от боли и ужаса, и пульсирующую перед извержением. Одним резким движением медсестра перекусывает шейные позвонки мужчины-доктора-богомола и рыгающим толчком проглатывает внутрь. Её ладони обхватывают кольцом приапирующую шею, производят несколько поршневых движений вверх-вниз, а затем расходятся широко в стороны в художественном акте творения. Одновременно с этим её бесстыдные голые бёдра стискивают раздувающуюся грудную клетку, а груди эротично колышутся, выбившись из-под халата, когда тело доктора начинает эякулировать из шейного огрызка кусками внутренних органов и всеми жидкостями, накопленными в предвкушении кульминации.
Медсестра обтирает свою пасть краем окровавленного халата и смачно отрыгивает в сторону, затем смущённо смеётся, как аниме-девочка, стискивая набухшие соски между пальцев, и наклоняется ближе ко мне, сдувая прочь спадающие на глаза пряди волос. И томно с присвистом произносит, широко улыбаясь мне подведёнными красной помадой губами:
–  Где же Герман?