Категорически не рекомендую для прочтения тонким натурам и людям верящим в то, что психиатрия может вылечить. Такого не бывает! Так же её следует избегать беременным, людям до 18 лет и тем, кому не близки темы ГТР, панических атак, неврозов, шизофрении и т.п.
Нецензурные слова вроде все "запикал". Если кто-то найдёт пропущенные - напишите, пожалуйста.
События книги основаны на моём личном опыте работы сначала мед.братом псих.больницы, а затем и врачом-психиатром в государственных и частных клиниках, на скорой помощи.
Жизнь требует от нас знания худшего, чтобы делать из него лучшее.
Гордон Олпорт
Эта книга не «чернуха». Это – правда жизни. Той жизни, которая может стать и вашей. Независимо от вашей воли и желания. Но по чьей воле? По чьему желанию? Не известно. Там может очутиться любой из нас. И даже я. Автор этих строк.
Мы, люди XXI века, должны и даже обязаны сделать пребывание там, за забором психиатрической больницы, достойным не пугливых папуасов, но современных людей. Людей без страхов перед молнией или безумием. Людей, не шарахающихся от протянутой руки убого или сумасшедшего, а понимающих и сочувствующих.
Читайте и думайте. Оторвитесь на миг от ваших сериалов, митингов и выдуманных проблем. Эта повесть более чем правдива и истинна.
Господь, не убивай меня. Пока…
0001
– Ну-с, пациент. А с вами что случилось? – Не молодая, костлявая даже через одежду, женщина в белом халате, с накрахмаленным воротничком и черными манжетами, сверляще смотрела в глаза.
– Привезли в больницу на обследование. – Стало не комфортно от её колючего взгляда.
Непонятно откуда взявшееся чувство тревоги постепенно нарастало: начал болеть желудок, страх неудержимо поднимался к горлу. Хотелось немедленно покинуть этот полуподвальный кабинет с низким потолком, маленькими окошками и безумно синими стенами.
– Оказывается, высокое давление, – только и смог выдавить.
Крахмальный воротничок, изобразив растерянное недоумение, посмотрела на спутницу.
– Так надо. А то ты совсем потеряешься. – Не понятно кому дала объяснения не по возрасту седая женщина, которая постоянно требовала называть её «мамой».
Проживали с «мамой» в одной квартире уже около года. Эта женщина всегда была седой, малоразговорчивой. Почему-то считала себя обязанной готовить еду, стирать и гладить. Но разве это дает ей право требовать такое – называть ее «мамой»? Ведь мама у человека может быть только одна! Мама, настоящая мама, покинула квартиру сразу после сообщения о смерти отца. Как-то сразу убежала из дома. И даже не ожидали её явления на похороны. Очень сильно тогда осуждал её. Но со временем понял, что так должно было произойти. Иначе никак. Через две недели вместо любимой, всегда веселой, озорной мамы, держа под руки и вытирая ей лицо мокрым платком, на похороны отца привели эту. И сказали:
– Вот. Теперь такая у тебя будет мама.
Они думали, что сквозь слезы не замечу подмены. Она даже попыталась обнять. Изливала фальшивые ручьи из глаз, скатывающиеся по прижатой голове, что-то причитала. Наверное, надо было согласиться с подменой и соблюсти ритуал похорон. На них ведь должны были все рыдать. И на это был сделан расчет. Что буду вести тихо, даже если замечу подмену. Но в честь памяти отца не мог ей подыграть.
– Ты не мама! Не смей прикасаться!
Глаза немедленно превратились в озера с соленой водой и, снося всё на своем пути, убежал из дома. Искали несколько дней. Прятался в лесу, возле кладбища. И когда никого не было, приходил на свежую могилу отца и рыдал, прося вернуться. Или, что еще лучше, забрать к себе. Туда. Где он теперь.
– Незачем теперь жить, любимый папа. Ты ушел к бабушке. Мама пропала. Назначили мамой какую-то страшную старуху. Теперь совсем, совершенно один. Папа-а-а!
Кладбищенский сторож нашёл, когда неосторожно заснул на могиле, обессиленный от рыданий. Он разбудил смачным пинком под зад. Затем отвел в сторожку и дал чай с хлебом. Пока озираясь на стены, где висели портреты людей с могильных плит, пытался влить в себя кипяток, сторож сходил за милиционером. И вернули тело в квартиру. Но квартира оказалась теперь не только семейной. Там уже жила «мама». Сначала она встретила слезами. Этот прием отрепетировала хорошо. А затем избила полотенцем, которым всегда после ванны вытирала настоящая мама. На нем были подсолнухи. Большие, солнечные цветы. И от него еще пахло той жизнью.
