Муравейник 8. Мехико 2

Часть вторая. Работа



Мы выехали из Тлальпана в Койоакан на «шевроле», угнанным Даниэлем у марвихера и фальшивомонетчика.

 Дорогая, но изрядно помятая, в царапинах машина говорила о нелегкой судьбе хозяина Под сиденьем гремели пустые банки из-под пива, а на приборной панели лежал смятый образок святого Лазаря.
Подставить негодяя дело богоугодное. Для этого нам понадобится сувенир с вещицей сегодняшнего покойника.


— Pinche tr;fico, — прошипел Даниэль. Был он худ, черноволос, с жидкими усиками. На шее кадык торчал острым кинжалом.
Он нажал на клаксон, звук которого разорвал вечерний воздух.

— Не нервничай, — сказал я. — У нас полно времени. Кармело никого не ждёт и не боится.

— Откуда ты знаешь?

Я помолчал. На самом деле женщина с рынка.продала мне за недорого -- как и весь базарный трёп -- цветы и информацию.

Даниэль не переспрашивал. Он знал мои методы. Он же был мускулами. Или, точнее, сухожилиями — быстрыми, острыми, безжалостными. Я привозил его к порогу, а он входил. Я курил в машине, Сигареты горчили не меньше совести мужелюбивого монаха.

Я слушая, как в доме ломается мебель и захлёбываются крики. Потом Даниэль возвращался, и мы уезжали. Никаких разговоров. Только тишина, в которой вибрировало что-то общее — понимание того, что мы делаем грязную работу за ещё более грязные деньги.

Койоакан в час ночи — это музей под отрытым небом, где экспонаты прятались во мраке.. Площадь перед церковью была пуста, только фонари горели тусклой желтизной, превращая каменные мостовые в редкие мерцающие полянки света. Где-то лаяла собака — лай срывался на хрип.

Мы припарковались за углом, у дома с облупившейся штукатуркой,

— У него лавка на этой улице, — сказал я. -- Ты должен убрать его чисто. Ни звука.

Я называю такую работу «полёт стрижа».

— Я знаю, — буркнул Даниэль. — Не первый раз.

Мы пошли по тёмной улице. Мои шаги были бесшумными — я давно научился ходить, как тень. Даниэль же ступал легко, но с каким-то внутренним ритмом: шаг-пауза-шаг, словно пританцовывал на могильной плите. Почему-то я представлял именно такую картину.

Ветер нёс запах жареного мяса — на углу работал ночной ларёк, где продавали аль пастор с ананасом. Я вдруг понял, что голоден. В животе заурчало, и я вспомнил, что не ел со вчерашнего дня.

Дверь дома легко вскрылась. Даниэль скользнул внутрь.

Я остался за дверью и обратился в слух.
В спальне раздался хрип. Не вскрик, не крик — именно хрип, будто воздух застрял в трубе и не мог найти выхода. Потом — глухой удар, тяжёлое тело рухнуло на пол.

Потом тишина. Такая плотная, что я мог её потрогать пальцами. Я начал считать. Всегда до двенадцати. Двенадцать ударов сердца — время, за которое человек становится только воспоминанием.

На одиннадцатом ударе сердца Даниэль вышел. В руке у него бала маленькая коробка

— Сувенир, — сказал он, пряча коробку в карман.  Всё шло по плану.

Даниэль посмотрел на меня пустыми глазами. Он был из тех, кто мог убить только за то, что ему не дали прикурить.
И я подумал, что рано или поздно он не узнает меня.

Мы вернулись к машине.. Даниэль сел за руль, завёл двигатель. Машина фыркнула, как старый пёс, и вскоре выехала на проспект. Койоакан спал. Только фонари провожали нас жёлтыми взглядами,

 — Завтра, — сказал я, — у нас ещё одна маленькая работа. Ты готов?

— Я всегда готов, — ответил он. Колёса «шеврале» взвизгнули.

Автомобиль нырнул в закоулок и темнота проглотила нас, как две капли крови, упавшие в грязную ночную лужу.



Камила в этот поздний час не спала. Она встретила меня с улыбкой и так же с улыбкой отдалась.
Такова жизнь. Грязная, кровавая душа тянется к чистой и нежной.

Мы лежали, касаясь друг друга плечами. Камила сказала напоследок:

-- Девчонкой я защищённость считала любовью. Самый древний женский инстинкт. Я до сих пор люблю мужчин, играющих со смертью...



На другой день она исчезла. Как исчезает дым от костра — просто становится частью воздуха, и ты уже не знаешь, а был ли он вообще.