Седьмой день после реконфигурации

Лето в Петербурге — это не только белые ночи и разводные мосты. Это ещё и запах речной воды, смешанный с выхлопными газами, это когда в парадной на Лиговке пахнет кислыми щами и кошачьей мочой, а кондиционер работает только в «Перекрёстке» у метро. Июль давил влажностью, как будто кто-то сверху решил проверить город на промокаемость. Дождь шёл третий день подряд, не переставая, но и не усиливаясь — просто серая пелена, в которой тонули силуэты домов.



Андрей вышел из метро на «Площади Восстания» и автоматически поднял воротник куртки. Бесполезно. Вода уже нашла все щели. Он потоптался на месте, глядя на вечно спешащих людей — сегодня они были в новых телах. Вон тот парень в дорогом костюме, который судорожно мнёт в руках пластиковую карту, ещё вчера, возможно, был дворником. А женщина с тремя детьми, которая пытается удержать коляску на скользком асфальте, — неделю назад она работала начальником отдела в «Газпроме». Первое июля, первый день после реконфигурации. Самый сумасшедший день в месяце.



Он закурил. Сигаретный дым смешался с паром изо рта — летом такое бывает только в Питере. Докурил, кинул окурок в урну, но промахнулся. Не стал поднимать. Подошёл к серой пятиэтажке на восьмиугольном дворе-колодце. Здесь жила его клиентка. Точнее — жил муж её клиентки, но сейчас не об этом.



В парадной было темно даже днём. Лампочка перегорела ещё в мае, и жильцы играли в игру «кто первый сходит в «Ленсвет»». Пока никто не сходил. Андрей нащупал кнопку звонка — третий слева, с облупившейся надписью «Марченко». Нажал. Внутри дребезжала мелодия из какого-то старого телефона. Не открывали минуту, другую. Потом дверь щёлкнула, и голос в динамике спросил:



— Кто?



— Андрей Николаевич, регистратор устойчивых конфигураций. Ко мне записана Марина Викторовна на двенадцать.



— Занято у неё. Приходите завтра.



Голос принадлежал мужчине. Низкий, с хрипотцой, говорил так, будто каждое слово отдавало долгом.



— У меня подтверждение по системе «Радуга», — терпеливо сказал Андрей. — Приём оплачен и верифицирован. Если вы сейчас откроете, я не буду спрашивать, кто вы и почему отвечаете у чужой двери.



Пауза. Потом дверь лязгнула, пропуская его внутрь.



На третьем этаже, в конце длинного коридора с запахом варёной свёклы и старости, его встретил мужчина в майке-алкоголичке и трениках. Лет тридцать пять, лысеющий, с мешками под глазами. Он опирался плечом о косяк и смотрел на Андрея с весёлым презрением.



— Проходи, — кивнул он в глубь квартиры. — Маринка в комнате ревёт. Только ты ей не поможешь, регистратор.



— А вы, простите, кто? — Андрей снял кроссовки, хотя на полу лежал грязный половик. Правила вежливости, знаете ли.



— Муж. Олег. Точнее, пока ещё муж. Двадцать третьего июня у нас была годовщина. А после реконфигурации Маринка проснулась в теле какой-то старухи, а я — в своём, представляешь? И теперь она хочет зафиксировать брак.



Олег хохотнул. В его смехе не было ничего весёлого.



— А вы против? — спросил Андрей, проходя в комнату.



— Я? — Олег дёрнул плечом. — Я теперь могу менять свои идеи как хочу. Зачем мне фиксация?



Вот оно. Андрей внутренне вздохнул. Второй случай за неделю. Осознанные менялы раньше были редки — один на миллион. Но в последние три месяца их стало заметно больше. Словно кто-то открыл шлюз.



Марина сидела на продавленном диване, поджав ноги. Ей было около тридцати, но новое тело — с морщинами на шее и седыми волосами — добавляло лет двадцать. Она не плакала, просто сидела, уставившись в одну точку на обоях. Рядом, на журнальном столике, стояла початая бутылка дешёвого коньяка и два гранёных стакана.



— Андрей Николаевич? — спросила она глухо. — Извините за беспорядок. Олег, выйди.



Муж пожал плечами и исчез на кухне. Хлопнула дверца холодильника, звякнула бутылка.



— Рассказывайте, — сказал Андрей, садясь напротив. Он достал из сумки планшет — тот самый, с голограммной печатью «Радуга-сервис». Положил на колени.



— Мы заключили брак по идейному контракту два года назад. Тогда он ещё не умел… ну, менять себя. Обычный парень, работал водителем на «Яндекс.Такси». Я была дизайнером. У нас всё было нормально. Но месяца три назад он встретил какого-то типа в баре, и тот научил его «осознанной перенастройке». Сначала Олег просто баловался: неделю хотел быть художником, неделю — альпинистом. Потом стал менять свои чувства.



