Елочка, зеленая иголочка

                ( из книги " утонувшие во времени")

      Он просто не может видеть свое отражение в зеркале, особенно в большом настенном в холле института, и все-таки скосил глаза. И правда, какой-то жалкий, скособоченный мужичонка, и курточка, что подарила Оксана и которая так ему нравилась, смотрится обдерганно, не по размеру: не то велика, не то мала. Павел Степанович заспешил к кабинке вахтера, да пропуск запрятался куда-то в глубину кармана. Наконец вытащил скользкий прямоугольник и приложил к пульту, но красная стрелочка никак не хотела перетекать в зеленую.
   — Привет, Степанович! Ты чего там? Не дави сильно, просто приложи, отвык, что ли? Давно тебя не было видно, — знакомый вахтер оторвался от газеты.
— Первый день после отпуска. Видно, отвык.\
— Ну, с началом тебя трудовой вахты. Вот и готово, главное — не суетись.\
     Зеленая стрелка, вспыхнув, возвестила, что проход свободен, вертушка беззвучно крутанулась, несколько ступеней — и он на площадке. Тут и лифт опустился, двери распахнул, как не воспользоваться, хотя нужен всего третий этаж, обычно он поднимается пешком.   
      Всю дорогу до института он думал о вчерашнем событии — праздновании дня рождения Оксаны, даже ночью во сне ему мерещились отдельные картины и образы воскресного застолья, хотя были всего три школьных приятельницы дочери, ее начальница, да внук. Олег прикатил, правда, с опозданием. Подумать только, его дорогой девочке сорок восемь лет, и как незаметно и устрашающе быстро протекли годы. Обычно тепло и шумно отмечали этот день, пока Оксана не вышла замуж. Его зять, умный, насмешливый, а главное, злой человек, давно живет в Германии, у него своя фирма. Первый раз он уехал через год после рождения Олега работать по контракту, потом возвращался, уезжал снова, а затем так и осел в чужой стране. С дочерью они сходились, расходились, сейчас, кажется, у него другая семья. Последний раз он появился на похоронах Лены, ее он выделял из всей семьи, всегда был почтителен и учтив с тещей, даже пытался помогать лекарствами. После ее смерти он исчез окончательно, а Оксана до сих пор любит его, возможно, даже ждет его возвращения. Для Павла Степановича женщины всегда были загадкой, их дела и поступки не поддавались осмыслению. Почему его дорогая Лена, самая хорошенькая девочка на курсе, выбрала его, самого обычного, неказистого очкарика, и почему их дочь, умненькая, тонко чувствующая, такая же красивая, как мать, прилепилась к этому язвительному, порой просто жестокому человеку? Внук в отличие от матери не простил отцу ухода из семьи, не хочет его знать.
        Вчера засиделись допоздна. Приятельниц Оксаны он знает с детства, и ему было легко и уютно с ними, к тому же внук и начальница дочери быстро исчезли из-за стола, так что никто не стеснял. Странно, но ко всем четверым молодым женщинам, сидевшим за столом, судьба была не очень благосклонна: у Анны, большеглазой, тонколицей умницы, год назад от рака умер муж; Вику, смешливую кудрявую девчушку в прошлом, муж бросил; а у красивой, холеной Жанны, как ни странно, мужа никогда и не было, несмотря на бесчисленные романы. Может быть, неустроенность личной жизни и удерживает этих женщин вместе много лет.
      К концу вечера, размягченные его наливкой, вдруг заговорили о счастье.
  — Я тут недавно попыталась вспомнить, когда я вот так, полнокровно, без ограничений разумом, по-настоящему чувственно, была счастлива, — Жанна задумчиво смотрела куда-то поверх голов сидящих за столо, — и набралось всего два случая. Об одном я не хочу говорить, а второй… Не поверите, еще из школьной жизни, восьмой или девятый класс. Весна ранняя, но снега уже мало. Вообще серенький денек, но с розовато-синеватым весенним оттенком. Мы с девчонками, даже не помню кто, помню только тебя, Окся, просто гуляли по улицам, заходили во дворы где-то в районе Патриарших прудов. Бродили, но было такое растворение в окружающем весеннем мире, такое предчувствие радужного огромного счастья впереди, что именно этот день остался ярким пятном и запал в душу. Наверное, за это ощущение парения над землей.
