Глава 14

Глава 14
Цена жизни

Новый адрес Даши — улица Перова, дом четыре, квартира два — я запомнил очень хорошо. При первой же возможности съездил туда посмотреть.
Серый десятиэтажный панельный дом действительно стоял на перекрёстке и был расположен вдоль улицы Воинов-Афганцев, правда несколько в глубине от её края. Причина, по которой его впоследствии отнесли к другому адресу стала понятна, когда я увидел, что впритык к его углу строится ещё один, более длинный  дом, который располагался уже вдоль улицы Перова, и, видимо, по замыслу архитектора должен был представлять одно целое с уже построенным.
Вопреки ожиданиям, нужная мне квартира оказалась на втором этаже. Все первые этажи в доме занимали помещения торговли и сферы услуг. Окна новой квартиры Даши по моим прикидкам выходили как на улицу, так и во двор. Проезжая вечерами мимо, я иногда замечал в них свет. Видимо, там шла подготовка к предстоящему переезду.
 
Теперь, когда график позволял, я заканчивал дневную смену, приходил к серому дому и ждал. Не Дашу — её отца.
Была цена, которую семья Даши не могла осилить. Я же, со своими двумя тысячами даже не знал сколько нужно на самом деле и мог только гадать, хватит ли моих денег, чтобы покрыть недостающую сумму. Но рассудил, что в любом случае проще всего попытаться оказать помощь через отца, представившись старшим двоюродным братом молодого Алексея. А чтобы Даша ничего не заподозрила, попросить его не говорить дочери, ссылаясь на разлад в их отношениях. Идея предложить ему деньги выглядела авантюрой, но других путей я пока не видел. Родителей Даши я помнил смутно, видел всего несколько раз, теперь же предстояло познакомиться с ними заново и войти в доверие.

Вечера стояли морозные, декабрь прочно вступил в права, но снега было ещё мало — только колючая крупа, которую ветер гонял по земле вместе с пылью, словно песок. Я сидел уже часа два на подоконнике площадки второго этажа и высматривал отца Даши, наблюдая из окна за пятачком перед подъездом. Сегодня третий вечер, как я караулил его у квартиры. Во двор заехала машина с открытым кузовом, гружённая до отказа мебелью и пожитками очередных новосёлов…

Я совсем отчаялся и собрался уходить, как в подъезд вошёл мужчина в короткой поношенной дублёнке, чёрной шапке-ушанке и ведром в руке из которого выглядывал какой-то инструмент. На лестничном пролёте послышались приближающиеся шаги. Значит он не сел в лифт, а поднимается по лестнице, следовательно, ему невысоко.
Когда он появился, я смог разглядеть его получше. Это был мужчина среднего роста, с обветренным скуластым лицом и глубокими складками у рта. Но глаза — глаза были Дашины. Те самые, с мягким, ниспадающим к переносице внутренним уголком, придающим лицу ту особенную раскосость, присущую им обоим.