Так и стали жить. С утра уходил в институт. Но не доходил до него. Из дома отправлялся на кладбище. К отцу. Там мог сидеть до вечера, объясняя «маме» дополнительными занятиями в институте. Она и не вникала особенно. Пока ей не позвонили по весне и не сообщили, что меня отчислят за прогулы. Она попыталась поговорить, просила обсудить эту ситуацию. Потом начала орать, кидать учебники, тетради. Кричала, что буду дворником работать всю жизнь. Пришлось схватить куртку и ботинки и выбежать на площадку. Там, выкинув тапочки в мусоропровод, переоделся и ушел в ночь. Побродив по району, сильно замерз и стало вырубать в сон. Странно, но было все равно где спать. Лишь бы тепло и сухо. Ноги промокли и уже не чувствовались пальцы. Не найдя открытые подвалы в многоэтажках, решил заночевать на чердаке. Но и они были заперты. Оставалась только плитка пола верхнего этажа. Было абсолютно всё равно на чистоту «постели». Лёг поближе к батарее и, уткнувшись носом в колени, заснул. Такого красивого сна больше никогда не видел. В нем были и папа, и мама. И даже бабушка. Жили в красивом большом доме на берегу океана. И папа, молодой и здоровый, обещал доверить управление парусником. Я смеялся от счастья и крепко обнимал родителей.
Первое утро бездомной жизни началось с громкого кашля, который вырывался из груди. Остановиться, извергая из себя литры мокроты, не получалось. Этот кашель привлек жильцов квартир на этаже. И они, по доброй традиции, вызвали ППС-ников. Кашляющий на полу молодой человек мог быть только наркоманом. По их мнению.
В отделении правопорядка встретился с «этой». Она пришла писать заявление о пропаже. Увидев кашляющего и висевшего на руках сотрудников органов, которые волокли тело в лоно закона, кинулась на абордаж. Никто особо не сопротивлялся. Видимо закрыли сразу два дела и получили премию.
Притащив домой, «мама» погрузила тело в ванну. А потом… Потом очнулся через несколько дней. С болью в ягодицах и термометром под мышкой. Рядом сидела «эта» и скоблила пустую голову расческой. Зачем-то был жив. А встреча с папой была так близка! Не повезло.
С тех пор полностью замкнулся. Мог бесцельно ходить по улицам, никуда не заходя и никого не замечая. Перестали интересовать все прежние занятия. Даже чтение книг забросил, чего не бывало даже при пневмонии в детстве. Уже не помнил, когда последний раз включал комп. Были дни, когда до утра пытался понять почему не работает программа. А сейчас? Сейчас часами сидел, уставившись в стенку. Раньше на ней висел портрет отца. Нашёл фотографию в старом альбоме и прикрепил её к стене. Без рамки и черных ленточек. На этом фото отец был в военной форме. Он служил в танковых войсках. Был таким живым и красивым. Но однажды фото исчезло. Перерыл дома всё. Страстно рылся в вещах «этой», даже не обращая внимания на её присутствие.
– Что ты ищешь? – Испуганно доносилось из угла комнаты.
– Не твое дело! – Крушил ящики шкафа, вытряхивал ее белье на пол.
Не найдя фото любимого папы, обессиливший, рухнул на пол и заплакал. Тогда ещё мог плакать.
– Где фото? Где оно? Куда ты его дела, старая ведьма?
– Какое фото? – Сама невинность.
– Фото моего отца! – Заорал в бешенном бессилии. – Оно висело в комнате. На стене.
Я не помню, как я очутился возле её лица.
– Оно на кладбище. На кресте висит. Я не смогла пока найти другое. Твой отец не очень любил фотографироваться. – Жалобное скуление дрожащего голоса спасло её. Кулак остановился в мгновении от её скулы.
Ушёл в свою комнату и без сил упал на постель.
Ей казалось странным, что полгода не выходил из дома. Она регулярно пыталась выпроводить из комнаты. То за хлебом, то помыться. Не понимала, что это уже не важно. Без отца и мамы. Стали не важны ни друзья для бесед ни о чем, ни новости из «ящика», без которых раньше не представлял себе жизни. Зато стал замечать, что быстро устаю от людей. Ощущение пустоты в голове вынуждало менять тему разговора. А иногда и просто прекращать его. Иногда вскакивал и убегал в другую комнату, даже если не участвовал в беседе. Слова пронизывали весь мозг, опустошали его. Чувствовался внутри головы холодный воздух, без малейшего колебания ветра. Тогда становилось очень страшно. И только молитва спасала. Та единственная, истинная. Из «Нового завета».
Ощущалась острая нехватка энергии внутри тела. Как будто кто-то высасывал из каждой клеточки всю жизнь. Однажды приснился сон. Очень страшный сон. В комнату вошла скрюченная старуха с огромной палкой. Она подошла и села на край кровати. Ощущая её, весь съежился от ужаса. Костлявой рукой она погладила голову и стукнула посохом прямо в темя. Резко дернувшись, проснулся. Постель была мокрая. Но не от пота. Такие конфузы бывали только в детстве. И вот опять повторилось. Скинув болотце на пол, попытался понять смысл этого сна. А может это был не сон? Дверь в комнату была приоткрыта. Хотя закрывал. Осторожно выглянув в щель, не увидел «эту» на её кровати. Неужели не сон?