  — Викуля, это удивительно, но я тоже не так давно попыталась сосчитать счастливые мгновения в моей жизни и вспомнила всего два момента, — раскрасневшееся личико дочери погрустнело. — Первое — это один зимний вечер в счастливые времена начала нашего романа с Сергеем. Мы тоже бродили по улицам где-то в районе зоопарка; шел мягкий пушистый снежок, мы шли, тесно прижавшись друг к другу, и нам было так хорошо в этом белом кружении. Мне кажется, что я даже помню это ласковое прикосновение снежинок к лицу. — Оксана помолчала. — Второе — когда родился Олежек. Роды были сложные, я совсем обессилела, и вот мне первый раз принесли сына. Это было что-то крошечное, запеленатое, личико красное, неживое, и я страшно испугалась, вдруг не живой, но тут     губки дернулись, и он пискнул, и сразу такое счастье: живой, всё позади, и безграничная уверенность, что теперь будет только хорошее.
       В это время вернулся Олег, и внимание дам переключилось на него, но этот короткий разговор запал в душу Павлу Степановичу. Что это? Почему так скудны воспоминания о счастье у этих еще молодых, здоровых женщин? Получается, что он в тысячи раз богаче их? Или требуется обязательно перейти определенный возрастной рубеж, чтобы понять, что есть истинное счастье в жизни человека? Наверное, сверстники Олега рассмеются ему в лицо, но он был по-настоящему, полнокровно, как говорит Жанна, счастлив, приходя сюда каждый день возиться со своими схемами и приборами. Особенно в те далекие времена, когда институт был на взлете, когда его находка с люминофорами решила проблему контроля, когда сам ныне покойный директор прибегал к ним узнать, как дела, а иногда даже крутил ручки осциллографа, пытаясь усилить резкость экранного изображения. Тогда они ходили героями по коридорам института. А по вечерам он был счастлив, возвращаясь домой, видеть в желтоватом свете их чешской люстры тонкий профиль жены, когда Лена кормила его ужином. Конечно, в те далекие времена он не до конца осознавал, что ему дарила жизнь. Да, только теперь он понимает — это и было настоящее счастье. Получается, что следующее за ними поколение менее богато, нет, не на счастье, а на ощущение радости и полноты жизни, чем они, дети войны: он родился в сорок четвертом, когда покалеченный отец вернулся из госпиталя в блокадном Ленинграде. Может быть, сама судьба вознаграждала их за поломанные войной жизни родителей, или, может быть, они были скромнее в своих желаниях — им требовалось значительно меньше для ощущения радости бытия. А может быть, русских, особенно женскую половину, быстро начинает утомлять слишком вялое течение событий, им необходимы волнения, это внутреннее горение, отдавания себя во имя чего-то высокого, что они сами выдумывают. Взять хотя бы классику, русскую литературу.
       Вот и знакомый коридор, а вот и их обитель — «кунсткамера старья», как говорит Рощин. Раньше лаборатория занимала почти всю левую сторону коридора, а теперь остались только эта комната и узкая подсобка, а состав лаборатории сузился до трех человек.
       Павел Степанович своим ключом открыл запертую дверь, и знакомый запах лежалых бумаг, паленого метала и еще чего-то, до боли знакомого, защекотал нос. Пахло еще и какой-то кислотой. Что тут без него творил Вадим? Павел Степанович нажал на рубильник на щитке и попытался включить кондиционер; тот поначалу начал открываться, а потом так и завис — ни туд, ни сюда. Бог с ним, кондиционером он займется завтра.
       Как будто всё на месте, появился только большой потертый термостат. Вадим умудрился впихнуть лабораторный стол с ним под самое окно, теперь к нему не подойдешь; еще новенькая импортная карусель хорошо вписалась в единственный свободный угол комнаты.  Наверное, еще какую-то лабораторию разогнали за время его отсутствия
          Прежде всего, он займется вольтметром, еще вчера ему звонил начальник соседней лаборатории, слезно просил посмотреть. Надо помогать, по теперешним временам в институте ни хорошего механика, ни вакуумщика, даже сносного токаря днем с огнем не найдешь, вот к ним с Рощиным и бегут со всего института и завода. Знакомая коробка злополучного прибора уже маячила на его столе, видно, еще в пятницу ребята притащили.
