Каприс для друга

Кот смотрел на меня зелеными глазами, как будто понимал всё лучше меня.
— Что, тоже думаешь, что я идиот? — спросил я его шёпотом.
Кот мяукнул один раз — протяжно и утвердительно.

Во всём был виноват кот. Тот, которого я подобрал зимой, голодного, в парке, хотя у меня была аллергия. Но началась эта история не так. И вообще она началась гораздо раньше. Но давайте вернемся к шкафу. Я не был сторонником полтергейста и вообще до сих пор не могу понять, как мой кот оказался на самой высокой полке у потолка в шкафу с раздвижными дверями, да еще и за всеми коробками. Может быть, я открывал этот шкаф утром, чтобы взять рубашку, но сразу же закрыл. Теперь, вечером, я вешал ее обратно. И не смог закрыть шкаф потому что мешали коробки на верхней полке. Я взял швабру и задвинул их, но они выдвинулись снова. С усилием я закрыл дверцу и пошел ставить чайник.

Сами посудите, должен был человек с высоким ай-кью догадаться, что там кот, а не начать рассуждать о полтергейсте? Видимо, ай-кью проявляется как-то еще, а совсем не в способности видеть вещи такими, какие они есть, по крайней мере, сразу. С детства я старался научиться понимать всё вокруг, но так и не понял жизнь, сколько ни старался. Я вернулся к шкафу и открыл дверь. На меня не посыпались коробки — нет, мне пришлось взять стремянку, чтобы достать кота, который уютно устроился между коробок и совсем не желал спускаться. Пока я доставал его одной рукой и ловил падающие коробки другой, я увидел то, о чем старательно забывал уже несколько лет: скрипку своего дорогого друга.

Кота я отпустил, а скрипку с осторожностью достал и положил на кровать. Мне совсем не хотелось вспоминать прошедшее, ведь я был виноват, причем как-то по-дурацки, только осознание этого пришло не сразу, а спустя время. Если бы я понял тогда, что он имеет в виду, возможно, скрипка не пролежала бы все это время в шкафу, а я не потерял бы друга. Но я не понял, потому что в моей терминологии его слова означали другое, чем он имел в виду. Вот так одно слово, имеющее в двух разных головах разное значение, может разрушить дружбу. Потому тогда я закрыл его скрипку в чехол и положил на самую верхнюю полку шкафа, чтобы совесть стала потише и затерялась там вместе с ней среди коробок.

А теперь чехол со скрипкой лежал на кровати, и мне очень хотелось открыть его и взять инструмент в руки. Я знал, что будет больно, что совесть опять скажет мне всё, что она думает о моих поступках и словах, произнесенных перед его отъездом. Думаете, просто надо было вернуть скрипку на место? Поверьте, я не смог бы этого сделать, потому что еще не прожил до конца произошедшее. Я посмотрел на кота, доверчиво свернувшегося в клубок и положившего голову на скрипичный чехол, и погладил его мягкую черную шерстку. Кот печально замурчал и спрыгнул на пол, чтобы пойти утолить свою жажду.

Я бережно взял чехол в руки и долго смотрел на него. Вот, даже на полке в шкафу он покрылся пылью, хотя я хотел положить его в самое чистое место. Я попытался сдуть и стряхнуть пыль — а она как волшебный порошок Питера Пенна заискрилась в свете включенного торшера. Потянув за серебристую собачку молнии, я наконец увидел скрипку. Это была «Горонок Caprice» 4/4, которая пережила немало жизней. Удивительно, но внутри чехла скрипка осталась чистой, как будто ее только что туда положили. Струны я тогда специально расслабил для хранения, чтобы с ними ничего не случилось, и можно было бы в любой момент воспользоваться инструментом. Тогда я сделал всё, чтобы сохранить звучание скрипки. Большего я сделать уже не мог.