Пришлось следить за «этой». За каждым её шагом. Она обставила всю квартиру иконами. Даже в ванной. В её комнате висела лампада. На прикроватной тумбочке и на мамином туалетном столике лежало огромное количество церковной литературы. А раньше там были крема и духи. Она постоянно что-то шептала из «Молитвослова». Даже когда готовила еду. Может она читает молитвы наоборот? Слышал о таких загонах и стал бояться есть пищу, приготовленную ею. Ел только после того, как она начинала. И только в комнате. Верил, что молитва поможет уберечь от порчи. Но при ней не хотел читать. Закрываясь в своей комнате с тарелкой и стоя на коленях, просил Бога спасти от проклятий. И, на всякий случай, перестал есть с общей посуды. Ел исключительно из тарелки отца и только одной ложкой. Как отец. Он после армии тоже всё ложкой ел. Посуду мыл только в ванной, когда мылся, чтобы у «этой» не было доступа к ней, и прятал под кроватью.
Однажды, когда «этой» не было дома, попытался найти в её комнате доказательства колдовства. Обшарил все уголки на кухне, пытаясь отыскать склянки с ядом. Нашёл какой-то белый порошок в прозрачном пакете и, не раздумывая, высыпал его в унитаз. Обыскивая комнату, случайно сдвинул книги на край столика. Под нижней книгой увидел коричневый конверт из очень плотной бумаги. Вытащив его и нервно, чуть не порвав, открыл его. Внутри лежали какие-то волосы. Цвет их был знаком. Машинально проведя рукой по голове, нащупал на темени, ближе к коже, что волосы были короткие. Учитывая, что где-то полгода не посещал, как любил говорить мой папочка, цирюльников, этот островок низкорослости сильно выделялся под пальцами. Вот оно! Это был не сон. Но зачем ей волосы? Срезал волоски с пледа и заменил их в конверте. Должно быть что-то ещё. Но где это «ещё»? Обыскал, уже мало стараясь скрыть следы обыска, всю комнату. Но кроме кучи церковных, хотелось бы верить, свечей больше ничего не нашел. Что делать? Как защититься? Она скоро поймет, что в конверте не те волосы. И снова придет ночью. Надо приготовиться. Впервые за несколько месяцев решил выйти из дома. Опустошив карманы курток, плащей, шуб, висевших в прихожей, насобирал денег на поход в церковь. Знал, и главное надеялся, что от магии может спасти только вера. В церкви пробыл до самого закрытия, стоя на коленях напротив иконы Спасителя Иисуса Христа с зажатыми в руках свечами и иконой Пресвятой Богородицы "Всецарицы". Просто стоял и плакал. И просил. Просил только об одном. О спасении души. Предчувствовал, что сегодня ночью будет битва за нетленную душу. Очень не хотел уходить, но батюшка легкими похлопываниями по спине выпроводил из храма. А сил рассказать ему, попросить о помощи не было. А может постеснялся. На транспорт денег совсем не осталось, поэтому медленно шел по улице и плакал. Плакал и молился. Уже понимал, что никто не сможет помочь. Только сам.
Придя домой, прокрался в свою комнату и заперся. Сквозь дверь донеслось:
– Ты что-то искал у меня?
Отвечать не стал, а только придавил сильнее телом дверь. Какой дурак! Надо было давно прицепить замок на дверь изнутри. Это хоть как-то могло остановить «эту». Но было поздно сожалеть. Подперев дверь креслом и навалив на него книги, блок компьютера и вещи из шкафа, в дополнение поставил икону лицом к двери. Свечи расставил вокруг иконы и зажег их. Самую большую свечу решил держать в руках. Воск капал на руку, покрывая её защитным слоем. К вероятному ночному нападению был готов. За дверью мелькал свет, шаркали ноги. Когда тень приближалась к двери, замирал от накатывающего ужаса и сильнее сжимал ножницы, готовясь отбить атаку. Но дальше подслушивания дело не доходило. Просидев до утра в позе лотоса, так и не дождался атаки зверя. А может, почувствовав силу защиты, она не решилась сегодня прийти. Это была первая бессонная ночь. Она подготовится и придет вновь. Она не сдастся. Никогда.
– Иди завтракать.
На свету она не посмеет. Сила не на её стороне. Ведьма. Поэтому без страха и вышел из комнаты. Ну теперь всё становилось на свои места. Они убили отца. Потом подменили мать. Теперь очередь за наследником. Но что им нужно? Конечно же и главнейшее – душа. А где мама? Они её тоже убили? Нет. Им она ещё нужна была. Они пытают её, чтобы выведать всё о последнем из семьи. Найти слабые стороны. И заставить подчиниться им. Бред? Нет. Знаю, что такое бред. Читал Блаватскую. Вот это бред.
– Ты почему всю ночь не спал?
А вот и первое доказательство. Следила. Не бред!
– И зачем всю ночь жёг свечи?
Ага. Значит испугалась. Вот, что истинная вера и икона Пресвятой Богородицы творит. Будешь знать, ведьма!