      Павел Степанович достал из сумки отглаженный Оксаной серо-синий халат, облачился в него, походил туда-сюда по комнате, ласково касаясь установок и приборов — они, как и он, радуются его возвращению — и принялся за дело.
      Тонкий солнечный луч пронзил пыльное стекло, заискрил, заиграл на экранах и на полированных поверхностях. Одиннадцать часов! Вольтметр он практически починил, поломка оказалась пустяковой, завтра оттестирует и отдаст. Сейчас можно попить кофе, самое время, а потом видно будетсмотреть, что там наколдовал Вадим с их установкой — хвастался вчера по телефону. Павел Степанович достал кофемолку (какую изящную игрушечку сотворили они с Рощиным, приятно в руки взять), гладкие крупные зерна, как толстые темные жуки, послушно переползли в отверстие, и тонкий восточный аромат поплыл по комнате. Оксана, такая же кофеманка, как отец, специально ездит на Мясницкую, зерна по-прежнему слегка поджаривает, напиток получается сказочный, а с сухим, чуть подсоленным печеньем вообще фантастика. Он пил не торопясь, ему было хорошо от ощущения привычного хода вещей: он у себя в лаборатории, вместе с Рощиным они обязательно сделают что задумали: получат эту таинственную углеродную пленку «карбон». Еще удивят всех! 
       Душно, надо открыть окно, но новый термостат перегородил подход к подоконнику и не сдвинешь его. Окно он все-таки распахнул, но захотелось выглянуть, поздороваться со своей любимицей, сказать, что он вернулся. А впрочем, лучше выйти во двор, можно будет погладить пушистые трепетные ветви, вдохнуть хвойный аромат, а заодно и курнуть пару раз.
      Он не стал запирать дверь (зачем, быстро вернется), спустился на первый этаж и вышел в институтский двор.
      Конец августа, а какое яркое солнце, но не жаркое, а по-осеннему ласковое, теплое. В следующие выходные поедет на дачу, благо такая погода стоит, да и дел невпроворот — дом к зиме готовить. Надо будет еще их дворовой елке песку привезти, корни укрыть, а то подозрительная рыжина появилась на нижних ветвях, он еще перед отпуском заметил. Павел Степанович завернул за выступ стены и… остолбенел.
      Его стройная пушистая красавица исчезла, растворилась, как будто ее никогда и не было; даже пенек не торчал из земли, а на месте, где еще месяц назад его любимица красовалась в своем зеленом платьице, стоял остов какой-то установки, и лишь свежий квадрат земли влажно темнел в асфальтовом обрамлении, напоминая о той, что недавно росла здесь, да низ стены был более светлым — зеленая соседка прикрывала от пыли заводского двора. Павел Степанович вдруг почувствовал, как отяжелела левая рука, а здание гаража напротив подозрительно исказилось и затуманилось, и он тяжело осел на металлический каркас.
— Павел Степанович! Павел Степанович! С тобой всё в порядке? Я сейчас в медпункт позвоню.
      Кто-то тряс его. Павел Степанович открыл глаза, здание напротив постепенно приобретало привычный вид, перед ним стоял зам. главного инженера Морозов.
— Зачем дерево срубили? Кому помешало? Что вы за нелюдь такая! — Злая ярость из-за непоправимости сотворенного родилась в нем, и он, вцепившись в отвороты куртки Морозова, стал с неожиданной силой трясти его.
 — Во дает! Степаныч, так ты из-за этой елки, — искренне изумился Морозов. — Никто кроме тебя и не заметил, что ее убрали.
— Конечно, вам все равно. Равнодушие полнейшее. Мы ее еще с покойным директором сажали. Единственное зеленое пятно во дворе. Да она никому не мешала. Зачем?
— Что ты мне кишки мотаешь, я-то при чем? Так сложилось. Вначале мудак один, шофер фуры, что новую установку привез, чуть гараж не снес, а через пару дней ктото из бригады грузчиков старое кресло к елке присуседил, сидел курил, когда директорская машина выезжала, ну тот и завелся: двор привести в порядок, лишнее всё убрать. Мой молодой начальник, естественно, под козырек — всё и убрал. Ну чего ты переживаешь? Старое дерево, и плохо ему тут было, низкорослое.
— Ладно, Роман Николаевич, теперь что говорить. Я сейчас тоже пойду, а то у меня там дверь открыта. — Павел Степанович вдруг ощутил страшную усталость.