Я не умел играть на ней, нет, просто всегда очень хотел научиться, а времени не было, моя жизнь была для этого слишком сложной и быстрой. И друг отдал мне свою старую скрипку, чтобы мы могли с ним вместе импровизировать, когда я научусь. Сам не осознавая того, что я делаю, я скачал приложение-тюнер и стал настраивать скрипку. Я помнил, что скрипичные струны — это ми, ля, ре и соль. Не так много времени это заняло, как я ожидал. Я взял коробочку с канифолью, которую он заботливо оставил мне и которая чудом еще не затвердела, и стал аккуратно наносить ее на смычок. Вдохнув запах старой канифоли, я почувствовал тихую ностальгию. Я думал о наших разговорах и о том, что ни с кем больше я не мог найти такого понимания, как с ним. Подкрутив конский волос смычка, я взял инструмент так, как мне когда-то показывал мой искренний друг.

Видимо, прошло много времени, потому что кот вернулся и смог лечь мне на колени, согревая своим пушистым теплом, расположившись прямо рядом со скрипкой. Прости, кот, — сказал я, вставая на ноги и убирая питомца. Я надел на скрипку подбородник и положил на него голову как положил бы на плечо своему лучшему другу. Я не уверен был, что держу смычок правильно — этому мне еще долго нужно учиться, но попытался взять его максимально легко, так, как сделал бы настоящий скрипач. Не уверен я был и в том, что извлекаю те ноты, что нужно. У меня не было опыта в игре, ведь в этой жизни я еще не играл на скрипке по-настоящему, и мне не у кого было этому научиться.

— До, ми, соль, ре, — сыграл я дрожащие чистые звуки. И стал подбирать мелодию, которую мы напевали бродя по лесу.

Я как будто перенесся в прошлое, в эту самую комнату, несколько лет назад. За это время я поклеил новые обои, нарисовал несколько картин, купил кресло-качалку для чтения, и плед. А тогда мы довольствовались табуретками и были счастливы. Он был в светлой рубашке и в очках, и стоял подтянутый как струна, он всегда выглядел так как будто пришел с концерта, спокойный и надежный как дуб. Я же сидел в своей старой рокерской футболке и рваных джинсах, совсем на него не похожий, вечно куда-то бегущий, и смотрел на него. Наш последний диалог всплыл у меня в памяти. Или я правда услышал его из прошлого.

— Я не могу забыть Надю, — сказал он.

Его жена полгода назад ушла и каждый раз когда мы виделись, он рассказывал мне о ней. А я слушал.

— Почти каждую ночь я вижу ее во сне и пытаюсь понять почему все так произошло – и не могу, - продолжал он.

У меня самого было много нерешенных дел, но я справлялся, а он – нет. Мне не хотелось грузить его своими проблемами, не было такого желания, но я всегда был готов выслушать его. Я сам раньше пережил предательство и понимал, что он чувствует.

— Мне одному очень одиноко и так в доме не хватает хозяйки, самому очень сложно вести хозяйство.

Так сложилось, что в моей системе координат слово «хозяйка» имело противоположное значение слову «любовь». Я мог бы промолчать и продолжать слушать, но в связке со словом «хозяйство» оно принимало еще более отдаленное «любви» значение, означавшее некую статичную роль, запертую в рамках дома, отказавшуюся от своего «я». Я подумал, что он ищет замену, бытовую функцию, чтобы прикрыть дыру в своей жизни, расстроился и захотел предостеречь друга от его опасной иллюзии, чтобы он не совершил ту ошибку, которую когда-то сделал я, а потом жестоко поплатился. Его слова, точнее — то, как я их понял, находясь в своей парадигме, задели меня за живое, а еще я давно не высыпался, поэтому не сразу взял под контроль поток мыслей и осознал, что я делаю. Я не хотел, чтобы он отказывался от жизни, чтобы доживал ее как попало с кем попало в иллюзорном укрытии, я хотел, чтобы он жил в полную силу как он того заслуживал.

— Хватит. Жизнь продолжается. Живи! — возразил я ему. — Зачем ты ищешь затычку в бочку?

Я искренне ошибался еще и в том, что если между нами была близкая дружба, то я могу высказать ему все свои мысли. Никто не обязан понимать даже близкого человека полностью, это невозможно. Только спустя время я понял, что в его словаре слово «хозяйка» с любыми другими хозяйственными обозначениями означает совсем другое, это было камертон, который создает в доме атмосферу, наполняет пустоту смыслом, это был синоним покоя и уюта, человеческого тепла, а еще оно означало таёжное озеро, к которому мы когда-то забрели по ошибке.