Взяв закрытую бутылку воды, несколько коробков спичек и, не отрывая взгляда от ведьмы, попятившись, скрылся в своём убежище. Надо поспать, днём всё-таки безопаснее. Но свет солнца не давал заснуть. Страх не давал опустить веки даже на секунду. Вторую ночь выдержать такое бдение было ещё тяжелее. Но молитва, истинная, помогала в самые тяжелые минуты. На этот раз за дверью было тихо. Но всё знал. Всё чувствовал. Ведьма притаилась. Она ждет, когда засну. И тогда…
Конечно, точно не знал, что будет, когда она ворвется в комнату. Но нужно было быть готовым ко всему. В памяти всплывали образы из фильма про ночи бурсака. Это не Голливуд. В этом фильме всё было по-настоящему.
В углу комнаты начертил на полу круг при помощи капающего воска. В центр круга поставил стул с иконой. Перед стулом большую свечу. За стулом и спрятался. Со свечей, ножницами и молитвой. Внутри трясло, как в центрифуге. Постоянно шептал и шептал молитву. До самого рассвета. Потом упал и заснул.
Проснулся от стука в дверь.
– Ты есть будешь?
Дешевая уловка. Под кроватью надежно спрятан запас конфет и сухарей. Протяну. А твоим варевом добровольно травиться не собираюсь.
Так продолжалось несколько дней. И ночей. Больше не спал. По расчетам она уже приготовила новое заклинание. Для последней битвы. Решающей. Ведь оборона, превратившаяся в заточение, не могла продолжаться долго. Да и её планы рушились.
И вот однажды, уже после полудня, в дверь убежища громко постучали.
– Молодой человек! Откройте! Это милиция.
Милиция? Какая милиция? Что они здесь делают? Они же не в курсе всего этого. Кто их позвал? Днем ведьма такой силы не имеет. Только ночью. А значит и своих помощников призвать не могла. А может это соседи догадались? Решили спасти. Точно! Это помощь Божья. Спасибо Тебе, Господи!
Убрав часть заграждений, приоткрыл дверь. Первой в комнату попыталась впорхнуть ведьма. Но от сильного толчка в грудь она отлетела на несколько метров. На пороге стоял высокий и худощавый капитан милиции. Вспомнился дядя Степа и на душе стало спокойнее.
– Вот видите, до чего дошло? – притворяясь, скулила в углу ведьма. – Родную мать избивает.
– Разберемся. – Резко прервал её капитан.
Он попытался войти.
– Ваши документы! – Не мог же впускать в замок человека, пусть даже в форме, но без документов.
– Пожалуйста. – Капитан развернул перед носом красные корочки.
– Спасибо. – Еле сдерживая радость, прошептал и пропустил спасителя.
Он прошёл в комнату, внимательно осмотрев защитный алтарь, закрыл дверь и присел на кровать.
– Ну, молодой человек. Рассказывайте.
От неожиданности чуть не упал в обморок. Нет, не от бессонных ночей. Не верилось. Не осмеливался поверить, что пришло спасение.
Тут же начал сбивчиво рассказывать о проделках этой ведьмы, начиная с похорон и заканчивая её тщетными попытками проникнуть в комнату.
– Вы сможете помочь? – Голос дрожал от надежды.
Капитан перестал делать пометки в блокноте и внимательно посмотрел в глаза.
– Вы знаете. Вам оставаться здесь совершенно не безопасно.
– Конечно, знаю. Уже несколько ночей не сплю. Сколько еще смогу продержаться – не знаю.
– Сделаем так. Я сейчас выйду. Вы закроете дверь. И за вами приедут. Наша спасательная команда. Чтобы они не говорили, со всем соглашайтесь. Подыгрывайте. Понятно?
Быстрые кивки довольной головой.
– Чтобы она не догадалась.
Даже он понимал, что она не мать. Не называл её так.
– Они отвезут вас в надежное место. Там вы всё подробно расскажите. И вам помогут.
– Да? Спасибо вам огромное. А можно условный стук?
– Что? – Капитан прищурился.
– Условный стук. Для тех, кто приедет.
– Они постучат три раза, а потом еще два. Запомнил?
– Да. Всё запомнил. Только поторопите их.
– Хорошо. Не волнуйся.
Капитан погладил по плечу и вышел. Надо было вернуть на своё место баррикаду. Скоро отсюда вывезут. Но куда? Какая разница. Главное подальше от «этой». Он обещал помощь. Он не может врать. Его глаза источали правду.
В комнате решил ничего не трогать. Пусть всё постоит. Вдруг приезд спасательной команды затянется. Нельзя так рисковать и снимать оборону.
Через полчаса прозвенел дверной звонок и послышалась какая–то возня в коридоре. Наконец-то. Пришли!
В дверь постучали. Один раз. И тишина. Сердце сжалось. Неужели «эта» вызвала своих помощников? Всё. Тогда конец.
– Сашенька, открой. Это к тебе пришли. – Пролепетала ведьма сладким голоском.
Ага. Сейчас. Разбежался. Надо что-то делать. Но что? Прыгать из окна? Седьмой этаж. Схватил ножницы и представил их к сердцу. Живым они точно не возьмут.