— Чувства — это тоже идеи, — кивнул Андрей. — Сложные, многоуровневые, но всё же.



— Да. Он сказал, что больше не уверен, любит ли меня. Что, может быть, захочет полюбить другую. Или вообще никого. А вчера, после реконфигурации, он проснулся в этом теле — прежнем, своём. А я — в этом. И Олег заявил, что хочет расторгнуть контракт.



Андрей помолчал, глядя на свои руки. Пальцы в въевшейся синей пыли — вчера он разбирал архив старых конфигураций в конторе. На мизинце — обручальное кольцо. Давно не снимал, хотя жена ушла три года назад.



— По закону, расторжение идейного контракта возможно только по обоюдному согласию или если одна из сторон докажет, что её идеи были изменены без её ведома. Ваш муж изменил свои идеи сам, добровольно. Значит, он имеет право передумать.



— А я? — Марина подняла на него глаза. Глаза были чёрные, почти без радужки — особенность этого тела. — Я так не могу. Я его люблю. Или… я думала, что люблю. Но после реконфигурации я не уверена. Может быть, это идеи старой женщины, в чьём теле я сейчас, мешают мне?



Андрей вздохнул. Именно этим занималась его работа — регистрация и проверка устойчивости идей. Люди могли договариваться, объединять свои желания, чтобы сохранить что-то важное от реконфигурации. Например, двое могли заключить контракт на «взаимную любовь» — и тогда при пересборке их чувства не менялись, пока оба этого хотели. Но если один переставал хотеть — механизм ломался.



— Есть способ, — сказал он негромко. — Жёсткая фиксация. Вы можете обратиться в суд по идейным спорам и потребовать заморозить его волю. То есть сделать так, чтобы Олег не мог менять свои идеи о вас в течение, скажем, года. Но это крайняя мера. И она работает, только если вы докажете, что он причиняет вам вред своими изменениями.



— Какой вред? Он бросил меня! — Марина схватила стакан, плеснула коньяку, выпила залпом.



— Эмоциональный вред, к сожалению, не считается. Нужен материальный, — Андрей поморщился. Он сам терпеть не мог эту бюрократию. — Например, если он использовал общие деньги на свои эксперименты. Или лишил вас работы. Или…



Из кухни донёсся крик Олега:



— Анька! Ты про деньги-то расскажи! Я тебе, между прочим, десять тысяч на платье давал! Каждый месяц!



— Видите? — прошептала Марина. — Он теперь даже имя моё путает. Специально.



— Или не специально, — сказал Андрей. — Осознанные менялы часто теряют связь с прошлыми версиями себя. Для него вы могли стать другой.



Он поднялся. Его планшет пискнул — напоминание о следующем клиенте через полчаса. На Васильевском острове.



— Давайте так, Марина Викторовна. Я соберу официальный запрос на проверку истории изменений вашего мужа. Посмотрю, насколько часто он перенастраивался, были ли критические сбои. А вы пока подумайте — действительно ли вам нужна фиксация? Или, может, проще отпустить?



— Вы бы отпустили? — спросила она тихо.



Андрей посмотрел на кольцо. Потом на пыльное окно, за которым моросил дождь.



— Я уже отпустил. Три года назад. Но я не осознанный меняла. Я просто обычный человек, который не смог договориться.



Он вышел в коридор, надел кроссовки. Олег стоял у двери, прислонившись к стене, и ковырял в зубах спичкой.



— Слышал, — сказал он. — Ты это, не тащи её в суд. Она девочка хорошая, но я правда больше не хочу. И я не виноват, что научился переключаться. Это как открыть глаза после сна. Ты же не будешь винить себя за то, что проснулся?



— А вы не боитесь, что однажды проснётесь и не сможете переключиться обратно? — спросил Андрей. — Что застрянете в идее, которая вас убьёт?



Олег замер. Улыбка сползла с его лица.



— Такого не бывает, — сказал он, но в голосе уже не было уверенности.



— Бывает. Я видел. — Андрей открыл дверь. — Два месяца назад в Пушкине парень переключился в идею «я — бог». И перестал есть, пить, спать. Через неделю его нашли трупом. Идея была прекрасна, но тело в ней не выжило.



Он вышел, не дожидаясь ответа.



На улице дождь усилился. Андрей поднял воротник и побрёл к станции метро. «Площадь Восстания» — «Маяковская» — пересадка. Вагон был забит людьми, которые всё ещё не привыкли к новым телам. Кто-то с удивлением рассматривал свои пальцы. Девушка на соседнем сиденье трогала лицо — оно было другим, чем вчера. Старик с бородой, который никак не мог согнуть ногу в новом колене. И все они делали вид, что это нормально. Что просыпаться в чужой шкуре первого числа — это просто такой календарь.



