Ч. 21 Сквозь шторм под огнём противника

Предыдущая страница  http://proza.ru/2026/06/18/650
 
Для десанта, где руководителем высадки был Г.Н. Холостяков, свой приказ командующий фронтом оставил в силе. Все плавсредства разделили на шесть отрядов, по два отряда на каждый полк 318-й стрелковой дивизии.

Суда с малой осадкой шли первыми. За ними шли суда с большой осадкой. Десантникам при подходе к берегу предстояло переходить с судов с большой осадкой на суда с малой осадкой, чтобы высадиться на берег. И всё это при сильном волнении!

В составе десанта находилось несколько десятков женщин: врачи, сёстры и санитарки, которыми командовал майор медицинской службы В.А. Трофимов.
 
Командир 318-й горнострелковой дивизии 18-й армии полковник В.Ф. Гладков так вспоминал посадку на суда:

«Шторм связал моряков по рукам. Корабли подходили мучительно медленно. Часть из них не прибыла совсем. Пришлось наспех перестраиваться, увеличивать нагрузку на суда, а кое-что из артиллерии оставить на таманском берегу.

В открытое море десант вышел лишь к 3 часам утра. Уже здесь, на старте, нарушилась стройная система боевых порядков. Погода делалась все хуже. Волны швыряли суда из стороны в сторону.
 
Катера с трудом буксировали плоты с материальной частью. Передовые отряды, шедшие на плоскодонных мотоботах, перемешались между собой.

С борта флагманского корабля мы с тревогой наблюдали эту нерадостную картину, вглядываясь в ночную мглу и дополняя воображением то, что не могли увидеть.

Командир отряда кораблей капитан 3 ранга Сипягин обратился ко мне с вопросом:
— Что будем делать дальше? Шторм усиливается.
— Вы докладывали контр-адмиралу Холостякову?
— Да, докладывал...
— И что же?
— Нет ответа...
— На море командуете вы. Я, к сожалению, здесь только пассажир, которого вы обязаны доставить на крымский берег».

Потом он жалел, что так ответил Николаю Ивановичу Сипягину, который погибнет при высадке десанта.

В отличие от С.Г. Горшкова, который не побоялся сказать командующему фронтом, что десант высаживать в такую погоду нельзя, Г.Н. Холостяков повёл себя так же, как командующий Черноморским флотом Ф.С. Октябрьский,

который в первый день войны не решился сказать ни «да», ни «нет» оперативному дежурному, на вопрос открывать или не открывать огонь по немецким самолётам.
 
Георгий Никитич Холостяков не боялся противника, он боялся обвинения в трусости. В мае 1938 года, капитана 2 ранга Холостякова арестовали.

После зверских избиений и пыток он признался в работе сразу на три разведки: Польши, Англии и Японии.

В июле 1940 года «за недоказанностью обвинения» его освободили из лагеря, где он отбывал 15-летний срок,  восстановили в звании и вернули награды. Но память о том, что с ним произошло, оставили.
 
Дальше, когда корабли приблизились к керченскому берегу, происходило по воспоминаниям В.Ф. Гладкова, так:

«Мы были уже близко к цели, когда наш плавучий отряд нащупали немецкие прожекторы.
 
Нестерпимый свет ослепил. Заслоняя ладонью глаза, я огляделся и увидел вокруг флагмана десятки катеров и мотоботов, баржи, плоты, поставленные на пустые железные бочки.

Все это зарывалось в пенящуюся воду, вздымалось и падало на волнах и лавиной катилось к берегу. Лучи вражеских прожекторов вцепились в нас и не отпускали…

С началом артиллерийской подготовки десантники облегченно вздохнули. Снова несколько прожекторов осветили десант. Их лучи задерживались на судах, как бы подсчитывая наши силы.
 
Потом в небе появились сотни осветительных ракет, и противник начал обстрел. Снаряды рвались всюду. Вокруг флагманского катера то и дело поднимались серые колонны воды.

Вода ревела, обрушиваясь на палубу. С некоторых катеров повалил черный дым. Непроглядный мрак беспрестанно сменялся неестественно ярким, обнажающим светом.
 
В те моменты, когда отважные летчицы Таманского полка направляли свои самолеты на прожекторные установки противника, свет выключался. Самолет уходил, и снова прожектора протягивали свои дьявольские щупальца к десанту.
 
Здесь мы понесли первые потери. Затонуло несколько мелких судов. Слева от флагмана грохнули три взрыва. Мы видели, как развалился пополам подорвавшийся на минах катер.
 
На нем был штаб 31-го полка во главе с полковником Ширяевым. На взорвавшемся корабле уцелело только три человека: два разведчика и помощник начальника штаба по учету личного состава капитан Баремблюм. …

Справа загорелся другой катер. Было видно, как матросы сбивают пламя. «Руби буксир!» — отчаянно прокричал чей-то голос. Обрубленный конец хлестнул по волне. Плот с противотанковыми пушками встал дыбом и исчез во тьме.

Мы мотались на волнах в километре от берега. Здесь скопились корабли глубокой осадки.

Противник, отбивая натиск передовых отрядов, оставил на время нашу флотилию в покое. Шум боя на берегу разрастался. Время тянулось томительно медленно.

На востоке чуть посветлело небо. Я подошел к офицеру, заменившему Сипягина, и спросил:
— Когда начнете разгрузку катеров и барж? Когда высадите мой штаб?
— Не знаю, товарищ полковник. Высаживаться не на чем.
— Как не на чем?
— Плавередства не вернулись.

Это была самая большая ошибка в плане десантной операции. Расчет был на плоскодонные суда: доставив передовые отряды, они должны были возвратиться и, курсируя между кораблями, баржами и берегом, высадить в несколько приемов весь десант.
 
Но большинство плоскодонных судов сразу вышли из строя. Некоторые погибли от огня, несколько подорвалось на минах. Эти неизбежные потери мы учитывали и предвидели.
 
Мы не учли силу шторма: основную часть плавсредств штормовая волна выбросила на берег и разбила о камни. Высаживаться теперь было не на чем… Подошел морской офицер и сказал:

— По радио получен приказ: вернуть все корабли глубокой осадки в Тамань. Ложусь на обратный курс. Корабли разворачивались и уходили. Они уходили от крымского берега.

А там возле самой воды маячила чья-то фигура, потрясая руками над головой. На берегу видели, что корабли уходят. Что подумают высадившиеся бойцы?»

Продолжение следует