Футурократия. Глава 4

Глава 3: http://proza.ru/2026/06/19/877

Глава 4. Психопатократия как универсальная проблема

В первой главе я обещал вернуться к вопросу: а что с другими формами правления, кроме западной «демократии»? Если в ней работает медиадиктатура и психопатократия — может, у соседей по карте лучше? Может, автократы, монархи, теократы как-то избежали той болезни, которую мы разобрали в трёх предыдущих главах?

Не избежали.

И сразу — то, что важно сказать до всего остального. Этот тип людей выигрывает не только в политике. Он выигрывает везде, где концентрируются власть, деньги и статус: в советах директоров крупнейших корпораций, в банках, в инвестиционных фондах. И это не фигура речи: исследования стабильно показывают, что среди руководителей высшего звена доля людей с выраженными психопатическими чертами в разы выше, чем в среднем по населению, а в рейтингах профессий по психопатии гендиректор корпорации регулярно оказывается на первом месте.

Отбор наверх одинаков и в государстве, и в корпорации, и в любой структуре, где концентрируются власть и большие деньги. Так что речь в этой главе не про «плохие страны» и «хороших нас». Речь про любую вершину, куда стекаются власть и ресурсы.

В этой главе я покажу три вещи. Первая: всеми существующими системами правит один и тот же тип, различаются они методами, а не целью. Вторая: мир сегодня многополярен, разрушительного оружия очень много, а с этим типом нельзя договориться — потому что он не держит слово. И третья, самая неудобная: из этих двух фактов вытекает развилка, на которой человечество стоит прямо сейчас. И одна из двух дверей ведёт туда, где нас может не остаться.

Но выход есть. Дойдём и до него.

Маленькое определение

Сначала одно практическое уточнение — оно сэкономит нам много путаницы.

Под монархией в этой главе я понимаю любой режим, где власть передаётся по наследству без конкурентных выборов. Формальная корона не важна. Важно устройство передачи.

В таком определении монархии — не только Саудовская Аравия, Иордания, Британия и Бахрейн. Но и КНДР (три поколения одной семьи), Сирия (Хафез Асад передал власть сыну Башару — пока эта династия не рухнула в 2024-м), Азербайджан (Гейдар Алиев ; сын Ильхам), Туркменистан (отец ; сын в 2022), Сингапур (Ли Куан Ю ; сын Ли Сянь Лун), Камбоджа (Хун Сен ; сын Хун Манет в 2023). Все формально — республики. Фактически — наследственные монархии.

И это уже первый кирпичик в общий диагноз: если в формально-демократической стране выборы исправно дают сына предыдущего правителя — у тебя монархия. Просто стесняющаяся себя. ;

Автократия — медиадиктатура без маски

Возьмём классическую автократию. Разные страны, разная стилистика — но устроены принципиально одинаково. И вот что бросается в глаза после разбора западной демократии: это та же медиадиктатура, только без маски.

В демократии три контура — деньги, СМИ, спецслужбы — работают эмерджентно, через рекламную экономику и алгоритмы. Никто не садится планировать «как контролировать страну», получается само. В автократии те же три контура работают явно — прямой собственностью и прямыми указаниями. Результат тот же, просто дешевле на маскировке.

Фильтр кандидатов. В демократии он финансовый: нет денег — не прошёл праймериз. В автократии — прямой: «нет подходящего кандидата — нет регистрации». Где-то ключевых кандидатов перед выборами арестовывают и дают сроки. Где-то главного кандидата оппозиции отстраняют судом, а сменщика вынуждают уехать после объявленной властями «победы». Где-то лидера оппозиции приговаривают к сроку и пожизненному запрету на политику за резкое слово в адрес чиновников. В демократии хорошего человека отсеивает невозможность собрать миллиард. В автократии — приговор. Результат идентичен: на бюллетене только «свои».

И вот тут — важная оговорка, которую нужно сказать прямо.