— Добрый вечер, — поздоровался я, вставая с подоконника, едва он со мной поравнялся. — Вы случайно не из второй квартиры?
Он остановился и посмотрел на меня. Спокойно, без подозрения, но и без особого интереса.
— Из второй, — подтвердил он, — А что?
— Вы — Николай? Извините, не знаю вашего отчества.
— Да. Николай… Петрович.
— Значит я жду именно вас. Я старший брат Алёши, который дружит с вашей дочерью Дарьей. Вернее, двоюродный брат.
Николай Петрович поставил ведро на пол и смерил меня непонимающим взглядом.
— Так… допустим, — протянул он уже настороженно — И что вам нужно?
Я решил не тянуть и зашёл сразу с козырей.
— Знаете, недавно вернулся в город, — продолжил я, чувствуя, как сердце колотится где-то у горла, хотя внешне старался держаться уверенно. — Работал на Севере. Приехал сюда, узнал от брата о ситуации… и о вашей беде. С Дашей мы не знакомы, но брату я привык помогать, а раз уж так вышло… В общем, хочу предложить вам помощь. Финансовую.
Отец Даши нахмурился. В его глазах мелькнуло что-то — не благодарность, нет. Скорее боль, смешанная с усталостью и привычной виной. Он отвёл взгляд и достал из кармана пачку дешёвых сигарет.
— Куришь? — спросил он хрипло.
— Бросил.
— А я вот никак не могу, — он чиркнул спичкой, затянулся и выпустил дым. — Значит, брат Алёши… Я этого парня давно не вижу. Он с Дашей — всё, что ли?
— Они расстались, — сказал я осторожно. — Но он переживает. И я… как родственник… тоже хотел бы помочь. По-человечески.
Николай Петрович молча курил, глядя куда-то поверх моего плеча. Я решил не давить и тоже замолчал.
— Так ты знаешь? — спросил он наконец. — Про лекарство, про всё?
— Да, брат рассказал, — соврал я. — Он очень переживает, хоть они и поссорились, но уверен  — это временно.
Отец Даши хмыкнул, и в этом коротком смешке мне почудилась горечь.
— Переживает… Да что он понимает, твой брат? — он сплюнул на пол и сразу же растёр плевок ногой. — Тут, парень, такое дело… такое дело, что никакими деньгами не поправишь. Ты уж извини за прямоту.
— Я понимаю, — сказал я тихо. — Но лекарство… оно ведь даёт шанс? Шанс на время, на годы, может. Это лучше, чем ничего.
Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, и я вдруг ясно увидел: за грубоватой внешностью скрывался человек, задавленный чувством вины.
— Ты-то сам чей будешь, откуда? — спросил он неожиданно.
— Я же говорю — двоюродный брат. По отцу. Мы с Алёшей в детстве много времени проводили, а потом я уехал на Север. Работал на буровых, скопил кое-что. Сейчас вернулся. Узнал про Дашу…
— Слушай, брат, — перебил он меня, и голос его стал жёстче. — Ты мне человек посторонний. Спасибо, конечно, но я от чужих помощи не принимаю. Это мой ребёнок, моя дочь. Я сам должен справиться.
— Справитесь? — спросил я напрямик. — А сколько не хватает? Я ведь не просто так. Если разница небольшая, то может…
Но Николай Петрович не дослушав, покачал головой:
— Нет. Не могу я. У нас в роду гордость — последнее, что остаётся. А потом… — он замялся, опустил глаза. — Эх, если бы знать раньше… — Он затянулся и шумно выдохнул дым. — Так что не надо. Сам справлюсь как-нибудь.
Я понял, что настаивать бесполезно. По всему вырисовывался человек строгий, работящий и глубоко порядочный — из тех, кто чужого не возьмёт, но и своего не отдаст без боя. Ему действительно невыносимо принять помощь от незнакомца.

Я кивнул:
 — Что ж, Николай Петрович, я вас услышал. У меня только просьба одна будет... Не говорите, пожалуйста, ничего Даше. Лёшка просил…
— Не скажу. Будь спокоен. А самого-то как звать?
— Алексей. Мы с братом тёзки.
Его прощальное рукопожатие было по мужски крепким.

Оставалось действовать через маму Даши, а я, честно говоря, даже не помнил её имени…
Кроме имени, стёрлись воспоминания и о внешности, а мне предстояло не только найти её, но и поговорить. Не просто поговорить — убедить.
И снова несколько дней я дежурил, теперь уже у их старого дома, высматривая женщину, которая могла бы быть матерью Даши. И однажды — кажется, это было во вторник — я увидел их вместе. Даша и невысокая женщина в белом пуховом платке и опрятном зимнем пальто с меховым воротником. Они вышли из подъезда, направляясь в сторону остановки. Дашу я узнал сразу. Женщина держала дочь под руку, что-то говорила. Неожиданно на углу, с детской площадки, к ним подбежал мальчишка лет восьми – десяти, в сбитой набок шапке и телогрейке.
«Сашка, младший брат», — догадался я.
Даша заботливо поправила его шапку, а мама что-то назидательно сказала, указывая рукой на дом.  Сашка, видимо, попытался упросить её, но она была непоколебима.  Тогда он, повесив голову, угрюмо поплёлся домой. Едва Даша с мамой скрылись за углом, я быстро подошёл к мальчику, убедившись окончательно, что он, и встреченный мной на работе Александр — один и тот же человек.
— Привет! Твой папа Николай Петрович?
— Да, — буркнул Сашка.
— А маму как зовут?
— Вера Андреевна, — он недовольно выпятил вперёд нижнюю губу.
— Точно, Вера Андреевна. А ты — должно быть Саша. Мы с твоим папой работали вместе. Привет ему передавай.
— От кого?
— Скажи от товарища по работе. Ладно, будь здоров.

Я поехал на вечернюю смену. Оставалось дожидаться удобного момента для разговора с Верой Андреевной.
Случай представился через пару дней. В тот вечер я как раз проводил Дашу до самого дома. Мы тепло попрощались. Теперь её поцелуй в щёчку стал почти обязательным. Правда у подъезда она всегда перед этим украдкой смотрела по сторонам, словно опасаясь случайных свидетелей.