      Морозов еще потоптался, участливо спрашивая, как он себя чувствует. Павел Степанович постоял, грустно размышляя о том, что, может быть, он единственный в институте, кто еще помнит, как это дерево появилось здесь, и уже собрался уходить, как заметил на мелком стенном выступе какое-то рыжеватое пятно. Он надел очки, нагнулся, разглядывая, и обнаружил, что это крошечная горсточка засохших елочных иголок. Его любимица, умирая, оставила ему прощальный подарок. Это для него, он не сомневался в этом. Павел Степанович почувствовал, как увлажнились глаза. Он достал из кармана маленький блокнотик, который вечно таскал с собой (мало ли что светлого придет в голову), вырвал листочек, сделал пакетик и аккуратно ссыпал туда иголки; постоял еще пару минут и поплелся на свое рабочее место. Когда он вернулся в лабораторию, Рощин был там.
— Степаныч, ты куда подевался? Прихожу, дверь открыта, тебя нет.
 — Нашу елку спилили.
— Какую елку?
— Что у нас под окном росла. Эх вы! На всё вам наплевать!
— Спилили? А я и не заметил. Кому она помешала? Впрочем, аллах с ней, не переживай! Это всё сантименты, тут такое творится, не до елки. Говорят, деньги по госзаказу срезали! Наша тема под вопросом. Обедать пойдешь?
— Нет. Я хочу пораньше уйти. У Оксаны сегодня день рождения, — неожиданно соврал он.
— Передавай мои поздравления. Ладно, пойду разузнаю, что нового, а потом в столовую.
       Рощин ускакал вынюхивать институтские новости. Да, наверное, он сентиментален. Да, наверное, он сентиментален. Старость?. Но давно прошедшее так хорошо помнится — например, как елочку сажали. В те далекие времена институт был на пике и считался одним из передовых предприятий славной отечественной электроники. Вот тогда и появился на предприятии высокий представительный седой мужчина с породистым лицом белогвардейского офицера из наших популярных фильмов. Одна фамилия чего стоила — Василий Васильевич Скоропадский. По институту сразу поползли слухи, что он не то генерал, не то адмирал, но оказалось скромнее — всего лишь подполковник в отставке, но должность ему определили в соответствии с внешностью: зам. директора по каким-то там работам. На самом деле в его ведении был институтский двор со всеми службами, включая и разлив кислот, и азотная  станцию, и, конечно, гараж. Василий Васильевич оказался чрезвычайно активным и предприимчивым: всюду чистота и порядок, и даже бригада грузчиков, которые обычно разгружали приходящее оборудование,
радовала глаз одинаковой новенькой униформой, которую где-то раздобыл Скоропадский. Кроме всего прочего, оказалось, что хозяин институтского двора — страстный садовод-любитель и к тому же отличный шахматист. Последнее обстоятельство и сблизило Скоропадского с Павлом Степановичем Левичевым, который в шахматной команде предприятия занимал далеко не последнее место. Любовь к природе Скоропадского очень скоро привела к тому, что серое однообразие заводского двора нарушилось и все участки земли, уцелевшие от асфальтового плена, запестрели яркими красками травы и цветов. Образовались даже две клумбы: одна у входа в заводской корпус, а вторая — у бывшей проходной.
          Эти незначительные перемены — клочки свободной земли имели весьма малую площадь — всем пришлись по душе, и если раньше сотрудники при переходе из здания института на завод обычно пользовались коридорами и лифтами, то теперь предпочитали проход по двору, как правило, с задержкой, пусть минутной, у какого-нибудь куста или клумбы. Дальше — больше. Отставному подполковнику уже было мало травы и цветов, и однажды привез он шесть малюсеньких елочек, задумав посадить их у боковой стены здания гаража, но просчитался с количеством: пять помещались свободно, на вырост, а шестой саженец явно был лишним. Вот тогда и уговорил Павел Степанович своего шахматного партнера посадить лишнее деревцо около их стены — у выступа как раз был неизвестно зачем оставленный квадрат свободной земли. Елочки приживались с трудом, выглядели сиротливо, росли крайне медленно, но стараниями Павла Степановича — то привезет из-под лесных елок на их даче дерн и обложит корни дерева, то подкормит своего лесного детеныша — его деревце оставалось ярко-зеленым и прибавляло в росте.