Один из самых масштабных и показательных случаев всего, что описано в этой книге, я сознательно не разбираю по имени — у меня есть личные основания, связанные с безопасностью близких. Но не обманывайся этим умолчанием. Всё, что описано в этой книге — фильтр кандидатов, контроль СМИ, цена удержания власти, размен будущего, неспособность держать слово, — касается всех стран без исключения. В том числе той, которую я не называю. Просто подставь её сам — механизм там работает ровно так же. ;) А то, что её приходится не называть, — это и есть самый короткий диагноз из всех в книге.

СМИ. В автократии не нужны алгоритмы — основные каналы под прямым контролем, редактору просто звонят. И главный инструмент тут один: автократ держит власть через разделение общества и контроль над картиной мира. Внешний враг, объясняющий все беды; внутренний враг, на котором канализируется злость большинства; постоянная мобилизация против угрозы. Это те же эволюционные крючки из гл. 2 — только разогнанные не алгоритмом, а прямой редакционной политикой.

Спецслужбы. В демократии они держат рычаги на политиках. В автократии — это главный инструмент удержания власти, напрямую подчинённый первому лицу. Та же медиадиктатура — но в обнажённой форме.

Разница — в методах, не в цели

И вот ключевая мысль, без которой эту главу можно прочитать неправильно.

У всех элит — хоть в «развитой демократии», хоть в автократии — цель одна: удержаться и накопить ресурс. Различаются они не целью, а методом. А метод зависит от одной вещи: насколько ты успел зацементировать власть институтами.

Где капитализм старый, элиты устоялись столетия назад — там правят «чисто»: через институты, суды, медиа, «правила». Грубость не нужна, всё работает само. А где капитализм молодой и власть ещё не зацементирована институтами — там приходится действовать грубее: авторитарно, олигархически, в ручном режиме. Ровно так, как сами старые элиты действовали на своём раннем этапе, пока не обросли «приличными» механизмами.

То есть это не два разных мира — цивилизованный и варварский. Это одна и та же машина на разных стадиях взросления. И тот, кто сегодня показывает пальцем на «дикую автократию», сто-двести лет назад выглядел точно так же.

И ещё одна асимметрия, без которой картина неполна. То, какой режим заклеймят «дикой диктатурой», а какой назовут «сложным партнёром», зависит не столько от того, что он творит дома, сколько от того, в чьём он фарватере. Идущий против западных центров получает полный набор: санкции, разоблачения, ярлык изгоя. Лояльный им — те же методы дома, но совсем другую прессу снаружи. А чтобы пресса была доброй, есть целая индустрия: авторитарные правительства нанимают западные лоббистские и PR-фирмы, которые полируют их образ в самих «демократиях» и проталкивают их интересы. Это не теория: по реестру FARA, с 1945 по 2022 год набралось больше семи тысяч контрактов между диктатурами и американскими PR- и лоббистскими фирмами — их услугами пользовались примерно три из четырёх послевоенных диктатур.

Чтобы не трогать свежие, слишком заряженные сюжеты, хватит старых и общепризнанных. Аргентинская военная хунта, при которой «исчезли» десятки тысяч человек, держала нью-йоркскую фирму Burson-Marsteller ради «нового образа» страны; та же фирма обслуживала румынского диктатора Чаушеску. От Франко в Испании до Мобуту в Заире и Пиночета в Чили — западные столицы и их пиар-индустрия спокойно работали со «своими» автократами. Вот что значит «метод, а не цель»: дело не в том, диктатура ты или нет, — дело в том, на чьей ты стороне.

Кто кому платит: устоявшиеся элиты и временщики

Теперь — как это сложено в мире.

Есть устоявшиеся элиты, которые правят балом давно. И есть проект мирового порядка, выстроенный вокруг них. Когда страна входит в этот проект, происходит интересное: её собственные элиты в течение пары поколений, как правило, идут под нож — их вытесняют, поглощают, заменяют. А новые, приходящие им на смену, должны присягнуть старшим и платить долю — частью национального ресурса, выручки, суверенитета — за покровительство и за место в системе.

