Сорока-ворона. 47. История с ее мужем

Это сейчас я фокусируюсь на ней, главным образом, для того, чтоб разобраться в себе: как так получилось, что я предал Ольгу, что не понял Нину. После случая с Ольгой, когда я ни с того ни с сего разнюнился,  я уже считал как бы произнесенные в сторону, даже обидные для меня слова второстепенными, малозначительными. В их ряду и реплика Нины: он, то есть я, мол, невысокий.

История с ее мужем, вообще, комедия.

Недоразумение, что я увлекся Ниной. Я желал любви, был обманут в своих ожиданиях, и тут явилась она, как мимолетное виденье. Все, что было потом, произошло из этой грезы, которая и не видение, вовсе, а мечта.

Она (мечта) всегда со мной.

Тогда у меня всегда был вид скучающего молодого человека. Его можно истолковать по-разному: и как безразличие, и как наплевательское отношение (как кому понравится). Я мог казаться слабохарактерным и беспечным. Такой вывод можно сделать хотя бы на том основании, я предоставлял все своему течению. Так же я поступал и в отношении девиц.

Ничто: ни сто пятьдесят рублей, ни то, что Нина, из вредности или сгоряча выпалила в лицо немилому супругу, что она беременна от меня, когда он стоял перед ней на коленях и просил прощения, ни то, что она вдруг заявила, что изменила мне - не вызывало во мне никаких чувств, я не сердился на нее, да, что чувства! – никаких мыслей.

«Молчит, – взглянув на меня, заметила она. – Молчит и молчит. Я, что ли, за него должна говорить?»

Я молчал, глядя на кинжально-холодную воду пруда.

-Что ты молчишь, Сережа? – спросила она меня. – Скажи что-нибудь.

-Не знаю, что говорить, - признался я.

-Вот, так вы всегда, мужчины, когда надо сказать, молчите. Ну, да ладно. - Это моя машина, - она протянула мне фотографию.

Подержав фотографию в руке, я вернул ее назад.

Это Лиза рассказала Андрею обо мне. Она уже не могла держать в себе тайну о наших с Ниной отношениях. Ей обязательно надо было выболтать ее. Но кому? Все, кто числился в друзьях и подругах Нины, все знали. И как? Без подробностей. Бросить в лицо оскорбление или сказать ту же гадость вслед, здесь, как получится.

Ее муж тоже о чем-то таком слышал: о Ниныной интрижке, но не придал разговорам значения, считая ее увлечение мной баловством, срок жизни которому – семь дней. Но если б он заглянул Нине в глаза, черные, как колодцы, как я заглянул - там такая глубина, что, если б я отважился ее измерить, то, точно, пропал бы, погиб. И это не фигура речи – это констатация факта. Там такая грусть, о которой никто не знал, потому что все считали, что Нина веселая. Там такая боль… Там такая любовь - несдержанная, дикая, которую не подавить и не обуздать.

Она погибала без любви.

Он увидел Лизу в подъезде.

-Привет, - и «хи-хи», такое презрительное, такое злорадное, для него оскорбительное, что он не мог пройти мимо, он должен был сейчас же, тут, на этом месте узнать его причину, откуда издевка и, вообще, вся эта смелость: «что она себе позволяет, эта…»

-А ну-ка иди сюда, маленькая стерва.

-Эй, ты. Попридержи язык.

-Нине пожалуешься?

-Я с тобой без Нины разберусь.

Лизе никуда не надо было идти. И ему тоже. Они стояли друг против друга. Она - у первой ступеньки, прислонившись спиной к холодной, окрашенной в синий цвет стене. Он - над ней, упершись левой рукой в стену выше ее головы. Правую он крутил возле носа Лизы.

-Рогоносец, - сквозь зубы процедила она, и, пригнувшись, как бы уходя от поцелуя,  вышла из-под его руки.

Она не совсем выдала тайну. Если на то уже пошло, то ее «рогоносца» можно было применить и к его истории с беременной лилипуткой, о которой она, конечно же, знала, ей о ней рассказала Нина, в мельчайших подробностях.

Он посмотрел на ладонь, вымазанную мелом. «Черт», - произнес он и уже хотел вытереть руку о серый габардин, но вытер о панель, окрашенную, скорее всего, в васильковый, чем в синий цвет, как раз в то месте, где стояла Лиза.

«Я ей устрою, - вначале зло подумал он, но тут же одернул себя. - Что? Не стрелять же ее, дуру. Она, точно, расскажет Нине. Жди бури. Надо было пройти мимо. Смотри какая». Мне непременно хотелось, чтоб последнее он произнес с неприкрытым восхищением.
 
Я представил эту сцену в темном подъезде, где пахло горящей спичкой, которую поднесли к бикфордову шнуру, Лизу, его над ней, как десятиэтажку над частным домиком, и скривился.

-Не нравится? – спросила Нина.

-Нет, почему? Нравится, - я хотел продолжить, что нравится, но не интересует, что мне безразлично ее приданое, что деньги для меня не важны, но почти на полуслове оборвал себя.