       Елкам у гаража в итоге совсем не повезло: две крайние помял какой-то неумеха-шофер очередной фуры, а остальные вдруг, может быть, под впечатлением от случившегося с их соседками, побурели и приобрели столь непрезентабельный вид, что их потихоньку выкопали и отправили на свалку. Однако зеленая питомица Павла Степановича, хотя и была болезненным ребенком, росла, превращаясь пусть в невысокое, но стройное и вполне здоровое на вид дерево. Для Павла Степановича это растение стало не просто объектом забот, но чем-то привычно-обыденным и необходимым в их институтской жизни. О своей любимице он рассказывал внуку. В те времена маленький Олег, наверное, из-за отсутствия отца, тянулся к деду, ждал его прихода с работы, не кривил, как сейчас, жалостливо-презрительно губы, раздражаясь из-за непризнания гениальности программ, разработанных его фирмой. Под впечатлением от рассказов деда маленький Олег даже сочинил трогательное стихотворение, правда, с полным отсутствием рифмы, которое начиналось так:

                Елочка, елочка, зеленая иголочка,
                Из лесу в город к нам пришла,
                Заблудилась и осталась,э
                Чтобы расти у дедушкиного окна

      Конечно, прежний директор никогда не принимал участия в посадке деревьев. Эта легенда каким-то причудливым образом сама родилась в голове Левичева и с годами всё более утверждала его в реальности произошедшего. В памяти даже проступала такая картина: раннее летнее утро, рабочий день еще не начался, они с покойным директором курят, стоя у его деревца, и обсуждают какие-т курят, стоя у его деревца, и обсуждают какие-то проблемы лаборатории. Ему даже помнилось, как, уходя к себе, Юрий Петрович провел рукой по гибкой шершавой ветви ели и обронил: «Ну, теперь расти». Прошли годы. Неспокойные девяностые вымели многих сотрудников из стен института, исчез куда-то и Скоропадский. С ним исчезли кусты и цветы, и двор снова обрел свое привычное серо-асфальтовое однообразие. Единственным зеленым пятнышком была его елочка.
        Ощущение теснения в груди не проходило, есть не хотелось. Прибегал и убегал Рощин. Павел Степанович посмотрел электронную почту, попил чай с пирожками, что дала Оксана, начал было читать новую статью об углеродных пленках, найденную Рощиным, но, почувствовав, что не может сосредоточиться, бросил и в полчетвертого пошел домой. Уже открывая дверь, Левичев понял, что вчерашнее застолье продолжается. Что-то оживленно говорила Оксана, периодически ее перебивал второй голос, и по знакомым перекатам и легкой хрипотце Павел Степанович определил, что в гостях у них Гоша.
      Гоша, Георгий Николаевич Прилов, был явным и неявным, но вечным спутником и поклонником Оксаны. Давным-давно пятилетняя Оксана привела к ним в дом своего шестилетнего приятеля, соседа по подъезду. Юный гость сначала очень понравился старшим Левичевым сдержанным и, можно даже сказать, джентельменским обращением со своей малолетней подругой. По-видимому, новые знакомые тоже пришлись мальчику по душе, потому что в их квартире он стал появляться столь часто, что в конце концов порядком поднадоел. В результате его бесцеремонно выставляли, когда очень досаждал, но Гоша никогда не обижался; постепенно к нему привыкли и стали считать чуть ли не родственником. Исчез он только тогда, когда Оксана вышла замуж. Когда же Сергей окончательно покинул семью и страну, поклонник появился снова.
       На данный момент Георгий был официально признанным писателем-фантастом. Павел Степанович пытался читать его повести и рассказы, но безуспешно: утомляли нагромождение событий, алогичность в поведении героев, убивала бесцветность языка. Однако молодежи его творения нравились.
— Папа! — обрадовалась ему Оксана. — Ты сегодня что-то рано?
— У нас сегодня уборка, вспомнили о вакуумной чистоте, — соврал он.
— Ну и хорошо. Присоединяйся к нам.
— Приветствую, дядя Паша! Рад видеть тебя. Поздравляю с очередной датой у нашей красавицы, — загрохотал Гоша.
— Я тоже рад встрече. Мы ждали тебя вчера. Что нового на писательском фронте?