Мир идей, мать его. Платоновский мир, где настоящее — только мысли, а материя — дешёвая декорация, которую переставляют раз в месяц. И люди уже привыкли. Договариваются, объединяют идеи, создают «кластеры устойчивости» — семьи, фирмы, клубы по интересам, которые помогают пережить реконфигурацию. Но если появляется кто-то, кто может крутить свои идеи, как ручку радиоприёмника… он становится опасен. Не для других. Для самого себя.



Андрей вышел на «Василеостровской». Ветер с залива доносил запах водорослей и солярки. Он знал здесь каждый двор, каждую парадную. Работал в этом районе пять лет. Сейчас нужно было зайти в старый доходный дом на 7-й линии — там жил эксперт по осознанной перенастройке, некто Георгий Савельевич. О нем говорили, что он может не только менять идеи, но и «запоминать» их — возвращаться к старым версиям без потери контроля.



В парадной пахло кошками и дешёвым табаком. Андрей поднялся на третий этаж и позвонил в обитую дерматином дверь. Открыл сам Георгий Савельевич — высокий сутулый мужчина с длинными седыми волосами, одетый в выцветший халат. На вид — за шестьдесят, но кто знает, сколько ему на самом деле. При реконфигурации возраст может скакать.



— А, регистратор, — сказал он сипло. — Заходи. Чай будешь? Только без сахара, закончился.



— Буду, — кивнул Андрей. Он уже знал эту привычку — интеллигенты старой закалки всегда предлагают чай, даже если у них самих нет денег на заварку.



Квартира была заставлена книгами. Не электронными, не идейными слепками, а настоящими, бумажными, которые после каждой реконфигурации оставались на своих местах, потому что их материальные копии были слишком дешёвы, чтобы система их трогала. «Бумага — самый устойчивый носитель», — любил повторять Георгий Савельевич.



— Разговор у меня к вам, Георгий Савельевич, — начал Андрей, присаживаясь на скрипучий стул. — По поводу осознанных менял.



— О, опять? — старик усмехнулся, ставя на стол две чашки с мутной жидкостью. — Третий за месяц. Что на этот раз?



— Муж клиентки научился переключаться. Его научил кто-то в баре. Теперь он хочет разорвать идейный брак. Клиентка хочет фиксации.



— А ты что хочешь?



Андрей помолчал.



— Я хочу понять, как это работает. И можно ли это остановить. Не у конкретного Олега, а вообще. Потому что если каждый второй научится менять себя как перчатки, мир рухнет. Ни один контракт не устоит.



Георгий Савельевич отхлебнул чай, поморщился — слишком горячий.



— Мир не рухнет, Андрюша. Люди приспособятся. Например, можно заключать контракты не напрямую, а через посредников — «банки идей». Тогда даже если один из супругов поменяет своё желание, банк сохранит старую версию и будет её «транслировать» ему, пока контракт не истечёт. Это как принудительная терапия.



— Но это же насилие! — Андрей даже привстал. — Заставлять человека чувствовать то, чего он больше не хочет?



— А брак без реконфигурации — это не насилие? — старик поднял бровь. — Ты думаешь, в «обычном» мире люди не меняются? Просто там изменения медленные, ползучие. А здесь — резкие. Но суть та же. Либо ты договариваешься с другим человеком каждый день заново, либо вы оба врёте себе, что ничего не меняется.



— Так что, вы за осознанных менял? — спросил Андрей хмуро.



— Я за честность. — Георгий Савельевич поставил чашку. — Лично я научился управлять своими идеями десять лет назад. И знаешь, что я понял? Что большинство людей не хотят меняться не потому, что не умеют. А потому что боятся. Боятся потерять себя. Но что такое «себя»? Набор привычек, страхов, обязательств. Комок идей, который мы называем личностью.



— И вы предлагаете всем стать… вот такими? — Андрей кивнул на окно, за которым брели мокрые прохожие.



— Нет. Я предлагаю оставить выбор. Кто хочет меняться — пусть меняется. Кто хочет стабильности — пусть ищет другого такого же. Или пусть придумывает новые способы фиксации.



Андрей допил чай. Горький, без сахара. Встал.



— Спасибо за разговор. Я подумаю.



— Ты это, — окликнул его старик уже в дверях. — Передай своей Марине, что если она решится на жёсткую фиксацию — пусть идёт к нотариусу Семёнову на Малом проспекте. Он делает «слепые» контракты. Муж даже не узнает, что его чувства искусственно поддерживаются. Но это дорого. И неэтично.



— Спасибо, — повторил Андрей и вышел.



