Тщета Глава 19

Он спешил домой. Все поручения викариатства Михаил с Божией помощью выполнил: в чем-то все шло гладко, играючи, а где-то пришлось побиться в закрытые двери. Долг требовал порой проявить упорство и несгибаемость воли, - далеко не всегда все шло, как по маслу. Однако, это было не хождение по головам, но жертвование собой, своим временем, если приходилось часами просиживать в коридорах в ожидании аудиенций. Он смирялся и благодарил Бога даже за то, что что-то пошло не по намеченному плану.

Михаил только сейчас почувствовал, до какой степени устал. Чтобы как можно дольше держаться на ногах, он избегал спрашивать себя: «Устал?», и только теперь, трясясь в экипаже, он ощутил, как немощь потихоньку завладевает каждой клеточкой его тела, глаза слипаются и он начинает клевать носом.

В какой-то момент он перестал понимать, вбежал ли он уже по ступенькам парадного или это только грезится ему. Навстречу  вышла Олимпиада в каком-то простом, строгом, даже аскетичном платье, которое, однако, невероятно украшало ее, подчеркивая молодость кожи и лёгкий румянец смущения на щеках. Пока никто - ни Матвей с Машей, ни прислуга - не вышли встречать главу семейства, Оля прижалась к его холодному ещё сюртуку, и он почувствовал, как дрожит ее тело.

- Здравствуй, отец Михаил! - одними губами прошептала жена куда-то в самую шею супругу.

- После такого приема точно буду здравствовать! - улыбнулся Михаил. - Войдем в комнату, а то ты замёрзла!

Она не хотела его отпускать, одной рукой крепко обвила его руку, а вторую - положила на сгиб локтя. Её ласковые прикосновения были приятны ему, он так истосковался по ним. Дети, как оказалось, уже спали. Никто не мешал им побыть вдвоём, и Михаилу не захотелось ни есть, ни пить, ни отдохнуть с дороги, - только бы смотреть да смотреть на Олимпиаду. Он снял сюртук, сел напротив неё в кресло, ухватил краем глаза отблеск огня, горящего в камине, почувствовал, как тёплая волна разливается по заиндевевшим членам.

Олимпиада, как ему показалось, изменилась за время его не такого уж продолжительного отсутствия. Михаил едва узнавал в ней прежнюю супругу с холодком и отрешенностью во взгляде, - похожую на Снежную Королеву. Вместо неё перед ним сидело спокойное, тёплое существо, не изо льда, но как бы из тёплой глины. Она красиво зачесала наверх свои тяжелые, густые волосы, соорудив модную тогда прическу, обрамлявшее её лицо каким-то мягким сиянием. Взгляд был созерцателен и направлен на него, не видно в нём было привычного метания, мучительного поиска, неудовлетворенности. Вся её фигура олицетворяла умиротворенность, расслабленность и радость от того, что они с супругом воссоединились.

Отсутствия Михаила давали огромную подпитку их отношениям: в тоске по мужу чувство любви как будто затвердевало, кристаллизовалось, превращаясь в некий щит. В такие моменты жена становилась твердыней и оборонительницей для дома и домашних. Но куда лучше и спокойнее было, когда Михаил возвращался домой! Можно было снять броню и снова явить миру маленькую, беззащитную женщину, которая была спрятана под массивными доспехами. Можно было снова приступать к попечениям житейским, с виду неважным, а по сути являющимся тем краеугольным камнем, на котором зиждется семья.

Михаил любил смотреть на небо, подмечая причудливые формы облаков и вслед за птицами чертя взглядом ломанные траектории полёта. Его давнишнее увлечение аэродинамикой не исчезло, но как бы состарилось: Михаил понимал, что не суждено ему угнаться за этим увлечением, иначе нужно оставить другое, самое важное дело его жизни. Горько ему было? Да, горько слушать про свежие открытия в данной области и осознавать, что кто-то, бесспорно, талантливый, совершает их вместо него. Область развивалась хоть и кустарно, но стремительно, и молодой священник не успевал следить за всеми новшествами в ней. Ему приходилось довольствоваться тем, чтобы поднимать к прекрасному небу глаза и лишь мечтать о том, что ему когда-нибудь доведется воспарить ввысь на искусственных крыльях.