— Он вчера только прилетел из Берлина. Папа, поздравь Гошу. Одну из его повестей перевели на немецкий, и она имела успех в Германии. Решено по книге снимать художественный фильм, и Гошу приглашают в качестве второго сценариста.
— Поздравляю! Приобретаешь мировую известность!
 — А что! — иронию в голосе Левичева фантаст явно не уловил. — Представляешь, дядя Паша, родная редакция мурыжила, мурыжила мой новый роман, а как узнала об успехе в Германии, сразу подписали в печать.
— Поздравляю! Весь в шоколаде!
— Да, принимаю поздравления! — И он полез обниматься. Был он благодушен и сильно навеселе.
— Я вот Оксану уговариваю поехать со мной. Возьмем машину, поездим по музеям, в Дрезденскую галерею. Ты можешь даже взять командировку от своего музея. Покажешь мне своих любимых фламандцев.
— А что, доча, поезжай.
— Посмотрим. Там будет видно, — Оксана лишь улыбнулась.
— Вот ты всегда так: подождем да посмотрим, — проворчал Георгий.
— Сегодня мы с тобой уже решили один вопрос. Не всё сразу. Пойду поставлю чайник, — и Оксана встала из-за стола.
— Дядя Паша, уговори ты ее. Что ей здесь киснуть? Давай еще пропустим. Я тебе по секрету, она не велела говорить: твоя дочь наконец согласилась выйти за меня. Я ведь ее всю жизнь любил и люблю, ты же знаешь, — глаза его увлажнились.
      Потом они пили чай с тортом. «Торт явно Гошка притащил, — подумал Павел Степанович, — похожий на его творения: нагромождение каких-то нелепых завитушек и кособоких фигур из безе, шоколада и мелких ягод — не разрежешь никак. Впрочем, вкусно». Гоша, которому его успех в Германии явно вскружил и затуманил голову, всё поднимал и поднимал новые тосты и практически в одиночестве — Оксана и Павел Степанович лишь делали вид, что присоединяются — опрокидывал рюмку за рюмкой. В конце концов, его совершенно развезло.
— Уложи ты его в комнате Олега, — посоветовал Павел Степанович. — Куда ему в таком состоянии. Еще заберут или случится какая неприятность. Оксана повела будущую знаменитость устраиваться на ночь, а Павел Степанович вышел на балкон.
       Ранняя августовская ночь с быстрой темнотой  зачернила кусты и деревья напротив, слева светились окна недавно построенной многоэтажки. Было по-летнему тепло. В груди снова защемило, и он закурил, благо Оксана не видела. Ему вдруг подумалось, не будет ли он стеснять дочь и Георгия — похоже, у них всё решено. Ничего, всё устроится, по выходным он будет уезжать на дачу или совсем переберется туда. Славу богу, теперь за городом можно жить и зимой. Через балконную дверь он видел, как Оксана начала разбирать праздничный стол. В теплом свете торшера она казалась еще более притягательно-женственной и была так похожа на мать, что у него еще сильнее заныло сердце: тот же слабый наклон головы к левому плечу, те же неторопливые, изящные движения кистей рук, а на лице печаль. Всё еще тоскует о своем сбежавшем Сергее.
— Я рад, что ты наконец решилась и дала согласие Георгию. Писатель он невесть какой, а мужик хороший.
— Проболтался, конечно. Ведь просила пока не говорить.
— Лапушка моя, что от меня-то скрывать. Ты, главное, не передумай. Олег взрослый, самостоятельный, ты ему уже больше не нужна. Сколько можно одной куковать?
     Он обнял ее за плечи, притянув к себе, и вдруг она уткнулась ему головой в грудь и буквально зашлась в беззвучных рыданиях — совсем как в детстве, когда кто-то обижал, она вот так утыкалась ему в колени и беззвучно плакала.
— Ну что ты, милая моя, что?! Гоша — добрый, верный, никогда не предаст, не обидит, — уговаривал он.
      Совсем близко была ее наклоненная головка с привычной ниточкой пробора, и вдруг он увидел обильно посеребренные корни пышных волос Она давно подкрашивает волосы, но ему и в голову не приходило, что это из-за седины.
— Ну, не расстраивайся, дорогая моя, — ему стало безумно  жаль дочь. — А то ну его к черту, Георгия! Будем жить с тобой, как раньше. Знаешь, елку, что у нас под окном росла, за время моего отпуска срубили.