Дождь кончился. Серая пелена разорвалась, и на город упал жёлтый предзакатный свет. Белая ночь, конечно, но июльским вечером небо всё равно темнеет к часу ночи. Андрей пошёл к метро, но на полпути остановился. Достал телефон. На экране — три пропущенных от Марины. И сообщение: «Олег ушёл. Сказал, что будет жить у подруги. У какой — не сказал. Я одна». Дальше смайлик слёз.



«Что делать?» — написал Андрей.



Не ответила.



Он зашёл в «Вкусно — и точка» на углу, взял кофе и холодный бургер. Съел машинально, даже не почувствовав вкуса. Смотрел на людей. Семья за соседним столом: муж, жена и двое детей. Они ели молча. Но Андрей заметил, что жена периодически касалась руки мужа, а он убирал руку. И так несколько раз. Тоже, наверное, пережили реконфигурацию. Кто-то из них проснулся не с тем, с кем засыпал. Или в другом теле. Или с другими желаниями.



В мире, где реальны только идеи, любовь — тоже идея. Самая хрупкая. Потому что для неё нужно хотя бы два человека, которые одновременно хотят одного и того же. А в этом месяце — хотят. А в следующем — уже нет.



Андрей допил кофе, выбросил стаканчик и пошёл обратно к Марине.



Дверь ей открыла соседка — тучная женщина в халате.



— А Маринка уехала, — сказала она. — Собрала сумку и уехала на вокзал. Сказала, что едет к матери в Выборг.



— А Олег?



— А этот… — соседка неодобрительно покачала головой. — Этот ещё днём ушёл. С какой-то девицей. Весёлые такие, с бутылкой.



Андрей кивнул. Вышел на улицу и долго стоял у подъезда, глядя на мокрый асфальт. Потом закурил. Сигарета промокла, не зажигалась. Он выбросил её и пошёл домой — в коммуналку на улице Восстания, где его ждала пустая комната с продавленным диваном и вечно капающим краном.



Дома он сел за стол, достал планшет и начал писать отчёт по делу Марины. Написал: «Конфликт идейных контрактов в связи с осознанной перенастройкой одного из участников. Рекомендую клиентке: либо принять изменение супруга и расторгнуть контракт на взаимных условиях, либо обратиться в суд за фиксацией. Во втором случае высок риск эмоциональных потерь для обеих сторон». Сохранил. Отправил.



Потом достал из ящика стола старое фото — он и Алина, его бывшая жена. Снимок сделан три года назад, за месяц до того, как она сказала: «Я больше не хочу быть с тобой. Не потому, что ты плохой. Просто мои идеи изменились». Он тогда кричал, требовал объяснений. Алина просто пожала плечами: «Мы живём в мире идей. Разве ты не знал, что это ненадёжно?».



Знал. Но всё равно надеялся.



Андрей убрал фото. Посмотрел в окно — за ним уже темнело, хотя был всего двенадцатый час ночи. Белые ночи кончаются в конце июля. Скоро город погрузится в нормальную тьму.



Он лёг на диван, закрыл глаза. Вспомнил слова Георгия Савельевича: «Большинство людей не хотят меняться не потому, что не умеют. А потому что боятся». Может, он сам из тех, кто боится? Может, он мог бы научиться менять свои идеи — перестать помнить Алину, перестать жалеть о прошлом, перестать сомневаться? Тогда бы он стал осознанным менялой. Свободным. Или рабом собственных капризов?



Неизвестно.



Возможно, завтра придёт новый клиент. Или Марина вернётся из Выборга и решит судиться. Или Олег одумается и попросит «откатить» свои изменения — если тот, кто его научил, знает, как это делается. А может, всё это не важно. Потому что через три недели — новая реконфигурация. И Андрей проснётся в другом теле, в другой квартире, с другой профессией. И, может, даже с другим именем.



Но одно останется неизменным: чувство, что он что-то упустил. Что-то очень важное, что нельзя зафиксировать никаким контрактом.



Он уснул под мерный стук капели из крана.



А в соседней комнате кто-то включил радио на полную громкость. Передавали прогноз погоды на завтра: «Дожди, местами сильные. Ветер юго-западный, порывы до двенадцати метров в секунду. Температура воздуха плюс четырнадцать». Потом заиграла музыка. Старая, советская, про любовь.



Андрей улыбнулся во сне. Или не улыбнулся. В мире идей даже это — не точно.



Три дня Андрей не брал трубку. Не потому, что не мог — просто не хотел. В коммуналке пахло чужой жареной картошкой и своим одиночеством. Он перебирал старые дела, пил растворимый кофе, смотрел в окно на мокрые крыши. Дождь то начинался, то заканчивался, будто не мог решить, стоит ли ему вообще быть.

На четвёртый день позвонила Марина.

— Андрей Николаевич, извините, что беспокою. Я в Петербурге. Можно встретиться?

