Белая Совесть

Пётр Степанович Сытых, депутат городского совета и председатель комитета по управлению всем, чем можно управлять, зажрался. Это был не просто сытый человек, это был монумент человеческого благополучия. Его щёки мягко ложились на воротник шёлковой рубашки, а трёхэтажный особняк за городом плавно перетекал в личный вертолётный причал. Пётр Степанович брал взятки так естественно, как дышал, и искренне верил, что бюджетные деньги созданы для того, чтобы их осваивать в личных интересах.

Он уже не просто владел заводами и пароходами, он мерил свою жизнь гектарами элитной недвижимости и толщиной откатов. Его коронной схемой был «вечный асфальт»: каждую весну его карманная фирма выигрывала тендер на ремонт дорог, укладывала покрытие из нано-смеси песка и грязи, а к осени асфальт таял вместе с первыми дождями. Деньги уходили на личный криптокошелек Петра Степановича, а горожане продолжали подвесками полировать ямы, и любоваться на красные тюльпаны и неработающую карусель, "подаренную" городу заботливыми корешами Петра Степановича,

Кризис наступил в пятницу, после празднования юбилея местной водочной фабрики. Банкет был такой мощности, что столы ломились от стерляди, запечённой в сусальном золоте, а элитный коньяк лился реками. Пётр Степанович пил за здоровье малого бизнеса, за процветание региона и просто за красивую жизнь.

Он проснулся в три часа ночи в своём кабинете на кожаном диване. Голова не болела. В суставах не ломило. Но в груди, где-то между швейцарскими часами и платиновым портсигаром, поселилось странное, леденящее чувство. Это был не инфаркт и не изжога.

Перед диваном, в лунном свете, сидело существо. Оно выглядело как маленькая, бледная, полупрозрачная фигурка в помятом чиновничьем костюме, но с огромными, полными тоски глазами.

— Ты кто? — хрипло спросил Пётр Степанович, нащупывая под подушкой наградной пистолет. — Белочка?

— Хуже, — тихо ответило существо, вздохнув. — Я твоя совесть. Белая совесть. У обычных людей я зелёная от злости или красная от стыда. А у тебя я от рака лёгких и ожирения умереть должна была ещё в двухтысячных. Но ты столько сожрал и столько выпил, что произошла мутация. Я переродилась.

Пётр Степанович зажмурился, посчитал до десяти и открыл глаза. Существо не исчезло. Более того, оно заговорило голосом его первой учительницы:
— Петенька, а помнишь, как ты в третьем классе у девочки пирожок отобрал? А помнишь, как на прошлой неделе выделил два миллиона на ремонт детской площадки, а ремонт сделали из старых покрышек, остальное забрав себе?

В этот момент Сытых прошиб холодный пот. То, что годами надёжно блокировалось лобстерами и офшорными счетами, хлынуло наружу. Ему стало невыносимо, дико стыдно. Каждая копейка, украденная у пенсионеров, зажглась в его душе адским пламенем.

В семь утра испуганный помощник депутата ворвался в кабинет по звонку шефа. Пётр Степанович сидел на полу, растрёпанный, в расстёгнутом фраке, и раскладывал по кучкам пачки стодолларовых купюр.

— Серёжа! — закричал депутат, и в его глазах горел безумный огонь святого мученика. — Пиши указ! Всё имущество — детским домам! Вертолёт — МЧС! Мраморную говядину из холодильника — в приют для бездомных собак! А меня… меня вези в прокуратуру, я явку с повинной писать буду! Я вор, Серёжа! Я зажравшаяся скотина!

Помощник побледнел. Он видел депутатов в разных состояниях: злых, пьяных, наглых, испуганных проверками. Но честного депутата он видел впервые, и это было по-настоящему страшно.

— Пётр Степанович, опомнитесь, — прошептал Серёжа, пятясь к двери. — Это у вас белая горячка. Сейчас доктора вызовем, прокапают…

— Не сметь! — рявкнул Сытых. — Меня капать нельзя, они мою совесть убьют! Она святая! Она белая!

Через час у здания администрации стояла скорая помощь и три машины коллег по партии. Коллеги были напуганы не шутку. Если Сытых сейчас сдастся прокуратуре и начнёт каяться, полетит вся партийная верхушка региона.

Старший товарищ по мандату, Геннадий Борисович, лично зашёл в кабинет. Пётр Степанович в это время пытался пролезть в окно, чтобы «быть ближе к простому народу и раздать им свои золотые запонки».

— Петя, угомонись, — ласково сказал Геннадий Борисович, держа в руках стакан с мутной жидкостью. — Выпей водички. Всё хорошо. Никаких детских домов. Мы тебе сейчас отпуск оформим на Мальдивах. Подлечишь нервишки.

— Уйди, искуситель! — кричал Сытых, отбиваясь от него томиком Конституции. — Ты посмотри на дороги в городе! Ты посмотри на больницы! Как мы людям в глаза смотрим?!

Геннадий Борисович тяжело вздохнул и повернулся к санитарам:

— Тяжёлый случай. Переутомление на фоне законотворческой деятельности. Шейте ему диагноз «острое психоэмоциональное расстройство». В закрытую клинику его, под замок. Телефоны отобрать. И не дай бог, он кому-то про дороги расскажет.

Петра Степановича увязывали в смирительную рубашку. Он не сопротивлялся, лишь плакал крупными слезами и кричал в коридор, где испуганно жались секретарши:
— Простите меня, люди добрые! Простите за капремонт! За тарифы ЖКХ простите-е-е!

Через месяц Пётр Степанович вернулся из элитной частной клиники в Швейцарии. Вид у него был свежий, загорелый, а взгляд — снова твёрдый, уверенный и абсолютно пустой. Совесть ему успешно вырезали лазером под общим наркозом, списав процедуру на «удаление токсинов».

Он сел в своё кожаное кресло, пододвинул тарелку с чёрной икрой, вздохнул с облегчением и вызвал помощника:
— Серёжа, что там у нас с тендером на укладку асфальта? Давай-ка проведём через фирму моей жены. И подготовь законопроект о повышении налогов на самозанятых, а то ишь, расслабились.

Жизнь вернулась в нормальное, привычное русло. А бледное существо с грустными глазами, осталось в швейцарских Альпах, безуспешно пытаясь пристыдить местных сурков за то, что они слишком много спят.

Жизнь Петра Степановича, тоже полностью вернулась в привычное русло. Но сама Белая Совесть не пропала.

Она не осталась в Альпах, стыдить сусликов.  Мутировавший дух справедливости зацепился за воротник пальто высокопоставленного куратора из Москвы, который прилетал лично контролировать «изоляцию» сошедшего с ума Сытых. Вместе с куратором, Белая Совесть благополучно миновала все кордоны ФСО, спецконтроль и правительственные терминалы, без труда проникнув в самое сердце российской законотворческой мысли — в здание Государственной Думы на Охотном Ряду.

Там, в лабиринтах ковровых дорожек, роскошных буфетов и залов пленарных заседаний, Белая Совесть затаилась, выбирая себе новую, гораздо более крупную жертву среди авторов федеральных законов. И судя по тому, как у некоторых министров на вечерних эфирах уже начали подозрительно дёргаться глаза при упоминании инфляции, масштабное и неудержимое «заражение честностью» в высших эшелонах власти было лишь вопросом времени...

/2026, в соавторстве с Игорем
Ивановым/