Так появляется фигура временщика. Человека наверху, который правит не для страны и не на века, а на свой срок: успеть удержаться и успеть взять. Многие ресурсные страны устроены ровно так — значимая часть выручки с нефти, газа, ископаемых уходит наверх, к покровителю, а собственному населению достаётся доля, которой хватает, чтобы не бунтовать.

А те, кто хочет сесть за общий стол как равный, обнаруживают неприятное: равными их там не ждут. История знает мало случаев, когда поднимающуюся новую элиту приняли в круг старых на равных, а не переварили. Отсюда — вечное напряжение: одни хотят войти и не быть съеденными, другие не хотят впускать.

Цена удержания — чаще всего из будущего

Любому правителю нужно за что-то держать власть. В демократии это голоса, под которые собирают деньги. У автократа и монарха — лояльность силовиков, кланов, армии, внешних покровителей. Лояльность не возникает сама. За неё платят.

И платят из двух источников. Первый — взять у общества сейчас (налоги, цены). Он ограничен: пережмёшь — протест. Второй — взять у будущего: долги следующим поколениям, разбазаривание невосполнимых ресурсов, размен суверенитета на внешнюю поддержку. И этот второй источник чаще всего и оказывается основным — потому что у будущего нет голоса. Будущие поколения не голосуют, не выходят на улицы, не пишут постов. Их недовольство наступит через двадцать лет, когда правителя уже не будет. Идеальная валюта: платишь тем, кто не может тебе возразить.

Венесуэла — учебный пример: чтобы удерживать лояльность, режим практически проел нефтяную отрасль, и страна с крупнейшими в мире запасами нефти стала зависеть от чужой помощи. Цена — не только нынешняя бедность, но и отнятое будущее у тех, кто ещё не родился.

Это не моральное обвинение. Это архитектурная логика: если тебе нужно платить за лояльность, а карман общества ограничен протестом, ты будешь платить из будущего. Любой на этом месте делал бы так же.

Почему психопатия — семейное дело

Короткое отступление про монархии, потому что там механизм отбора особенно жёсткий.

В демократии тип отбирается через профессию — десятилетиями конкуренции в среде, где ложь и предательство дают преимущество. В династии — через выживание в семье. У наследника конкуренция не «вообще», а с родными братьями и кузенами. И исторически она нередко решалась устранением соперников: османский «закон Фатиха» прямо предписывал новому султану убивать братьев; так же вели себя русские, английские, испанские дома.

И это не Шекспир. Три кейса за последние двенадцать лет:

2013, КНДР. Чан Сон Тхэк — родной дядя Ким Чен Ына, второй человек в стране — арестован, осуждён и казнён. Между арестом и казнью — пять дней.

2017, аэропорт Куала-Лумпур. Ким Чен Нам, старший брат Ким Чен Ына, убит боевым отравляющим веществом VX — оружием массового поражения — прямо в терминале. При нём нашли 12 доз антидота: он знал, что на него охотятся не первый год.

2021, Иордания. Сводный брат короля, бывший наследник трона, помещён под домашний арест по обвинению в заговоре; двое чиновников получили по 15 лет.

Это новости последнего десятилетия. И психопатия тут — семейное дело в двух смыслах сразу: генетическом (наследуемость антисоциальных черт оценивают в 40–60%) и воспитательном (ребёнок, растущий там, где власть держат ложью и устранением, усваивает это как норму). Гены плюс воспитание, поколение за поколением, дают феноменально устойчивый отбор. Династия — это машина по производству психопатов.

Один и тот же человек на разных тронах

Сложи три механизма. В демократии профессиональная конкуренция поднимает наверх человека с приглушённой эмпатией. В автократии — прямой кадровый фильтр и среда страха поднимают того же. В династии — гены и воспитание в семье, где братья устраняют братьев, дают того же.

Три совершенно разных механизма отбора. Один и тот же результат.