Голос у неё был другой. Не тот, затравленный, который он слышал в комнате с коньяком. Спокойный, почти безразличный. Андрей согласился. Назначили встречу в «Кофе Хаузе» на Невском, у Гостиного двора.

Он пришёл пораньше, сел у окна, заказал американо. За стеклом текла обычная питерская жизнь: люди в новых телах спешили по делам, кто-то улыбался, кто-то плакал прямо на ходу. Первая неделя после реконфигурации — самая нервная. Потом привыкают. К середине месяца почти все уже знают, кем они стали, и начинают строить планы до следующего первого числа.

Марина вошла ровно в четыре. Она сменила одежду — теперь на ней было простое чёрное платье, не по погоде лёгкое, но ей, кажется, было всё равно. Андрей заметил, что она даже не смотрит в окно на витрины, не оценивает себя в новом теле. Просто села напротив, положила сумку на колени.

— Я решила, — сказала она. — Фиксации не будет.

— Почему? — спросил Андрей. Он ждал этого, но всё равно хотел услышать причину.

— Потому что я съездила в Выборг. Поговорила с матерью. Она старая, она помнит ещё времена, когда реконфигураций не было. Знаете, что она мне сказала? «Дочка, раньше люди тоже менялись. Просто им нужно было для этого умирать. А вы живёте и меняетесь. Это подарок, а не проклятие».

Марина замолчала. Бариста принёс ей чай, она отпила, поморщилась — слишком горячий.

— Я поняла, что не хочу насильно удерживать Олега. Даже если суд разрешит. Потому что тогда я буду помнить, что он меня не любит, а он будет делать вид, что любит. Это хуже, чем когда он просто ушёл.

— А как же ваши чувства? — спросил Андрей. — Вы говорили, что любите его.

— Любила. — Она поправила прядь седых волос. — Или думала, что люблю. Но сейчас, в этом теле, я чувствую иначе. Может быть, дело в теле. Может быть, идея любви привязана не только к сознанию, но и к биохимии. Я не знаю. Я просто больше не хочу страдать.

Он кивнул. Это было честно. И грустно.

— А Олег? Вы его видели?

— Видела. Он живёт с той девушкой, которую нашёл в баре. Она тоже осознанная меняла. Они вместе переключаются, меняют друг друга как карты. Знаете, я зашла к ним — они меня даже не узнали сначала. Потом Олег вспомнил, но смотрел так, будто я случайная знакомая. Спросил: «Ты как здесь?». Я сказала: «За вещами». Он кивнул и ушёл в другую комнату.

Марина допила чай.

— Я забрала свои книги, документы, фотографии. Материальное, конечно, временно, но бумага хотя бы не врёт.

Они вышли из кофейни вместе. Невский блестел после дождя, троллейбусы шуршали шинами. Андрей проводил Марину до метро — она сказала, что снимает комнату на Петроградской, будет работать удалённо дизайнером. До следующей реконфигурации.

— А вы? — спросила она уже у эскалатора. — Вы так и будете регистрировать чужие распады?

— Пока да, — ответил Андрей. — Кто-то же должен.

Она улыбнулась. Впервые за всё время. И уехала.

Андрей постоял у входа в метро, глядя на бегущие огни бегущей строки с прогнозом погоды. Потом полез в телефон. Нашёл номер — Георгий Савельевич. Нажал вызов.

— Слушаю, — раздался знакомый сиплый голос.

— Это Андрей. Можно к вам зайти? Не по работе. Просто поговорить.

Пауза.

— Заходи. Чайник уже вскипятил, сахар, тьфу-тьфу, появился.

Он снова шёл на Васильевский, но теперь не спешил. Завернул в «Пятёрочку» у станции, купил пачку печенья — «Юбилейное», как в детстве. Парадная пахла уже не кошками, а свежей краской — кто-то побелил стены. Лампочка над дверью горела. Мелочь, а приятно.

Георгий Савельевич открыл сразу, будто стоял у двери. Был он в том же халате, но причёсанный. На столе — чайник, две кружки, блюдце с вареньем. Андрей положил печенье.

— Спасибо, — сказал старик. — Садись. Рассказывай.

— Марина отказалась от фиксации, — начал Андрей. — Решила не держать.

— Умная женщина. — Георгий разлил чай. — Редкость в наше время. Многие хватаются за соломинку, а соломинка эта — чужая воля, замороженная чужими правилами. Долго ли она продержится без сахара?

— Что вы имеете в виду?

— А то, что фиксация без согласия — это сахар в чае. Вроде сладко, а потом зубы болят. Она права, что отпустила. Теперь у неё есть шанс найти кого-то, кто захочет делить с ней одну идею добровольно.

Андрей отломил печенье, макнул в чай.

