Эпизод 13 Зачем всё это, Парамошин?

Договор авторов с читателями.
(копия дублируется перед каждым фрагментом произведения)

1. Порядок взаимодействия с контентом.
Все комментарии, вопросы, замечания и иные обращения к авторам подлежат размещению и рассмотрению в соответствии с правилами данного интернет-ресурса.

2. Возрастное ограничение.
Доступ к контенту разрешён лицам, достигшим 18 лет.

3. Ограничения по кругу лиц.
Контент не предназначен для лиц, чьи религиозные или мировоззренческие убеждения могут быть затронуты его содержанием. Лицам, чьи религиозные убеждения могут быть оскорблены, авторы запрещают читать данное произведение.

4. Жанровая специфика и содержание.
Произведение относится к смешанным жанрам: научная фантастика, фэнтези,любовная мелодрама, политический детектив, альтернативная история, попаданчество. Содержит фрагменты эротической прозы и элементы религиозно-философских рассуждений и гипотез.

5. Порядок публикации.
Публикация осуществляется частями (по главам-эпизодам) в сроки, определяемые авторами.

6. Финансовая поддержка.
Добровольные Донаты для поддержки дальнейшей работы авторов над этим произведением принимаются на карту Сбербанка № 5469 6600 1044 5975. Благодарим за вашу поддержку!



7. Правовые оговорки.
Контент носит исключительно художественный характер. Любые совпадения с реальными лицами, событиями или организациями являются случайными.
Использование сведений, изложенных в произведении, в практической деятельности (в том числе в бытовых, научных, религиозных или иных целях) осуществляется пользователем на собственный риск и не может рассматриваться как рекомендация или руководство к действию.
Авторы не несут ответственности за последствия применения читателями информации, почерпнутой из данного произведения.

************************

У Парамошина ощущение было такое, будто бы удар пришёлся не сверху, а откуда-то изнутри земли — как если бы сама степь вдруг решила выплюнуть из себя всю скопившуюся ярость. Бетонные стены вздрогнули, лампы мигнули и погасли, оставив после себя только тусклое аварийное свечение, похожее на предсмертный отсвет. Воздух в помещении связи стал густым, тяжёлым, пропитанным пылью и запахом озона — таким, что каждый вдох царапал горло.

Пахом на секунду потерял слух — в ушах стоял сплошной, давящий гул, в котором тонули даже собственные мысли. Он помотал головой, пытаясь вернуть равновесие, и первым делом нашарил рукой коммутатор. Тот молчал. Не трещал, не щёлкал, не мигал — просто застыл мёртвым куском металла. Пахом выругался сквозь зубы, но тут же оборвал себя: в такой тишине любой звук разносится, как крик в пустой церкви.

Он пополз вперёд, ориентируясь на тусклый свет аварийного фонаря, и наткнулся на лежащих штабных офицеров. Все были мертвы кроме Воронова. Полковник лежал на боку, прижав руку к груди, но глаза были открыты — ясные, сосредоточенные, без паники. Он тоже был контужен, но не оглушён до конца.

— Товарищ полковник! — хрипло позвал Пахом, наклоняясь ближе, почти касаясь его уха.
— Жив, — коротко выдохнул Воронов, с трудом садясь и опираясь спиной на стену. — А связь?

Пахом хотел было ответить, но вместо слов у него вырвался только горький смешок.
— Связи нет, — сказал он, прислушиваясь к тому, как собственный голос звучит в этой новой, оглушённой тишине. — Есть только мы. И этот бункер, который сейчас станет нашей могилой, если не выберемся.

Они поспешили выбраться через запасной лаз — узкий, забитый ящиками, который Пахом ещё в первый день отметил как «последний шанс». Ползли на четвереньках, цепляясь за бетон, глотая пыль, которая теперь казалась им не пылью, а самой сутью этой земли — сухой, горькой, упрямой. Когда они наконец выползли наружу, степь встретила их не тишиной, а странным, неестественным затишьем — тем самым, которое бывает только после сильного удара, когда мир замирает, чтобы перевести дыхание.

Они сели у полуразрушенной стены, прислонившись спинами к тёплому, ещё не остывшему бетону. Воронов достал флягу, сделал глоток, протянул Пахому. Тот взял, но пить не стал — просто подержал в руках, чувствуя, как металл остывает в его ладони.

Они оба почувствовали, что после контузии сил двигаться дальше у них пока нет.

— Зачем всё это, Парамошин? — вдруг тихо спросил Воронов, глядя не на Пахома, а куда-то вдаль, туда, где горизонт сливался с небом в одну серую полосу. — Вот скажи мне честно. Зачем мы здесь? Чтобы снова доказывать, что мы сильные? Чтобы не дать кому-то нас унизить?

Пахом помолчал, подбирая слова. Он не любил философствовать, но сейчас слова сами просились наружу — тяжёлые, выстраданные.

— Чтобы нас не стёрли, — наконец сказал он. — Чтобы Россия не стала чьей-то колонией. Чтобы те, кто дома, могли жить спокойно. Чтобы моя дочь могла ходить в школу, не оглядываясь.