Это не совпадение. Это структурное свойство любой системы, где власть концентрируется в руках одного человека или малой группы. Среда требует холодных решений — выживает тот, кто способен их принимать. Карл V в XVI веке, наследник в Эр-Рияде, лидер западной демократии после двадцати лет в политике, генсек в Пхеньяне — посади их за один стол, и они на удивление быстро найдут общий язык. У них общий внутренний мир.

Это и есть психопатократия как универсальная проблема. Не личный изъян отдельных правителей. Не «плохие страны» против «хороших». Архитектурное следствие того, что мы вообще доверяем власть людям, а не механизму. И где бы власть ни концентрировалась — в стране, в корпорации, в фонде — наверх всплывает один и тот же тип.

С ними нельзя договориться

*«Сильный делает что может, слабый терпит что должен». — Фукидид, Мелосский диалог, 431 г. до н.э.*

А теперь — к самому неудобному, к тому, ради чего вся глава.

Допустим, всё человечество устало и хочет мира. Хочет объединиться, перестать жечь ресурсы на вражду, заняться общими проблемами. Почему этого нельзя сделать «по-хорошему», за столом переговоров?

Потому что слову первого лица в этой системе верить нельзя. Психопатократ держит договорённость ровно до тех пор, пока она выгодна. Как только перестаёт — рвёт. И это не цинизм автора, это история, которую можно проверить.

Каддафи. В 2003 году Ливия объявила, что отказывается от своей программы оружия массового поражения — под гарантии безопасности и нормализацию отношений с Западом. Разоружилась, впустила инспекторов, сдала наработки. Восемь лет спустя, в 2011-м, режим был свергнут при прямой военной поддержке США и НАТО, а сам Каддафи — убит. Разоружился и поверил — погиб.

Северная Корея. И весь мир сделал из этого вывод. Буквально: уже через неделю после начала интервенции в Ливию КНДР официально заявила, что именно разоружение сделало Ливию беззащитной, и назвала судьбу Каддафи «серьёзным уроком». Вывод Пхеньяна прост: никогда не отдавай оружие. Кто оружие сохранил — с тем разговаривают. Кто отдал — того сметают.

Иранская сделка. В 2015 году Иран подписал соглашение по ядерной программе с шестью державами. Международное агентство по атомной энергии многократно подтверждало, что Иран соблюдает условия. А в 2018-м США в одностороннем порядке вышли из сделки и вернули санкции — при том, что вторая сторона договор выполняла. Здесь договор порвал не «диктатор», а одна из старейших демократий мира. Это к тому, что слово рвут все — дело не в «плохих странах», а в самой логике.

И это не новость XXI века. Мюнхен, 1938. «Мир для нашего поколения», подпись, рукопожатие — а через несколько месяцев вторжение. Атауальпа, 1533. Правитель инков отдал испанцам комнату, полную золота, как выкуп за свою свободу — выкуп взяли, а его всё равно казнили. Заплатил по сделке — убили всё равно.

Хочешь увидеть, что и «правовые» демократии тут не лучше — посмотри на сотни договоров, которые США за свою историю заключили с индейскими племенами. Нарушены практически все. Подпись суверенного государства не стоила бумаги, как только земля под индейцами понадобилась.

Вывод из всего ряда один. В системе, где наверху сидит тот, кому нельзя верить, нельзя построить прочную договорённость. Любой мир — это пауза до следующего удобного момента. И все это знают — поэтому никто всерьёз не разоружается, никто по-настоящему не доверяет, и крупный бизнес внутри стран отлично понимает, что будет с ним, если его страну «сольют» под чужой проект, — а потому сопротивляется до конца.

Договориться по-хорошему нельзя. Запомни это — через две страницы это станет решающим.

Молоху — в жертву

Большая война — это самое яркое сжигание ресурсов. Но чтобы его увидеть, не нужно ждать войны. Психопатократия жжёт ресурсы каждый день, по мелочи, прямо под окном — и почти никто этого не замечает, потому что это «просто так всё устроено».