— Ты серьезно так думаешь?, — спросил он, но я не придал его словам значения, а может просто не услышал их тогда.

Он попытался еще терпеливо возразить моему напору и продолжить дружить, но я не дал ему договорить и сам не остановился. Если бы я посмотрел на его лицо, то, наверное, я бы понял, что нужно остановиться, я взял бы его за руку, просто обнял и замолчал. Но я не видел. И не догадался договориться с ним заранее, чтобы он махал красным флажком, когда мне стоит остановиться, если занесет.

— Нужно двигаться дальше. Многие люди уходят, не объясняя причин, а может, сами их до конца не осознают. Зачем тратить на их выяснение свою жизнь? Зачем хоронить себя заживо, проживая это раз за разом?

Я не понимал, зачем ему обязательно нужно разложить человека по полочкам, чтобы узнать, что им движет. Если бы она хотела остаться — то осталась бы. Если бы хотела вернуться — вернулась. Понять другого человека еще сложнее, чем доказать теорему Пуанкаре. Конечно, я не имел никакого права высказывать свое мнение в таком виде. Но ужаснулся этому спустя время, а тогда я себя не слышал. Я не слышал того, как я мог быть понят человеком, которого предали. И я не догадался спросить, что он имеет в виду.

— А ты уверен, что знаешь, как я живу?, — сказал он, защищая свой мир.

— Ты же умный талантливый парень. Зачем ты сидишь в четырех стенах? Смотри, сколько вокруг возможностей, — продолжал я и стал перечислять такие возможности.

Я говорил как человек, которого предали, а сам вёл себя как предатель.

— Ты считаешь, что можешь говорить, какая должна быть моя жизнь? Что я хочу? Что мне важно? Давать свою оценку?

Он не стал больше ничего говорить, не стал объяснять, спорить — это было не в его дубовом характере. Просто встал, взял куртку и вышел из дома, а когда его тепло в доме рассеялось, мне стало холодно.

Неделю спустя я узнал, что он уехал в другой город на новую работу, подальше от своей неразделенной любви и от непонимающего друга. После этого он перестал брать трубки и имел на это полное право. Но я тогда еще не понимал, что он решил уйти навсегда. До меня вообще многое в то время доходило «как до жирафа».

Мы просто с ним никогда до этого не ссорились, и я не понимал разницы между нами. Я честно считал, что то, что я бы с легкостью выдержал и сказал «спасибо за заботу», или что для меня могло бы стать началом другой более серьезной ветки диалога, для него выглядело как нашествие саранчи. Но изменить я ничего уже не мог. И не мог тогда смотреть на скрипку, которую он мне оставил. Потому что любой взгляд на нее напоминал о том, что я сделал и как по глупости разрушил нашу теплую дружбу.

Тогда, раньше, когда он только уехал, я брал скрипку в руки и чувствовал, как в груди поднималась тяжёлая волна, а в комнате становилось душно. Это была не просто скрипка. Это был кусок нашей дружбы, которую я сам сломал, решив, что знаю лучше, как ему жить. Я правда думал, что помогаю. Как будто чужую боль можно исправить, если очень захотеть и сказать правильные слова.

Но теперь, спустя время, я не чувствовал боли, а только тепло старой дружбы, которое осталось в этом инструменте и в моей душе. Мне уже не страшно было держать скрипку в руках. Струна отдала в воздух последний звук и скрипка замолчала. Мои руки еще немного дрожали. Я опять увидел новые стены своей комнаты, кота, которого у меня тогда не было, кресло и плед, которые заменили мне заботу друга. За это время я понял, что дружба — это не олимпиадная задача. Это что-то, что гораздо важнее и где всегда будет не хватать условий для решения. В отношениях всегда много недосказанного. Наверно поэтому японцы, музыка которых так нравилась моему другу, со своим югэн все время молчат и улыбаются. Даже если сказать все что знаешь – этого может быть недостаточно для понимания, а если еще специально недоговаривать, то это и вовсе кажется невозможным. Прости, друг, мне очень жаль, я не успел выучить все словари, чтобы понять тебя сразу.

Я бережно положил скрипку в чехол – символ нашей дружбы, которой вот так просто не стало. Возможно ли, что он тоже думает обо мне спустя годы?

18-19.11.2026