Крысы

Крысы
(Зарисовка из жизни крыс)

Сперва была бумага — серая, как небо в ноябре, плотная, с водяными знаками. Крыс нёс её в папке, прижимая к груди. Он шёл по коридору Уважаемого Управления. Лампы дневного света гудели, а ковёр проваливался под лапами. Другие крысы кланялись — Крыс кивал. Бумагу он нёс Крысе.

Крыса ждала в приёмной: сидела в кресле, сверяла контракты, сумочка стояла на коленях.
Взяла бумагу, обнюхала, пробежала глазами. Убрала в сумочку. Защелкнула замок.

— Чисто?
— Чисто.
— Домой?
— Домой.

Машина ждала у подъезда. За рулём сидел Крысёнок — белозубый, гладкошёрстный, костюм на нём сидел лучше, чем сам. Открыл дверцу, Крыс сел.

Крысёнок не трогался. Одна рука на руле, вторая — на ключах. Он пощупал их, замер и пощупал ещё раз.

— Что? — спросил Крыс.

Крысёнок выдохнул. Ключи звякнули, как браслеты.

— А если всё-таки придут?

Крысёнок вырулил на проспект. Крыс молчал, Крысёнок тоже, только пальцы на руле сжались крепче.

На насыпном холме стоял особняк, а прямо под ним — свалка, та самая, с которой они начинали. Засыпали, залили бетоном, разбили сад. В саду росли персики — сладкие, в соку. Корни уходили в гнилое, в ржавое, в то, что ещё дышало и ворочалось под бетоном. Крыс знал это.

Машина въехала в ворота. Слуги выстроились у крыльца — старые крысы, многих из которых Крыс помнил ещё по свалке. Вон тот, с рваным ухом, — раньше дрался за отбросы, теперь подаёт ужин. Вон та, с проплешиной, — торговала своим Даром, теперь разливает чай. На лапах белые перчатки, под которыми — шрамы от той жизни.

Крысёнок вышел первым, бросил ключи слуге с рваным ухом, тот поймал на лету.
— В гараж, — приказал Крысёнок. И уже тише, отцу: — Идём, пап.

Стол был накрыт: скатерть белая, приборы серебряные, ужин из трёх блюд. Подавали в тишине.
Крыс ел тщательно, салфетка лежала на коленях. Потом вытер сытый рот.

Сестра — тощая, как чертёж, в очках, за стёклами которых прятались два близоруких, лишённых выражения глаза. Зашла, поставила портфель на стол, раскрыла, достала бумаги. Белые к белым, серые в Управление на подпись, желтые в архив.

— Сальдо?
— Сходится. Прачечная — в плюсе, рынок — в плюсе, особняки — в плюсе. Ты — в минусе.

Крыс кивнул. — Хорошо быть нищим. Никто не ограбит.

Сестра собрала бумаги, защелкнула портфель и протянула руку к папке — пальцы дрогнули, замерли над столом. Она посмотрела на свою руку.

— У всех руки дрожат. У всех.
Кроме Крысы.

Встала и вышла.

В дверях столкнулась с Тёткой — тушей, втиснутой в деловой костюм. За ней, в проёме, темнел фургон, бронированный, приземистый, набитый мешками. Мешки были грязные, в бурых подтёках.

Слуга принёс чай и вазочку с печеньем. Тётка макнула печенье в чай — коричневая жижа впиталась в пористую мякоть, — откусила, крошки упали на скатерть.

— Как прачечная? — спросил Крыс.
— Стирает. Отбеливает. Сушит. Доход — сверху.

Замолчала, втянула воздух с присвистом. По лбу покатилась капля — медленная, жирная. Вытерлась платком.

— Тётка, — сказал Крыс. — Ты бы к врачу.

— Я была. Врач сказал — нервы. Дышать, говорит, надо глубже. А я не могу. Вдохну — и как будто стенка.

— Какие нервы? У тебя всё есть.

— Когда не было — спала. Теперь — есть. Не сплю. Отнимут? Найдут? Откроют? А там.

— Не откроют. Бумаги чистые.
— Бумаги чистые, а я мокрая.

Пошла к выходу, у двери обернулась:

— Я ещё три мешка привезла. Скажи Крысёнку, пусть завтра заедет.
Крыс кивнул: теперь это дело Крысёнка.

— А помнишь? — голос жены из дверного проёма. — Как мы начинали.

Крыса. Всё та же.

Крыс помнил, как пахло. Тогда у него еще были руки без когтей. Но чтобы стать своим, пришлось измениться.

— Не помню.
— И я не помню.

Утро. Управление. Большой кабинет, дубовый стол, белый флаг, портрет. Секретарша принесла бумаги — пахнуло пудрой и потом. Крыс подписал, как всегда.

Столичные вошли без очереди, без доклада, без бумаг — серые, крупные, с холодными глазами. С ними две молодые крысы с зелёными папками. Сели, раскрыли. Один не сел — прошёл к окну, принюхался. Крыс замер.

— Доходы?
— Зарплата. Скромная.
— Имущество?
— Нет.

Столичный постучал ногтем по обложке — раз, другой.

— Совсем ничего?
— Ничего.
— Счета?
— Нет.

Листали, нюхали, сверяли. Всё сходилось.

Самый крупный задержался, дождался, пока остальные выйдут, и постучал по столу — тук, тук.

— Слушай, — тихо, наклонившись. — Я всё понимаю. У самого так же.

Крыс кивнул. Столичный вышел. Крыс медленно разжал пальцы — на коленях остались тёмные следы от ногтей.
Хорошо, что столичные не смотрят на колени. Они смотрят в бумаги.

Вечер. Зимний сад, послушно пахнущие цветы. Перед Крысом — корка, чёрствая, с плесенью. Традиция. Он отгрыз плесень, выплюнул, остальное съел.

Молодая крыса — мелкая, юркая, новый помёт, ещё пахнущая молоком, — застыла, уставилась на корку, на деда, на процесс жевания.

— Деда, а зачем ты это ешь?
— Напоминание.
— О чём?
— О том, что было. До.

Подошла. Носик, влажный и розовый, дёрнулся, втягивая воздух. Сморщилась, отшатнулась.

— Фу. Плесенью пахнет.
— Плесень я уже отгрыз.
— Всё равно фу.
— Ну, надеюсь, ты и не поймёшь.

Крыс посмотрел на неё. Молодая, шёрстка чистая, зубки ровные. Она родилась здесь, в особняке, на холме. Она не знала, что под холмом, и не узнает.

— Деда, — сказала она. — А правда, что ты раньше человеком был?

Крыс дожевал, вытер рот, отложил корку.

— Нет, — сказал он. — Я всегда был крысой.

И это была правда.