Смотри.

Дорогу можно положить один раз в десять лет — качественно, на 10% дороже. А можно класть дешёвую каждые два года. Для страны второй вариант — чистый убыток: больше денег, больше материалов, больше труда, больше перекрытий и пробок, и так по кругу. Но для тех, кто на этом сидит, второй вариант лучше: каждый новый подряд — это новый откат. Поэтому кладут дешёвую. Каждые два года.

Бордюры можно поменять раз и забыть. А можно перекладывать трижды за год — и каждый раз это новый контракт, новый бюджет, новый распил. Город ходит по вечной стройке, деньги горят, рабочие кладут и снимают один и тот же камень — но всем, кто принимает решение, так выгоднее.

Это уничтожает разом две вещи, которые не восстанавливаются просто так: человеческий труд — годы и силы реальных людей, потраченные на то, чтобы класть и переделывать одно и то же; и ресурсы — материалы, энергию, которые можно было пустить на то, что нужно. Сожжено. Впустую. Чтобы кто-то наверху получил свою долю.

И главное — некому это менять. Механизм держится на том, что все участники цепочки сидят на откатах: тот, кто заказывает, тот, кто согласует, тот, кто проверяет. Менять правила игры невыгодно никому из тех, кто внутри. А кто снаружи — тот ничего не решает.

В древности был бог Молох, которому, по преданиям, приносили в жертву детей — бросали в огонь ради урожая, победы, милости. Нам нравится думать, что это дикое прошлое, что мы давно не такие.

Мы такие. Просто жертва теперь выглядит иначе. Сегодня в огонь летят не дети напрямую — летят деньги, без которых эти дети вырастут: не вылеченные вовремя, не выученные, не накормленные как надо. Каждая дорога, переложенная ради отката, каждый бордюр, снятый и поставленный в третий раз, каждый военный контракт, каждый разменянный на лояльность ресурс — это и есть жертва Молоху. Просто завёрнутая в сметы и тендеры, чтобы никто не услышал крика.

И тот, кто бросает в этот огонь, не злодей из легенды. Он просто не чувствует, что горит. Чувствовать ему нечем — мы это уже разобрали.

Война

Самая большая и самая наглядная иллюстрация всего сказанного — война. В обыденной риторике война — это «трагедия» или «ошибка». На самом деле это точный экономический механизм: самый явный способ перекачать ресурсы от обществ к небольшой группе.

По данным Стокгольмского института SIPRI, в 2024 году мир потратил на военные расходы 2,72 триллиона долларов — рекорд за всё время наблюдений, десятый год роста подряд. Прогноз — рост до 4,7–6,6 триллиона к 2035 году. Это деньги, которые могли пойти на медицину, образование, науку. Они идут на войну. А страны-участники выходят из войны беднее обе — независимо от того, кто формально «победил». Это математика, а не оценка.

И вот что важно понять про механику. Когда психопатократ возвращает долг военному лобби — заказами, бюджетами, войной — он не считает в уме, что его сограждане станут от этого жить хуже. Это просто не входит в его уравнение. Он решает свою задачу: удержаться, расплатиться с теми, кто его привёл. Цена, которую заплатят миллионы, для него не аргумент — чувствовать её ему нечем. В этом вся психопатократия в одном движении.

И посмотри, кому в итоге всё достаётся. Не безымянным «корпорациям» — у оружейных гигантов есть конкретные владельцы. Крупнейшие акционеры главного оборонного подрядчика мира, Lockheed Martin, — это три гигантских управляющих активами: State Street, Vanguard и BlackRock; вместе они держат около трети компании. Те же фонды — среди главных совладельцев RTX, Northrop Grumman и почти всей оружейной отрасли. И те же самые фонды владеют огромными долями медиакомпаний, соцсетей, банков. То есть на вершине и экономики страха, и экономики войны сидит один и тот же очень узкий круг собственников. Не тайная ложа — публичные фонды, всё открыто. Но концентрация колоссальная.