— А вы, Георгий Савельевич, почему не ищете никого? Десять лет осознанно живёте — и один?

Старик усмехнулся.

— А я ищу, Андрюша. Я ищу человека, который сможет меняться вместе со мной. Не синхронно — это невозможно. А так, чтобы принимать мои изменения как данность. Чтобы не боялся, когда я просыпаюсь с новой профессией или новыми желаниями. Таких мало. Очень мало.

— Потому что большинство хочет стабильности?

— Потому что большинство хочет иллюзию стабильности. Им не нужна правда, им нужен уют. А уют — это когда всё предсказуемо. Когда муж каждый день приходит с работы, дети ходят в одну школу, а ты знаешь, что через год у тебя будут те же морщины и те же привычки.

Он помолчал, отхлебнул чай.

— Но мир устроен иначе. Даже без реконфигураций. Просто мы притворяемся, что не замечаем.

Андрей смотрел на свои руки. Кольцо снял сегодня утром. Положил в коробку из-под часов. Не выбросил — рука не поднялась, но больше не носил.

— А можно научиться управлять идеями, если ты обычный человек? — спросил он. — Не осознанный меняла, а так… постепенно?

Георгий Савельевич посмотрел на него внимательно.

— Можно. Но это больно. Как учиться ходить заново. Надо научиться сомневаться в каждой своей мысли. Спрашивать себя: «А правда ли я так хочу? А не чужое ли это желание? А могу ли я хотеть иначе?». А потом — попробовать. Мысленно переключиться. Представить, что ты не Андрей, который сидит в этой комнате, а Андрей, который полетел на Камчатку. Или Андрей, который влюбился в другую. Или Андрей, который не любит кофе.

— И что будет?

— Сначала ничего. Потом почувствуешь зуд в затылке. Как будто кто-то переставляет кубики в голове. Это идеи начинают шевелиться. Главное — не испугаться. И не зацикливаться на одной. А то можно застрять.

Андрей вспомнил парня из Пушкина, который застрял в идее «я — бог».

— А вы покажете? — спросил он. — Как это делается?

Старик вздохнул. Долго молчал. Потом встал, подошёл к окну, распахнул его. В комнату ворвался влажный ветер с залива, запахло солью и свободой.

— Закрой глаза, — сказал Георгий Савельевич. — И представь, что твоя идея «я — регистратор» — это просто одежда. Ты можешь её снять. Не насовсем, а на минуту. Представь, что ты — никто. Пустота. Чистый лист. Страшно?

— Немного.

— Правильно. Страх — это тоже идея. Сними и его.

Андрей закрыл глаза. В голове шумело. Какое-то время он просто сидел, пытаясь не думать ни о чём. Потом почувствовал — тепло разлилось от затылка к вискам. Будто кто-то полил его голову тёплым маслом. Стало легко. Слишком легко. Он вдруг понял, что не помнит, как его зовут. Не помнит, где работает. Не помнит, зачем пришёл.

— Открывай, — сказал голос из реальности.

Андрей открыл глаза. Мир был тот же: книга на столе, чашка в руке, старик напротив. Но ощущение — другое. Как будто он смотрит на всё в первый раз.

— Верни себя обратно, — спокойно сказал Георгий. — Медленно. Собери по кусочкам. Ты — Андрей. Ты — регистратор. Ты — пришёл за советом.

Он собрал. Сначала имя, потом профессию, потом причину визита. Голова болела, но это была приятная боль — как после хорошей тренировки.

— Получилось? — спросил старик.

— Кажется, да, — ответил Андрей. — Я… я смог.

— Только первый шаг. Ты теперь знаешь, как это ощущается. Дальше — практика. Но помни: у всего есть цена. Каждое переключение отнимает часть памяти. Не много, но если переключаться каждый час, сотрёшь себя. Поэтому осознанные менялы редко живут дольше сорока лет. Их личность истирается.

— Олег тоже сотрётся?

— Олег уже начал. Ты видел его глаза? Пустые. Он скоро забудет, зачем ему вообще нужна была Марина. Потом забудет, кто он. Потом перестанет хотеть жить.

Андрей допил чай. Печенье кончилось.

— И вы тоже?

— Я, Андрюша, уже на финишной прямой. — Георгий Савельевич улыбнулся грустно. — Мне семьдесят семь лет по паспорту. А по количеству прожитых «я» — под двести. Я помню свою первую любовь, но не помню, как её звали. Я помню, что был врачом, но не помню, как лечить. Я помню, что где-то у меня есть сын, но не помню его лица. Это плата. Я заплатил.

Он встал, прошёлся по комнате.

— Но я не жалею. Потому что я видел столько миров, сколько не снилось ни одному обычному человеку. Я был крестьянином и королём. Я был мужчиной и женщиной. Я был добрым и злым. И всё это — я. Просто разные версии.