Ещё Михаил любил в любое время года смотреть, как за окном паровоза проплывают бесконечные русские пейзажи. Одинаково живо его сердце отзывалось на покрытые почками робкие веточки, дрожащие на холодном ещё ветру; на буйство зелени, скоро, - не успели глазом моргнуть, - покрывшей эти тоненькие коричневые жилки, вырисовывающиеся на лазорево-лиловом, студентом холсте неба. На желтый лист, отделившийся от ветки и исполняющий в воздухе плавные пируэты; на новорожденные снежинки, которые тут же умирают на стекле, и на следом обрушившийся снегопад, за которым не видно не зги, - будто белый занавес упал. Волнительно осознавать, что паровоз твой медленно тащится в белом плену, под конвоем зимы, - пройдет ли? А сам ты - лишь точка, зажатая в металическое тело паровоза, но такая восприимчивая, тонко чувствующая точка, для которой и создана вся эта мощь и красота природы! Михаил любил наблюдать за котенком, притихшим в объятиях мальчика на скамье напротив. Пушистый комочек жалобно визжал в корзинке, испугавшись тряски и железного скрежета колёс, - а на руках мальчика пригрелся и успокоился. Куда направляются эти двое? Пусть судьба будет благосклонна к ним, и Господь хранит во всех путях!

Но больше, чем на всю красоту природы, Михаил любил смотреть на лицо Олимпиады: часто хмурое, со сведенными к переносице бровями, оно переживало какие-то бури на фоне полного спокойствия и безмятежности, которые даровала семье Угрюмовых судьба. Живи и радуйся, - но нет, Оля не могла существовать посреди штиля, ей необходимо было волноваться, как море Айвазовского, ей нужно нужно было придумывать шторма. Михаил обо всём этом знал. Он знал, кого брал в жены, и его это не остановило. Возможно, в глубине души он надеялся, что семейная жизнь остепенит Олимпиаду, но был готов и к тому, что его надежды не оправдаются. Помолился - и пошел под венец.

Опомнился и понял, что сидит в остывшей гостиной, где в камине уже дотлевала зола. Он не осознал, в какой момент и куда делась его прекрасная жена с красивой высокой прической. Возможно, отправилась приготовиться встретить любимого на семейном ложе? Михаил выдержал галантную паузу, которая продлилась, однако, неизвестно сколько, - потому что пару раз он проваливался в забытьё. Видимо, усталость всё-таки брала свое и начинала дурманить его. Чтобы проснуться, Михаил решительно поднялся из кресла, прошагал в ванную, и став ногами на неприятно холодную плитку, окатил себя тазом прохладной воды, затем ещё одним. Благо, его закаленное тело не слишком возмущалось таким спартанским омовением, и провёл его Михаил практически в полной тишине, не считая звука плещущейся на пол воды. Взял мочалку, натер её березовым мылом, потом натер себя, невольно озираясь вокруг.

Нигде он не увидел признака того, что его ждали, как не заметил и признаков чьего-то недавнего присутствия. Ванная была не натоплена, изразцовый камин отозвался ледяным прикосновением, когда Михаил поднес к нему ладонь. Полотенца лежали скомканные на полу, ожидая, когда утром их заберёт экономка.

Неужели тёплый прием и красивая жена, окутанная дымкой ночного света, - только привиделись ему? Да нет же, вот же только что они тихо беседовали в гостиной, и Оля рассказывала ему про успехи Матвея в учебе и про то, как Маша была счастлива впервые посетить Мариинский театр! Михаил слушал с большим удовольствием, то и дело, однако, роняя взгляд на кружева пеньюара, чувственно приподнимающиеся на груди супруги. Воочию представлял себе великолепные интерьеры Мариинского, с большим вдохновением описываемые Олей: мягкий синий бархат сидений, сияние люстр, роскошь лож, блистающих ожерельями, кольцами и игривыми взглядами дам и кавалеров. И тут же его рука почему-то тянулась к её прическе, пальцами он аккуратно, но настойчиво вытаскивал гребень, поддерживающий всю конструкцию, - и волосы рассыпались каштановым водопадом по плечам жены, которые он начинал целовать с неистовой силой. Театр кружился вместе со всеми своими голубыми креслами, и позолотой, и бархатным занавесом, и блеском игривых глаз в каком-то вихре… А потом как будто в одночасье все лопнуло - и наступила оглушительная тишина, которая давит на барабанные перепонки.