– Давайте я сам. – Незнакомый мужской голос. Кто это? – Александр! Мы за вами.
Три удара костяшками в дверь. Пауза. Сердце замерло. Еще два удара. Ножницы выпали из рук. Они! Тело обмякло на стуле. Голова кружилась. Слезы текли по щекам.
– Вы нам откроете или как? – Донеслось из-за двери.
– Конечно. – Подскочил к двери и принялся раскидывать вещи.
В комнату вошли три богатыря в бордовой форме.
– Только вас и ждал. – Обессиленный и счастливый опустился на кровать.
– Нас предупредили о вашей проблеме. Мама, посидите на кухне. Мы вас позовем.
Она так и не успела протиснуться в дверь. Один богатырь закрыл дверь и стал на её защиту. Второй прикрыл собой окно.
Высокий и самый старший взял в руки икону, присел на край стула и стал внимательно разглядывать.
– Ну, Александр. Рассказывайте, что у вас за проблема.
С радостью, иногда глотая слова, повторил свой рассказ о смерти отца, ведьме и её проделках.
– Понятно. Давайте вам давление измерим. – И вынул из кармана какой-то аппарат.
Помня слова капитана, безропотно повиновался.
– Позови. – Старший обратился к стоящему около дверей.
Пришла «эта». Глаза были, как всегда, фальшиво мокрые. Видимо успела сбегать в ванную.
– Что с ним? – Этот театральный голосок.
Старший, как легко догадаться, исполнявший роль врача, снял с руки манжету:
– Давление высокое. Надо в больницу везти. Иначе инсульт может случиться.
Классно придумал! Она должна на это клюнуть. Но какая-то тревога заглянула в душу. Что за глупости? К чёрту её! Всё идет как надо.
– Что ему брать с собой? – «Немама» уже приготовила пакет. Заранее? Что-то тут не так.
– Как в обычную больницу. Тапки, мыльно – рыльные, туалетную бумагу. – Монотонно перечислял самый рослый из «бордовых». – Карточку возьмите.
«Эта» ушла собирать пакет.
– А в какую больницу поедем? – Стараясь не показывать напряженность. И только шепотом. – Может, вы вывезете на соседнюю улицу и дальше уже сам? Куда идти – есть.
– В вашем состоянии вы один не справитесь. Вам нужна помощь. – Врач пристально посмотрел.
Все ясно. Это не помощь. Ведьма успела вызвать своих, и они сейчас упрячут в другое место.
– Тогда никуда не поеду! – Дрожащий голос выдавал страх.
Скрестил руки на груди и посмотрел в глаза одному из врачевателей, на лицо другого. У второго торчал широкий бинт из кармана, который он уже приготовился достать. И тут понял. Или сам с ними поеду проверять сердце, или «вылечат» прямо здесь. Ладно. Главное сейчас вырваться из лап ведьмы. А там может по пути сбегу.
– У вас действительно высокое давление. Вы можете погибнуть. Или стать инвалидом. И ваша мама не переживет такого горя.
Плевать на такую «маму»! Может это и не её сообщники? Может действительно врачи? Не могла же она подчинить себе весь мир.
– А могу ли отказаться от поездки с вами?
– Не можете. У вас и флюорография просрочена. А если вы больны туберкулезом? Это опасно для окружающих. – Стоящий около окна достал бинт.
Да. Надо ехать. Хуже, чем здесь нигде не будет.
– Хорошо. Вы привозите в больницу. А дальше что?
– Вас обследуют, сделают рентген легких, и вы сразу пойдете домой. Никто вас там держать не будет. В больнице и так врачам покушать некогда.
– Так может, завтра самостоятельно в поликлинику схожу? – Надежда остаться дома, хотя бы в проверенном укреплении, еще теплилась. Да уже и знал, как бороться с ведьмой. Но что делать в больнице ¬– не представлял.
– Я же говорю. У вас высокое давление. Инсульт может быть. – Врач начинал терять терпение.
От окна началось движение. Ладно. Сдаюсь:
– Хорошо. Но как только обследуют – свободен. Да?
– Конечно, Александр. Никто вас не будет заставлять лечиться. Но сейчас, поймите меня правильно, я никак не могу вас оставить дома. Если с вами что-то случится меня сразу уволят.
– Хорошо. Уже одеваюсь.
Накинув лежавшую под кроватью одежду, пошёл в коридор. Впереди шёл один из «бордовых».
– Собирайтесь. Поедете с нами. Вдруг его не примут. – Врач подмигнул «этой».
Куда не примут? И зачем они её берут? Голова начала болеть, тревога разлилась по всем полушариям. Мозг вообще не понимал, что происходит. Поведение этих людей не вписывались в разумение.
– Всё взяли? – Рослый взял меня под руку.
– Сам пойду. – Попытка выдернуть руку обломалась.
– Это для вашей безопасности. Вдруг голова закружится. – Рослый крепче схватил за рукав.