А кто принимает решения о войне — не сторонний наблюдатель. Только за один избирательный цикл оборонный сектор США вливает в кандидатов и комитеты около 50 миллионов долларов. Джордж Буш-младший за 1998–2003 годы получил от крупнейших оборонных подрядчиков более 4,5 миллиона. А его отец, Буш-старший, до 2003 года сам заседал в совете Carlyle Group — инвестгиганта, владевшего оборонными компаниями и получавшего миллиарды военных контрактов. Человек принимает решения о войне — его семья зарабатывает на войне. И это даже не особо прячут.

И вот образ, к которому стоит привыкнуть, потому что он держит всю книгу. Война — это рак на теле общества. Здоровое тело не воюет само с собой: печень не атакует лёгкие, сердце не борется с почками. Они разделили функции и работают на целое. Когда тело начинает воевать само с собой — это уже патология, и за ней почти всегда стоит опухоль, которая кормится с каждой атаки одного органа на другой. Кто бы ни «победил» в этой внутренней войне — тело проигрывает. Выигрывает опухоль.

И это не «когда-нибудь». Это происходит прямо сейчас, с нарастанием, каждый год сильнее — и с каждым десятилетием оружие разрушительнее.

Связанность и эволюция

И вот что изменилось. Раньше мир был рыхлым: доля внешней торговли в хозяйстве стран была в разы меньше, экономики жили во многом сами по себе. Холодный правитель мог навредить своей стране, соседней, ну региону — но не всем сразу. Сегодня всё переплетено: финансы, цепочки поставок, энергия, данные. Мир стремительно движется к огромной связанности — и в этой связанности локальная болезнь становится общей.

А это значит, что человечеству, чтобы выжить, нужно эволюционировать. И это не метафора. Жизнь уже дважды проходила такой порог. Одноклеточные, конкурировавшие за ресурс, однажды собрались в многоклеточный организм. Многоклеточные — в сложное тело с разделением функций и нервной системой, которая координирует органы, чтобы они не пожирали друг друга. Каждый такой переход — болезненная перестройка, и проходят его не все.

Человечество стоит ровно на таком пороге. Либо оно вырастит механизм координации над частями — что-то вроде нервной системы, — либо останется сборищем психопатократий, сражающихся до кончины человечества.

Развилка

Сведём всё, что мы собрали.

Мир многополярен — единого хозяина нет, центров силы несколько. Разрушительного оружия — очень много, и с каждым годом больше. А договориться по-хорошему нельзя — потому что наверху везде сидит тот, кому нельзя верить, и любой договор он порвёт, как только станет выгодно. Помнишь оговорку про страну, которую я не называю? Это касается её ровно так же, как и всех остальных.

Из этих фактов есть ровно два выхода. Две двери.

Дверь первая — большая война. Объединение мира силой, через того, кто пересилит остальных. Раньше так и происходило: империи росли через завоевание. Но раньше у тела человечества не было оружия, способного убить его целиком. Сегодня — есть.

И вот в чём ловушка этой двери. Психопатократии необъединяемы по определению. С тем, кто не держит слово, нельзя слиться в одно целое по договору — только силой, победив. Но «победить силой» в мире, где у проигрывающего психопата есть ядерное оружие, означает ровно одно. Он не уйдёт тихо ради блага человечества — чувствовать это благо ему нечем. Он нажмёт. Поэтому дверь номер один — это не «объединение через войну». Это дверь, за которой нас может не остаться.

Дверь вторая — новый формат. Тот, в котором можно договариваться по-настоящему: на равных, доверяя договорённостям, без возможности кинуть. Не «поверить на слово психопату» — а архитектура, в которой обмануть просто технически нельзя, как нельзя в шахматах сделать ход назад. Где договорённость держится не доброй волей того, кто наверху, а самим устройством системы. Это и есть та нервная система, которой человечеству не хватает, чтобы перестать пожирать себя.