Проводив Дашу, я остался ждать её маму. Дал себе слово, что сегодня не уйду, пока не увижу, и увидел…  Вера Андреевна возвращалась, вероятно, с работы, с сумкой в одной руке и авоськой с продуктами в другой. Я рисковал, Даша могла выйти в любой момент куда-нибудь по делам, или появиться Николай Петрович, но тянуть с разговором было уже нельзя. Я смело шагнул ей на встречу.
— Вера Андреевна? Здравствуйте.
Она вздрогнула, остановилась, посмотрела на меня. Лицо у неё было простое, открытое, с удивительно ясными глазами, отражавшими внутреннюю мягкость и теплоту. Я этого совсем не ожидал, вспоминая, как твердо она указала сыну на необходимость идти домой. Тонкие губы сами собой складывались в лёгкую, немного виноватую улыбку, какая бывает у людей, привыкших больше отдавать, чем получать. Если Даша некоторые характерные черты лица унаследовала от отца, то Саша был явно больше в мать, и это делало брата с сестрой внешне менее похожими.
— Здравствуйте, — ответила она с легким испугом. — Мы знакомы?
— Нет, но я знаю вашу дочь, Дашу. Заочно. Меня зовут Алексей. Я двоюродный брат Алёши — того молодого человека, с которым она… ну, вы, наверное, знаете.
— А… — Вера Андреевна прищурилась, вглядываясь в моё лицо, и вдруг кивнула — скорее своим мыслям, чем мне. — Брат Дашиного ухажёра. Понятно. Вы… очень на него похожи.
Я отметил про себя, что она назвала Алёшу «ухажёром» в настоящем времени. Значит, о разрыве, скорее всего, не знала.
— Я по делу, — сказал я, понижая голос. — Очень важному. Давайте я помогу вам донести сумки и по дороге всё объясню.
Вера Андреевна помедлила секунду, но в её глазах я не увидел того отпора, что был у мужа. Только лёгкую грусть и какое-то тихое, привычное приятие жизни, какая она есть. Она кивнула, и я взял у неё авоську.
Мы неспешно пошли к подъезду. Я говорил — коротко, без лишних подробностей: о том, что знаю про болезнь и про лекарство, что брат переживает, хоть они и расстались (тут она чуть нахмурилась, но промолчала), что я располагаю средствами и хочу помочь. Я не стал упоминать о своей встрече с Николаем Петровичем. Просто предложил то же, что и ему: недостающую сумму в долг, без процентов, на любой срок.
— Конечно, вы меня не знаете, и это звучит подозрительно, — закончил я, когда мы остановились у подъезда. — Но я правда хочу помочь. Ради брата, ради Даши. Она… Алёша говорит, что она очень светлый человек. И ей нужен шанс.
Вера Андреевна слушала молча, глядела не на меня, а в сторону. Потом перевела взгляд на моё лицо и долго, внимательно его изучала.
— Вы простите, что я так смотрю, — сказала она наконец, и в голосе её прозвучала та самая виноватая нотка, которую я уже заметил раньше. — Просто… знаете, ко мне редко приходят незнакомые люди с такими предложениями. Обычно наоборот — уходят.
— Я понимаю.
— Нет, не понимаете, — она грустно улыбнулась. — У нас многие друзья и родственники, узнав про Дашин диагноз, как-то… исчезли. Не все, конечно. Но многие. Болезнь — как лакмус. Кто-то боится, кто-то не знает, что сказать, кто-то просто не хочет лишних проблем. А тут вы… совсем чужой человек.
Вера Андреевна замолчала, и я не торопил.
— Вы хоть представляете о какой сумме идёт речь?
— Я добавлю недостающее, — сказал я твёрдо, хотя внутри всё сжалось. — Считайте это займом. Беспроцентным. Отдадите, когда сможете. Хоть через десять лет. Скажите, сколько?
Ее губы нервно задёргались. Это единственное, что выдавало внутреннее напряжение.
— Нужно… четыре… с половиной тысячи. Мы собрали почти полторы, — с трудом, дрожащим от волнения голосом, произнесла она.
Я мысленно прикинул: значит, не хватает около трёх. У меня было две с небольшим — всё, что осталось от щедрости Фомы, да заработок таксиста за последние недели. Требовалось найти ещё тысячу.
— Когда едете в Москву? — спросил я спокойно.
— Встреча с профессором назначена на двадцать четвёртое декабря. Но без всей суммы ехать нет смысла.
— Обязательно поедете. Я дам вам в долг.
— Вы серьёзно? — прошептала она.
— Абсолютно серьёзно. Я привезу деньги через пару дней. И… знаете что?
Я запнулся, почувствовав, как к щекам приливает жар. Слова, которые собирался произнести дальше, вдруг показались мне липкими и грязными, но самое ужасное — я знал, что другого выхода нет, и от этого знания на душе становилось ещё хуже.
— Не говорите пока мужу. Он человек гордый, я его понимаю. Но вам — вам, мне кажется, важнее результат. Пусть это будет наш секрет. А Николаю Петровичу скажете, что заняли у знакомых. Или, что на работе ссуду дали. Сами придумайте. Даше тоже не говорите.
Вера Андреевна слушала, и по её лицу постепенно расплывалось выражение, которого я ещё не видел: робкая, почти забытая надежда.
— Вы странный человек, Алексей, — сказала она. — Простите, не знаю вашего отчества.
— Сергеевич. Но можно просто Алексей.
— Вы странный человек, Алексей Сергеевич, — повторила она. — И я не знаю, почему вам это нужно. Но… спасибо. Спасибо вам. — Она помолчала, словно решаясь, и вдруг быстро-быстро заговорила, будто боялась, что я передумаю: — Вы только скажите, когда сможете… Николай уезжает двадцать третьего вечером, поездом. Если не успеем к профессору, другого шанса может и не быть.
— Успеем, — сказал я твёрдо. — Ждите меня в понедельник в это же время.
Я попрощался и пошёл домой, чувствуя, как внутри всё дрожит от напряжения. Нужно найти тысячу за два дня. Я знал, к кому идти, и каким-то шестым чувством понимал, что это будет стоить мне не только денег.