Воронов кивнул, будто ждал именно этого ответа. Но потом медленно, с какой-то усталой горечью, покачал головой.

— А знаешь, Парамошин, — тихо сказал он, — Россия почти всю свою историю была чьей-то полуколонией. Сначала Орда тянула из нас дань, потом Запад смотрел на нас как на дикую окраину, которую надо либо приручить, либо сломать. И даже императоры наши по сути стали немцами. А когда свергли Романовых, мы сами стали полем для эксперимента — коммунистического, социалистического, какого угодно. И теперь… теперь мы снова оказались на перекрёстке. И эта война — она не про нас. Она про то, как два осколка империи пытаются доказать друг другу, кто из них настоящий. А выигрывают от этого те, кто сидит далеко отсюда и считает прибыль.

Пахом сжал кулаки, но не от гнева — от бессилия. Он хотел возразить, хотел сказать, что нельзя так думать, что если не стоять насмерть, то всё рухнет. Но слова застревали в горле, потому что где-то в глубине души он понимал: в словах полковника есть своя горькая правда.

— Может, и так, — глухо сказал он. — Но если я сейчас опущу руки, если скажу: «Да гори оно всё огнём», — то кто тогда будет держать эту линию? Кто будет следить, чтобы кабель не порвался? Кто будет слушать этот тон, который пробивается сквозь помехи?

Воронов посмотрел на него долгим взглядом — не как командир на подчинённого, а как старший товарищ на равного.

— Ты, — просто сказал он. — Ты и будешь. Потому что ты умеешь держать. Не только связь. А слово. А линию. А себя. Ты  и такие как ты. А я похоже выдохся. Только деваться мне некуда. Не для того я присягу принимал, чтобы дезертировать.

И в этот момент тишина степи треснула — не от нового взрыва, а от голоса, прозвучавшего откуда-то сбоку, из-за насыпи. Голос был спокойный, ровный, на чистом русском языке, без акцента, но от этого ещё более пугающий:

— Выходите с поднятыми руками. Сопротивление бесполезно. Мы окружили остатки штаба. У вас нет шансов. Сдавайтесь — и останетесь живы.

Пахом и Воронов переглянулись. В этом взгляде не было паники — только холодная, трезвая оценка ситуации. Полковник медленно, стараясь не делать резких движений, положил флягу на землю. Потом достал из кармана платок — не белый, а серый, пыльный, но всё равно заметный. Он собирался привязать его к ветке, чтобы показать, что они сдаются.

Но Пахом остановил его — не приказом, не криком, а просто лёгким, почти незаметным движением руки. Он чуть наклонил голову, прислушиваясь. И вдруг в этой напряжённой тишине он услышал то, что не мог услышать никто другой — тот самый ровный, чистый тон, который он ловил в эфире. Он пробивался сквозь пыль, сквозь гул в ушах, сквозь саму смерть, которая стояла сейчас совсем рядом.

Этот тон был как пульс. Как дыхание земли. Как голос Конь-Камня, который говорил: «Держись. Ты не один».

— Нет, — тихо, но твёрдо сказал Пахом. — Мы не сдадимся.

Воронов на секунду замер, потом медленно убрал платок обратно в карман. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение — не к приказу, а к выбору.

— Тогда держимся, — так же тихо ответил он. — До конца. Только мы погибнем. Сил сопротивляться у меня нет. Тв старшина или меня пристрели или оставь. Если у тебя силы есть. Попробуй выбраться. А я буду здесь просто лежать. И покорюсь судьбе.

Парамошин не стали стрелять — патронов было мало, а шума много. Вместо этого он начали отходить назад, к тому самому запасному лазу, через который только что они выбрались. Разумеется стрелять в полковника он тоже не стал. Только слышал как "укропы" укладывали Воронина на носилки. А тот ничего не говорил. Молчал. Пахом двигался медленно, бесшумно, сливаясь с пылью и тенью, как будто сама земля помогала ему спрятаться. Пахом шёл первым, прислушиваясь не только к шагам, но и к этому тону — он вёл его, как компас ведёт путника в тумане.

Когда он добрался до лаза, Парамошин обернулся. На фоне серого неба, у насыпи, мелькнули силуэты — тёмные, чёткие, готовые к действию. Но они не стреляли. Может, ждали приказа. А может, просто не хотели тратить патроны на тех, кто уже был обречён.

И в этот момент степь снова вздрогнула — не от взрыва, а от далёкого, нарастающего гула. Это шли свои — пехотные подкрепления, которые наконец-то прорвались через заслон и сопровождающие их российские дроны.

Силуэты у насыпи замерли, потом начали отходить, растворяясь в степи, как тени перед рассветом. А Пахом тесно прижимаясь к земле по пластунски пополз к своим. 
..........................................
Если читатель хочет далее проследовать за старшиной Парамошиным, ему сюда:
(ещё не написано)
Если читатель хочет далее проследовать за читатель хочет проследовать за полковником Вороновым, ему сюда: http://proza.ru/cgi-bin/login/page.pl