Значит сопровождают врач и санитары в грязно-красном. Тогда не придал этому значение. Был поглощен мыслями о «маме». Не обратил внимание. А должен был. Милиционер пришел в сером. Эти были в красном. Здесь уже была нестыковка. Пока спускались по лестнице, они продолжали говорить какую-то глупость про флюорографию, про высокое давление и надо в больнице сердце проверить, а то может быть инфаркт. А все мысли были об «этой». Всё старался понять её поведение. Ворох мыслей забил всю голову. Даже не заметил подъездный порожек. Споткнулся и чуть не упал. Рослый был готов ко всему. Но мысли, мысли! Огромное количество обрывков чужих фраз, цитаты из книг, картинки из фильмов. Голова уже стала похожей на корзину и всё больше и больше наполнялась. И каждая мысль или воспоминание требовали к себе особого внимания. Как же силился очистить эту корзину! Даже представил, с огромным трудом и острой болью в затылке, меню очистки. Но сбила фраза: «А король-то голый!». Обессиленный закрыл глаза и повис на руке санитара. С другой стороны, тоже кто-то подхватил. Но очень нежно. С трудом удалось открыть левый глаз. Мама? Не может быть! «Быть или не быть. Вот в чем вопрос» неслось в голове. И опять закрылся глаз.
Упаковав тело, практически без ушибов, на каталку в машине скорой, санитары решили перекурить.
– А можно побыстрее? Вы же видите в каком он состоянии. – Голос «этой» пробился сквозь рой мыслей.
– Сейчас док сопроводиловку напишет и поедем. – Рослый не спеша затянулся. – Без неё все равно не примут.
Всё. Дальше провал. Только слабость и жуткий визг мыслей, пытающихся пробиться к сознанию. Но внезапно стало тихо в голове. Настолько, что даже не мог испугаться. Было пусто, как внутри Луны. Оболочка есть. И всё. Ни чувств. Ни мыслей. Ни эмоций. Пустота. И тишина.
– Всё, приехали. Выгружайся. – Рослый за рукав стащил с каталки.
В голове стали проскальзывать нити мыслей. Чьих мыслей? Они не роились. Вроде даже получалось ими управлять. Машина стояла. Но время уже потеряно. Не смог убежать пока везли. Но это ощущение полупустоты в голове было очень необычное.
– Башкой не ударься! – Рослый согнул легким хлопком в солнечное сплетение и протолкнул в узкую дверь.
Короткий коридор вывел в проходную комнату настолько маленькую, что в ней еле помещался стол с женщиной и пустой стул. Вспомнился рассказ о сталинских временах.
– Не сидится вам. – Женщина из-за стола недовольно поморщилась. – Кого опять привезли?
Неизвестно как на стуле около стола оказалась «эта»:
– Я вам сейчас всё расскажу. Вот его паспорт.
Значит женщина в белом халате не в курсе. Можно попытаться с ней договориться.
– Это началось сразу после… – но «эта» не успела договорить.
Трое в бордовой форме практически пронесли мимо что-то буйное и мычащее.
– Это ещё что? – Белый халат вырос над столом. – Тащите его в дальний кабинет. – И шустро побежала за веселой компанией.
Дальний кабинет был соседним. А так как дверью служил, пришедший на смену «бордовым» богатырь в бело-сером халате, натянутом на свитер, то можно было наблюдать за происходящим.
На стуле сидел маленького роста мужичок в рваной рубашке, без обуви и в трусах. Гримаса ненависти, потусторонний ужас в глазах, намертво стиснутые губы и багровый сжатый кулак перед лицом.
– Что случилось? – видимо врач, начала допрос.
– Ммммм...
– Не можете говорить?
Отчаянное верчение головой.
– Вы кого-то держите губами?
– Угу!
– Перехватите это зубами и сможете говорить.
Он сотворил кульбит губами, и сглотнул слюну:
– Вот сволочь шустрая! – пролилось сквозь зубы.
– А кто это?
– Ты чё, не видишь? Это клоун. Кривляется мне уже сутки! Я его еле рукой поймал, а зубами за голову схватил.
На мгновение разжатые зубы позволили клоуну дернуть руку к стене.
– Уходит гад! – И пронзительные удары, через невидимого для трезвенников клоуна, в стену.
– Санитары! Забирайте! Я историю без него допишу, – буднично сказала женщина в халате. – Еще один допился.
Повалив охотника за клоунами на пол, люди в грязно-белых халатах ловко скрутили его руки за спиной. Решили поставить. Охотник, поняв, что его все предали, головой попытался пробить в санитаре окно. Но получив удар по пояснице, с высоко задранными связанными за спиной руками был выдворен в коридор. Судя по стонам, желание охотиться было отбито навсегда.
Увидев такое отношение в этом заведении к непрошенным гостям, решил направиться к выходу.
– Нет. Вы уж присядьте. Мне надо с вами ещё поговорить. – Женщина-халат жестом согнала «эту» со стула.
И не думал подчиняться:
– О чем с вами говорить? Вы посмотрите, как вытащили этого несчастного! Уверен – здесь ему не место.
– Здесь никому не место, – еле слышно ответила на лозунги доктор. – Присядьте. Я измеряю вам давление. Ведь именно по этому поводу вы сюда приехали?