Ступая неслышно, Михаил прошел из ванной в спальню. Пуховое одеяло, распластанное по постели в художественном беспорядке, по мере того, как он приближался, сантиметр за сантиметром открывало темноволосую голову, покоящуюся на подушке. Михаил наклонился над Олимпиадой и весь вспыхнул от непонятной ещё эмоции из смеси недоверия, страха и отторжения. То, что он лицезрел, вне всякого сомнения означало, что тёплый прием, нежные руки жены, обещание долгожданной ласки - все это не больше, чем его фантазия. Он слишком долго ждал, а когда слишком долго ждёшь, в погоне обладать желаемым начинают мерещиться миражи… Воспаленное воображение сыграло с ним не больше, чем грустную шутку.

В первое мгновение он захотел закричать, разбудить весь дом, всех переполошить, потребовать объяснений, - но сдержался. Почувствовал, как от бессилия предательски защипало глаза. Михаил выпрямился, ощущая, как плотские желания иссякают в его теле, как оно перестаёт волноваться и трепетать, затвердевая, превращаясь в камень. Так он и стоял, как памятник самому себе, долго стоял над бедовой своей женой, опустив руки по швам и рассматривая её лицо в обрамлении кудряшек, которые казались ему насмешкой над всей его жизнью, над всем, что ему было дорого.

Он не поднял переполох, никого не разбудил, лёг на постель рядом с Олимпиадой, которая даже не шелохнулась, и через некоторое время почувствовал, как снова овладевает собой. На завтра ожидался трудный день, впрочем ничем не отличающийся от большинства дней его жизни и служения. Никто не задавал себе вопросов про его будничные тяготы и самопревозмогания, не утешал на этом пути, - и прежде всего, этого не делал он сам. Как долго это могло продолжаться, он не знал. Наверное, долго, - может быть, весь земной путь ему суждено было пройти в одиночестве, - но одиноким Михаил себя не чувствовал. Минуты душевной слабости пресекались Иисусовой молитвой, - и сразу же перед молодым священником вставал и отец Василий, и духовный отец Владимир, - и сам Иисус посреди них. Разве можно было печалиться и унывать в таком обществе?

Отец отчего-то неизменно представал перед сыном молодым и полным сил. Это было странно не только потому, что Миша запомнил батюшку больше уже в преклонном возрасте, но и потому, что отец Василий, излучавший молодецкую крепость и сияние, которое бывает только у молодых, даже когда они хмурятся, представал перед сыном вполне узнаваемым. Черты его старческого лица, если такое вообще бывает, будто разгладились, и Михаилу нравилось наблюдать эту метаморфозу. Она как будто успокаивала и говорила, что смерти нет. Вот как возвышается перед Христом всякий человек, который не похоронил свою жизнь под руинами греховности. И Михаил желал прожить свою жизнь точно так же. Где-то в глубине души он понимал, почему Олимпиада не любит его, а главное - зачем. Зачем ему был дан этот крест.

Он повернул голову в сторону жены… Ничего, отрастут волосы, - и без них она осталась его прежней бедной Олимпиадой, которая не любила не только его, но и не умела любить саму себя. Её молодое лицо, уже совсем не детское, каким он увидел его в первый раз на благотворительном балу у Прекрасной и Премудрой Елен и в которое влюбился сразу и бесповоротно, было свежо и прекрасно. От Оли сладковато пахло первым снегом и астраханским арбузом. Усталость Михаила словно улетучилась, он почувствовал в себе силу гиганта, накатился всем телом и разбудил жену требовательным поцелуем…