Нэцкэ

Нэцкэ стояла на книжной полке, между томиком Блока без суперобложки и стеклянной пепельницей, которую никогда не использовали по назначению.. в квартире не курили, но пепельницу держали, потому что когда-то её привезли из Карловых Вар, и она хранила в своём тяжёлом прозрачном теле память о чём-то, что не решались забыть.

Нэцкэ изображала барсука. Или, может быть, енота. Точнее определить было трудно не потому, что резьба была неискусной.. напротив, мастер вырезал зверька с той внимательной бережностью, которая заставляет дерево вспомнить, что оно когда-то было живым, а потому, что за тридцать лет стояния на полке нэцкэ покрылась слоем вещей, которые не имеют названия. Это не была пыль в обычном смысле.. пыль регулярно стирали. Это было что-то вроде временного налёта, патина забвения, которая образуется на предметах, когда на них смотрят слишком часто.

Хозяйка квартиры иногда брала нэцкэ в ладонь. Делала она это не специально, не в моменты задумчивости или печали, а когда телефонный разговор затягивался и свободная рука начинала искать, чем бы занять себя. Пальцы обхватывали деревянного зверька, находили углубления резьбы, обводили контур спины, и в трубку говорилось «да-да, конечно», а под пальцами в это время происходило безмолвное узнавание того усилия, которое мастер вложил в движение резца, превращая безымянный кусок самшита в существо с характером.

И вот что любопытно: нэцкэ не была красивой в том смысле, в каком красивы вещи, созданные для красоты. В ней была неловкость, почти корявость.. одна лапа короче другой, глаз прорезан глубже, чем следовало, отчего выражение морды получалось не столько хитрым, сколько недоумённым. Но именно эта неправильность и делала её живой. Совершенство мёртво.. оно завершено, ему некуда двигаться. А этот странный зверек как будто всё ещё продолжал рождаться из дерева, всё ещё не до конца поверив в собственную окончательность.

Откуда она взялась в ленинградской квартире? Никто не помнил. Кажется, её привёз кто-то из знакомых знакомого.. в те годы, когда привезти что-то из-за границы означало не просто пересечь границу географическую, но и прорвать некую мембрану, отделявшую мир обязательных вещей от мира вещей необязательных. Нэцкэ принадлежала ко второму миру. Она просто была и в этом заключался едва ли не вызов всему устройству жизни, в которой у каждой вещи имелась функция.

Но функция у нэцкэ всё-таки обнаружилась, только не практическая. Она стала чем-то вроде камертона, по которому можно было проверить, не сбилось ли восприятие. Когда в квартире наступала та особенная тишина, которая бывает только в старых домах с толстыми стенами,  тишина, в которой слышно, как холодильник меняет режим работы или как в трубах парового отопления пробегает дрожь, нэцкэ на полке делалась центром этой тишины, её сгустком, её маленьким деревянным сердцем.

Была у этой нэцкэ и ещё одна особенность, которую замечали немногие. Если смотреть на неё долго.. не просто скользнуть взглядом, а именно долго, минут пять-семь, не меньше, начинало казаться, что она меняет выражение. Не резко, не как в мультфильме, а так, как меняется лицо человека, когда он слушает собеседника и ещё не решил, что ответить. Это, конечно, была иллюзия.. игра света в углублениях резьбы, микродвижения глазных мышц смотрящего, просто самовнушение..

Иногда, очень редко, хозяйка квартиры просыпалась ночью от какого-то смутного беспокойства.. не от шума, не от кошмара, а от ощущения, что в квартире что-то изменилось. Она лежала в темноте, прислушиваясь. Тишина. Мерный шум воды в батарее. Далёкий звук лифта за стеной. И вдруг.. не столько мысль, сколько образ: нэцкэ на полке. Она стоит там, в темноте, в своей странной позе, и ей всё равно, смотрят на неё или нет.

И хозяйка поворачивалась на другой бок и засыпала с чувством, похожим на благодарность к самшитовому зверьку, который тридцать лет держал в своей деревянной лапке маленький, почти невидимый кусочек порядка.. ровно столько, чтобы мир не развалился окончательно.