Андрей тоже встал. Протянул руку. Старик пожал её — ладонь была сухая, тёплая, живая.

— Спасибо за науку, — сказал Андрей. — Я подумаю.

— Думай, — кивнул Георгий. — Но не слишком долго. Время, знаешь ли, оно тоже идея. Очень хитрая.

Он вышел на улицу. Дождь кончился окончательно. Небо прояснилось, и в прорывах между тучами виднелось что-то синее — то ли небо, то ли канал Грибоедова отражало свет. Андрей постоял на крыльце, глубоко вздохнул. И решил — не сейчас. Рано. Ещё есть дела.

Он вернулся в контору — маленький офис на Малой Садовой, где стояли три стола, облезлые кресла и огромный принтер для печати идейных контрактов. Секретарши Лены не было — ушла в отпуск, точнее, её личность пересобралась в другую профессию, и теперь вместо неё пришёл новый сотрудник, худой парень в очках по имени Костя.

— Андрей Николаевич, вам письмо, — сказал Костя, протягивая запечатанный конверт. Бумажный. Редкость.

Андрей вскрыл. Внутри — короткая записка без подписи: «Приходите в среду в 19:00 на крышу дома на Литейном, 54. С собой не берите ничего. Это важно».

Почерк был незнакомый. Но конверт имел голограмму «Радуги» — защиту от подделки. Значит, кто-то из системы.

— Кто принёс? — спросил Андрей.

— Девушка, — пожал плечами Костя. — Молодая, рыжая. Сказала: «Передайте лично в руки». И ушла.

Среда была завтра. Андрей положил конверт в карман и сел за разбор бумаг.

Ночь прошла беспокойно. Снилась Алина — она стояла на набережной, в белом платье, и махала рукой, но Андрей не мог подойти, потому что ноги приросли к асфальту. Проснулся в холодном поту. За окном коммуналки уже светало — петербургское утро, серое и мокрое.

На работу он пришёл за час до открытия. Выпил кофе, проверил почту. Новых клиентов не было — сезон затишья. Люди переживали первую неделю после реконфигурации и редко обращались к регистраторам раньше середины месяца. Андрей досидел до обеда, а в шесть — собрался.

На Литейный шёл пешком. Мимо Владимирского собора, мимо цирка, мимо дома, где когда-то жил Блок. Город молчал. Временами казалось, что он один на всей улице, но нет — изредка проходили люди, каждый в своём новом теле, каждый со своей новой идеей.

Дом 54 оказался сталинской высоткой с облупленной лепниной. Андрей нашёл дверь в подъезд — она была открыта. Поднялся на лифте, потом по лестнице на технический этаж, оттуда на крышу.

На крыше его ждали трое. Девушка с рыжими волосами — та самая, которая передала письмо. Парень лет двадцати в чёрной толстовке. И женщина лет сорока в строгом костюме, от которой пахло дорогими духами и властью.

— Андрей Николаевич, — сказала женщина. — Спасибо, что пришли. Меня зовут Раиса Михайловна, я куратор северо-западного кластера «Радуги». Это мои коллеги — Сергей и Вика.

— А я простой регистратор, — ответил Андрей. — Зачем я вам?

Раиса Михайловна посмотрела на него долгим взглядом.

— Вы видели, с кем общались на этой неделе. С Мариной и Олегом. С Георгием Савельевичем. Вы узнали о существовании осознанных менял не понаслышке. И вы прошли первый сеанс обучения у Георгия.

— Откуда вы знаете?

— Мы знаем всё, что касается изменения идей в этом городе. «Радуга» — это не просто контора регистрации. Это система мониторинга. Мы отслеживаем каждого, кто начинает менять себя сознательно.

— И что, арестуете меня? — спросил Андрей без страха.

— Нет. — Женщина усмехнулась. — Мы предлагаем работу. Вы нам нужны, Андрей Николаевич. Как человек, который понимает и обычных людей, и менял. У нас есть вакансия — полевой оператор. Заниматься сложными случаями. Тех, где обычная регистрация не помогает.

— А если откажусь?

Раиса Михайловна пожала плечами.

— Тогда вы останетесь регистратором. Георгий обучит вас дальше или не обучит — его дело. Но учтите: осознанные менялы, которые действуют в одиночку, часто кончают плохо. Мы предлагаем защиту. И смысл.

Андрей отошёл к краю крыши. Посмотрел вниз — Литейный проспект, машины, огни. Вдалеке — Петропавловский собор, шпиль уходит в серое небо.

— А можно подумать?

— До конца месяца, — ответила Раиса Михайловна. — Первого числа новая реконфигурация. Если вы согласитесь, мы зафиксируем вашу должность — она перейдёт и в новое тело, и в новую личность. Если нет — вы как жили, так и будете жить.