— Ему хотелось рассказать дочери о случившемся, но он понимал, что сейчас ей не до этого. И правда, Оксана, кажется, даже не услышала, внезапно резко подняла голову, и на него глянули такие знакомые дорогие Ленины глаза. Как они все-таки похожи!
— Прости, пап. Не принимай близко к сердцу. Это так — дань прошлому. Всё уже отболело. Сейчас всё пройдет. Действительно, может быть, мне поехать с Гошей в Германию? Вообще-то фламандцев в Дрезданке мало, — и она, собрав посуду, отправилась на кухню.
     Павел Степанович принялся было помогать, но Оксана прогнала его, и он пошел к себе. В комнате было душно, и Левичев открыл окно. В маленьком дворике напротив никого не было, дом уже готовился ко сну. Ощущение какого-то беспокойства в теле не проходило, немного жало сердце. Надо было попросить у Оксаны что-нибудь типа корварола, впрочем, к чему её  беспокоить, где-то был валидол, сейчас под язык — и всё пройдет.
      Левичев присел к своему письменному столу. Небольшой, но очень удобный, сколько лет верно служит ему. Еще Лена где-то заказала и привезла толстое стекло для столешницы и раздобыла изящную настольную лампу с мягким для глаз светом. Всё, что уютно, тепло и удобно в доме, — это она, Лена. Павел Степанович ласково провел рукой по стеклу, затем достал из кармана принесенный пакетик с елочными иголками, взял с полки маленькую рюмочку из розоватого стекла (любимая рюмка Лены) и стал осторожно пересыпать туда содержимое бумажно- потек в стеклянное чрево сосудика, и вдруг что-то ярко-зеленое блеснуло и исчезло, а вот опять. Павел Степанович пригляделся и увидел, что это две-три зеленые живые иголки. Как они умудрились сохраниться в этой кучке ржавых мертвых елочных детей? Рюмка будет стоять вот тут на полке. Люди уходят из жизни, а вещи, что служили им, если повезет, продолжают служить тем, кто остался, как память.
       Надо ложиться, завтра рано вставать. Он разделся и лег, но сон не приходил, и, только когда светящаяся стрелка часов подобралась к цифре два, он заснул, но без глубокого погружения, с картинами сновидений — было лишь что-то назойливое, беспокойное. Он безуспешно пытается открыть какую-то дверь — ключ проворачивается и проворачивается в замочном гнезде, но своей прямой функции так и не выполняет. Наконец щелчок — и замок открывается. Темноватое путое помещение с подслеповатой лампочкой под потоком и неожиданно такие знакомые две двери, справа и слева. Где он? Да это же передняя в коммунальной квартире на Южинском, где они жили до переселения в пятиэтажки Измайлово, а это дверь в комнату соседей, фамилию которых он уже не помнит, а справа — в две смежные комнаты Ковалевых. Сюда он так любил забегать в детстве, чтобы получить что-нибудь вкусненькое или потискать старого, ленивого, вечно заспанного кота Барсика.
        А вот и знакомый коридор, совсем близко должна быть дверь в их большую светлую комнату. Он шел, но двери всё не было и не было, и коридор казался бесконечным. Одновременно он знал, что это — всего лишь сон, провал в прошлое. Наконец поворот… а за ним — новый коридор.
      Коридоры, коридоры, они пересекались, раздваивались, и нет конца этим переходам. Вешалки, какие-то сундуки и прочее старье тянутся по бокам,   сужая свободное пространство; кажется, что вещи цепляются, не пускают. Наконец новый поворот… тупик и дверь со светлым подтеком справа. Он вспоминает, как в шестом классе в порыве увлечения химией прожег не только покрытие, но и часть древесного основания дубовой двери старого, еще дореволюционного здания, — тогда он чуть не спалил всю квартиру. Это дверь в их комнату. Несколько шагов — и он войдет, но ноги почему-то отяжелели. Еще ему кажется, что кто-то стоит за дверью с другой стороны. Может быть, его ждут? Конечно, ждут — пора. Сейчас он чуть-чуть отдохнет, откроет заветную дверь и войдет, войдет в… Куда? В свое детство? Что там, за дверью? Может быть, огромное, пронизанное светом пространство, где нет боли, где так легко дышится, где те, что когда-то так любили тебя. Он не знает. А сам он жив или уже умер?