Виталий выслушал мою просьбу молча, только желваки заходили под скулами.
— Тысячу рублей под проценты, — подвёл я итог. — Сможешь одолжить на три месяца?
— Встрял что ли куда?
 — Нет, мне для дела.
— А ты парень рисковый, — он покачал головой, но в глазах мелькнул уже знакомый алчный блеск. — Тысячу дать не смогу, и три месяца — слишком долго, деньги должны крутиться, делать другие деньги. Это же классика экономики, «Капитал» Маркса, читал?
— Так я и говорю — под проценты.
— Мне каждый рубль ещё один приносит, а то и два.
— Да, но это если по мелочёвке, и только через товар. А так, вкладывать никуда не надо, издержек нет — один чистый доход.
— Вижу политэкономию ты не прогуливал, — Виталий подмигнул. — Пол куска под двадцать пять процентов, ссужу на месяц. Другого предложения не будет. Устроит?
— Договорились.
— Расписку напишешь, — сказал он, понизив голос и подходя к заветному сейфу. — Присаживайся, пиши. Могу совет дать, где оставшуюся половину найти.
— У вашего тестя? — догадался я.
— Смышлёный. Позвоню ему, попрошу за тебя.
Я облегчённо вздохнул, не понимая в тот момент, какую коварную ловушку готовит мне Виталий.

Вечером того же дня, прямо в таксопарке, я зашёл к тестю Виталия — Анатолию Фёдоровичу. Тот, как обычно, пил чай, довольно поглядывая на график моих смен.
— Что, Егоров, жизнь прижала? — завгар усмехнулся в усы, хитро прищурившись. — Ладно, дам. Но с тебя — лишняя сотня сверху и месяц без выходных. Выручку с левых смен мне будешь отдавать. Понял?
— Понял, — ответил я без колебаний.

В понедельник я снова встретился с Верой Андреевной. Достал из внутреннего кармана куртки пухлый свёрток — три тысячи рублей, стянутые аптечной резинкой, — и протянул ей.
— Здесь всё. Пересчитайте.
Она взяла свёрток дрожащими руками, но пересчитывать не стала, а просто прижала его к груди и посмотрела на меня. В её глазах стояли слёзы.
— Я не знаю, как вас благодарить, — прошептала она. — Вы даже не представляете…
— Ну, что вы. Не стоит, — сказал я спокойно. — Главное — успеть.
— Успеем. Обязательно успеем. — Она сунула деньги в сумку и вдруг, решившись, порывисто обняла меня. — Спасибо вам, Алексей. Дай бог вам здоровья.
Я стоял, не зная, куда деть руки, и чувствовал только разливающееся по телу тепло от её слов и объятий. Когда она отстранилась, я увидел, как из подъезда выходит Николай Петрович с какой-то коробкой, и поспешил попрощаться.
Я сел в машину, завёл мотор и выехал со двора, наблюдая в зеркало заднего вида, как Вера Андреевна всё ещё стояла, прижимая к себе сумку. А я уже прикидывал: месяц без выходных, ночные смены, дневные, долги Виталию и завгару. Работать день и ночь. С Дашей видеться будет некогда — но теперь это и неважно. Главное — чтобы лекарство у неё было. Ради этого стоило выкладываться без остатка. Ради этого, если потребуется, я готов был отдать всё, что имел. Оставалось только верить, что этого хватит, чтобы пережить будущий зной.