Она протянула визитку. Только имя и телефон.

— Позвоните.

Троица ушла. Андрей остался один на крыше. Ветер дул с Невы, холодный, уже не летний — как будто август решил прийти пораньше. Он достал сигарету, закурил. Дым уносило в сторону Финского залива.

Мысли были разные. О Марине, которая отпустила. Об Олеге, который скоро сотрётся. О Георгии Савельевиче, который платит памятью за свободу. Об Алине, которая ушла, потому что не захотела меняться вместе с ним.

И о себе.

Андрей докурил, затушил о перила. Посмотрел на визитку. «Радуга. Оперативный отдел. Раиса Михайловна».

Положил в карман.

— Подумаю, — сказал он ветру. Ветер не ответил.

Андрей спустился с крыши, вышел на Литейный. Зашагал домой. Но не в коммуналку, а к метро — решил съездить на Васильевский ещё раз. Сказать Георгию Савельевичу спасибо, что ли. Или просто посмотреть на него — на человека, который заплатил почти всем, но остался собой.

Дверь не открыли ни через минуту, ни через пять. Андрей позвонил соседке.

— А Георгий Савельевич-то? — спросила она, утирая тряпкой руки. — Уехал он. С утра собрал чемодан, сказал: «Надоело, поеду к морю». Куда — не сказал. Может, в Крым, может, в Геленджик. А вы как его?

— Я… так, — ответил Андрей. — Передать ничего не просил?

— Просил. Сказал: «Если придёт Андрей, скажите ему — не бойся меняться. Страх — это единственная идея, которая не стоит того, чтобы её хранить».

Андрей постоял у закрытой двери. Потом развернулся и ушёл.

Шёл по набережной до самого Дворцового моста. Небо темнело, хотя было всего десять вечера. Белые ночи уходили, как уходят все иллюзии. Он смотрел на воду, на отражение огней, на редкие облака. И вдруг понял, что готов.

Достал телефон. Набрал номер с визитки.

— Раиса Михайловна? Это Андрей. Я согласен.

— Хорошо, — ответил спокойный голос. — Завтра в десять утра в нашем офисе на Петроградке. Ждём.

Он убрал телефон. В кармане лежала коробка из-под часов — там, где теперь хранилось обручальное кольцо. Андрей вынул его, подержал на ладони. Маленькое, золотое, тёплое от тела. Память о том, кем он был. Или думал, что был.

— Прощай, — сказал он тихо.

И разжал пальцы над Невой. Кольцо упало в воду, блеснуло в последний раз и исчезло. Течение быстро унесло его в сторону залива. Андрей смотрел, как расходятся круги. Потом повернулся и пошёл.

Домой. Спать. Завтра начинается новая жизнь. Необязательно лучшая. Но другая.

А через три недели — новая реконфигурация. И кто знает, в каком теле проснётся Андрей. С какими идеями. С какими страхами. Но теперь у него была одна привилегия, которой не было у большинства: он знал, что может их менять. Не бояться. Платить. И идти дальше.

— Главное, — вспомнились слова Георгия, — не забывать, зачем ты это делаешь.

А делал он это, чтобы перестать быть регистратором чужих распадов. И стать кем-то, кто не просто смотрит, как люди теряют себя, а пытается им помочь. Хотя бы некоторым.

И это была не самая плохая идея.

Он зашёл в свою коммуналку, прошёл мимо соседки, которая что-то жарила на общей кухне, закрыл дверь в комнату. Сел на диван. На столе лежал планшет с неотправленным отчётом по Марине. Андрей открыл его, дописал: «Дело закрыто. Клиентка приняла решение. Осознанный меняла удалился. Регистратор переведён в другой отдел».

Сохранил. Отправил.

Погасил свет.

В окно стучал дождь. Тот самый, питерский, бесконечный. Но Андрею показалось, что стучит он как-то иначе — не тоскливо, а спокойно. Будто сам город говорил: «Всё правильно. Иди».

Он уснул.

А наутро встал раньше будильника. Умылся, побрился (в новом теле — пригодится привычка), надел чистую рубашку и вышел навстречу новому дню.

На улице было пасмурно, но дождь кончился. И в разрывах туч Андрей увидел кусочек настоящего, живого неба — синего, как бывает только в Питере после затяжного ненастья.

— А неплохо, — сказал он вслух. — Жить — неплохо.

И зашагал к метро.



-------------------------

Понравилось? Все мои рассказы, повести и целые вселенные — на Автор.Тудей. Заходите, там ещё много историй.  Ссылка в моем профиле на „Проза.ру“

Буду рад услышать ваше мнение о данном произведении — в комментариях или в личных сообщениях.

-------------------------