Аргумент был веский. Да, сам приехал обследовать сердце. Официальная версия. Ну что ж, пожалуй, присяду на край стула.
– Пожалуйста, положите руку на стол, чтобы я могла надеть манжету. – Доктор фальшиво улыбнулась.
В ней было что-то смешанное, несочетаемое. От женщины, уже видимо имевшей детей и обожаемой ими, изливалось что-то теплое и материнское. Чувство, которое давно не испытывал после исчезновения мамы. Но в тоже время исходившая от её взгляда энергия, вызывала необъяснимое чувство страха. Какого-то непонятного ужаса. Такой жуткой паники, что хотелось выскочить в окно. Эти два противоположных чувства разделяли и парализовали. Одно из них периодически брало вверх и тогда всё подчинялось только ему. Разум сейчас не владел телом. Откуда в ней такая сила? Кто она? И куда, понять бы наконец, привезли?
Неожиданно за спиной появился здоровенный белый халат. Подкрепление прибыло.
– Пожалуйста. – Добровольно положил руку на стол и закатил рукав свитера.
– Какие у вас интересные часы. – Доктор покрутила руку, рассматривая часы под разными углами.
– Это папины. – Сообщил не без гордости. – Перешли по праву наследования.
– Ваш папа скончался? – Полюбопытствовала доктор, состроив скорбное лицо.
– Да. Скоро уже как год.
Ком в горле стал душить. Перед глазами все поплыло. Голова закружилась.
– С часами в отделение не возьмут. Отдайте их маме. – Звук из-за спины исходил от белого халата.
– Здесь нет мамы. Она пропала перед похоронами отца. – Чувство страха взяло верх. Что-то подбросило со стула. – И часы вам не отдам. Это память об отце.
Правой рукой зажал часы.
– Да вы не нервничайте. – Доктор злобно глянула в сторону белого халата. – Как мамы нет? А кто с вами приехал? Кто эта женщина?
– Не знаю кто она. – Отойдя к стене, спрятал руку с часами за спину. – Говорит, что мама. Возможно, она чья-то мать. Но не присутствующих. И это точно.
– Господи! Да что же это такое! – «Мама» вскинула руки к потолку. – Доктор! Вы долго будете меня мучить? Вы что так не видите, что он болен? Что вам еще надо?
Болен? Чем болен? Только измерили давление и уже поставили диагноз? Это что вообще за место? Здесь крутят людям руки, бьют. Пробежался глазами по столу. На краю стола лежала кипа бумаг. На верхнем листе косо поставленная печать: «Психиатрическая больница имени…». Дочитать не успел. Глаза заволокло туманом, стены понеслись каруселью.
Доктор встал со своего места и отодвинул к окну измерительный прибор:
– Не кричите, мамочка! Юрий Иванович, пригласите ваших коллег. Я думаю, пациента можно проводить в отделение. – Она проделала в воздухе замысловатый знак. – Для дальнейшего обследования.
– Сам справлюсь. – Юрий Иванович подошел сзади. – Ложите часы на стол и пойдем со мной.
И тут неожиданно дошло. Это она мстила за свой страх. Она сильно испугалась, когда прижал её к стене и требовал фотографию отца. «Эта» сдала сюда из-за своего страха.
– Стоять! Всё, передумал. – Чувствуя, что постигнет участь пациента с воображаемым клоуном. – Хорошо, буду обследоваться, но в другом месте. А у вас отказываюсь от вашего лечения. Где подписать отказ от лечения?
Испуганная в белом халате протянула клочок бумаги с текстом отказа от госпитализации и ручку. Сквозь волны накатывающей мути, смог написать фамилию и поставить подпись. Не обращая внимание на подошедших в подмогу серо-белому, наклонился над врачихой.
– А теперь немедленно верните паспорт и уже пойду! – прочеканил, как можно жёстче.
Собрав в кулак остатки сознания, протянул руку за паспортом. Доктор отшатнулась к окну. И тут же сделав вынужденный кувырок в воздухе, тело замерло под тяжестью чего-то на полу. Топот ног. Хрустящие, от непривычных движений, суставы. Надавив ногой на спину и связав руки, коновалы перешли к следующему этапу. Видеть его не мог. Но почувствовал в полной мере. Сначала разошлась кожа на ягодице. Затем проткнули мышцу. И вот что-то холодно и колючее понеслось в кровь. «Помогите! Милиция!», – конечно заорал. Но сразу же почувствовал вкус резиной перчатки на губах. Зажали рот. Извивался, катая нахаляву людей в белых халатах, еще минут пять. Может десять. Чувствовалась невообразимая сила, способная сокрушить кого угодно. Но постепенно эта сила испарилась. Ноги стали теплыми и мягкими. Руки не складывались в кулаки. В голове стало пусто. Пусто и безразлично. С обмякшего запястья сняли часы. С шеи сдернули крестик. Обыскав карманы, поставили на ноги. И куда теперь? В ад? Хотя после изъятия часов было уже всё равно. Это был единственный предмет, связывающий с отцом.