Дверь первая или дверь вторая. Вот в чём вопрос, на котором мы стоим. И он назрел — тянуть больше нельзя.

Это всё она

Схлопнем четыре главы в одно предложение.

Медиадиктатура. Автократия. Монархия. Диктатура. Теократия. Это всё — одно и то же. Это всё психопатократия. Просто в разных формах.

Где-то она в маске (деньги, медиа, спецслужбы фильтруют невидимо), где-то в открытую (прямой фильтр и террор), где-то наследуется внутри семьи. Но на выходе везде один тип: с приглушённой эмпатией, способный к холодному расчёту, готовый ко лжи и устранению. Психопаты идут во власть, потому что во власти выгодно быть психопатом — среда награждает именно этот тип. Поэтому тысячи лет меняются формы — империи, республики, монархии, — а человек наверху не меняется.

И держалась эта логика так долго не потому, что человечество глупое или порочное. А потому, что не было архитектуры, которая позволила бы иначе. Технически — не было.

Теперь — есть. О ней — следующая глава. И там я наконец назову её имя.

Источники к главе 4

Фильтр кандидатов в автократиях. Примеры и источники — в гл. 1 (Беларусь, Венесуэла, Турция).

Династические устранения. Чан Сон Тхэк (КНДР, 2013); Ким Чен Нам (VX, аэропорт Куала-Лумпур, 2017; расследование Малайзии); принц Хамзах (Иордания, 2021).

Наследуемость антисоциальных черт 40–60% — близнецовые исследования по психопатии и антисоциальному расстройству личности.

Психопатия и руководящие должности. В общей популяции — около 1% (клинический порог); среди руководителей высшего звена — в несколько раз выше: оценки от ~4% (Babiak, Neumann & Hare, 2010) до ~12% (Croom, 2021). Гендиректор — на первом месте в рейтинге профессий по психопатии (К. Даттон). Систематический обзор распространённости: Sanz-Garc;a et al., Frontiers in Psychology, 2021:
PR и лоббизм для лояльных автократов. Примерно три из четырёх послевоенных диктатур нанимали американские PR/лоббистские фирмы; более 7000 контрактов 1945–2022 (по реестру FARA). Dukalskis, Gl;;el & Scharpf, Security Studies, 2025: . Аргентинская хунта и Burson-Marsteller: Columbia Journalism Review — ; History.com —
Каддафи. Отказ Ливии от программы ОМП — 19 декабря 2003; свержение и гибель при поддержке США/НАТО — 2011; заявление КНДР о «серьёзном уроке» Ливии — март 2011. (Stimson Center; Arms Control Association; Nuclear Age Peace Foundation.)

Иранская сделка (JCPOA). Подписана в июле 2015; МАГАТЭ неоднократно подтверждало соблюдение Ираном; односторонний выход США и возврат санкций — май 2018. (IAEA; Council on Foreign Relations; Al Jazeera.)

Мюнхенское соглашение — сентябрь 1938. Атауальпа и выкуп — 1533. Договоры США с индейскими племенами — систематическое нарушение ратифицированных договоров (XIX в.).

Мелосский диалог — Фукидид, «История Пелопоннесской войны», 431 г. до н.э.

Военные расходы. SIPRI, 2024: мировые военные расходы $2,72 трлн (рекорд, 10-й год роста); прогноз роста до $4,7–6,6 трлн к 2035 (оценки ООН).

Владельцы оборонной отрасли. Крупнейшие акционеры Lockheed Martin — State Street (~14%), Vanguard (~9%), BlackRock (~7,7%), вместе ~31%; те же фонды — среди главных держателей RTX и др. (данные по структуре акционеров, 2024.)

Финансирование и ВПК. Оборонный сектор США — ~$50 млн пожертвований за цикл 2020 (OpenSecrets); Дж. Буш-мл. — >$4,5 млн от оборонных подрядчиков за 1998–2003 (Center for Public Integrity); Дж. Буш-ст. в совете Carlyle Group до 2003 (Washington Spectator; New Internationalist).