– Заберите вещи, паспорт и часы. – Доктор презрительно отодвинула паспорт в сторону «этой».
«И часы теперь у неё»! Ну всё. Это конец. Поймал взгляд «мамы». Сквозь слезы у неё пробивалось чувство вины и ужас от увиденного.
– Может не надо? Может само пройдёт? – пролепетала она приглушенно.
– Что пройдёт? Вы сами его привезли. И правильно сделали. – Докторица что-то быстро писала. – Теперь я не могу его отпустить в таком состоянии.
– А кто может?
– Лечащий врач.
– А где его найти? – Не сдавалась «мама».
– В понедельник позвоните. Вот вам номер телефона отделения, где будет ваш сын.
– Он до понедельника будет здесь? Среди психов?
– Голубушка. Сейчас уже полшестого пятницы. Все домой ушли.
– А дежурные врачи? У вас же больные не остаются без надзора?
– Дежурный врач не будет выписывать. Это не в его компетенции. – Белый халат протянула бумаги санитару. – В ваше любимое отделение.
«Мама» попыталась спросить у обвисшего тела о чём-то. Но было поздно. Уже поволокли под руки. Куда? К охотнику за клоунами? Последнее что помню это горящие, красные глаза «этой», в которых виднелось только одно – злорадство.
0010
– Как страшно вы рассказываете! И очень похоже на правду. – Он вновь задымил трубкой и положил блокнот на колени. – Если бы я не работал здесь, поверил бы в ваш рассказ.
– Но это правда! – Глаза сами отвели взгляд. – Вы не верите?
– Дело не в вере. Верой занимаются другие люди. – Он положил трубку на пепельницу. – А я психотерапевт и должен всё анализировать и раскладывать по полочкам.
Хорошо, что есть окно. Можно в него уставиться. Огромные деревья, нависающими ветками периодически стучали в стекло.
– В принципе совсем не важно всё, что происходило в вашем дурдоме. – Собрался! Выдохнул! – А важно почему попал сюда. И как дальше жить с этим.
– Давайте всё же по порядку разбираться. По моему мнению, вы ещё не готовы к понимаю причин вашей госпитализации. И вы лукавите, говоря, что вам не важны события, которые пережили в отделении. Поэтому начнем с приемного отделения.
Психотерапевт пролистал несколько страниц блокнота и торжественно поднял палец.
– Вот. Начнем с этого. Вы только не подумайте, что я пытаюсь как-то оправдать мед. работников. Но то, что вы рассказывали о нарушении вашего права отказа от госпитализации, простите меня, полная дичь какая-та. Вас должны были немедленно отпустить после письменного отказа или, если состояние пациента тяжелое или опасное, документы направляют в суд. Для решения вопроса о недобровольной госпитализации. – Он взял со стола толстую папку. – А что мы видим в истории болезни? Вашу подпись в строке согласия.
– Уже даже не смешно. – Посмотри-ка на шикарную желтизну зубов. – Во-первых, подписывал отдельный бланк отказа от лечения. Во-вторых, все знают, как появляются эти подписи. Где надо.
– Странно. А я не знаю. Просветите, пожалуйста.
– Берете стекло, снизу подсвечиваете лампой. Кладёте листы друг на друга и переводите подпись. Как в школе.
– Видимо мы с вами в разных школах учились. – Психотерапевт резко взял трубку. – Вы сами это видели?
– Конечно же нет. – Он совсем наивный? – Лампу им не держал.
Любитель ковыряния в душах сверлил глазами точку на переносице нахала.
– Только не надо спихивать слова на болезнь. В истории ведь написано, что сумасшедший, а не слабоумный. – Не напрягай скулы, доктор. – За своих коллег можете не волноваться. Доказательств нет. Все свидетели – пациенты дурдома. Дальше этого кабинета ничего не выйдет.
Трубка испускала аромат ванили. Знакомый запах. Как от булочек.
– На сегодня закончим, пожалуй. – Душевный терапевт недовольно сморщился. – Надеюсь вы помните, что обязаны ходить ко мне два раза в неделю. Иначе вас снова закроют в отделение.
– Да, правила условного освобождения объяснили.
– Здесь не тюрьма.
– Странно. А порядки тюремные.
Дверь самовольно открылась.
– Потерпите! – Восклик психотерапевта магически приказал закрыться двери. – Вам домашнее задание – описать ощущения от нахождения в отделении. Можете завести толстую тетрадь. Писать придётся много.
– Обязательно писать?
– Обязательно. Именно на бумаге.
– Попробую. До встречи.
– Сделайте одолжение. До скорейшего свидания.
0011
На кухне закипал чайник. За окном было темно и уныло. Тоска проникала во все уголки души. Начиналось. Опять. Раньше тоже было, но сейчас стало чаще. И гуще. Надо успеть заварить «чаёк». Нет, не успеваю. Всё накрыло! Даже кричать не могу. Просто трусит всё тело. Хоть сесть успел. Только бы «эта» не вошла сейчас. А то точно её убью. Ааааааааааа! Как жжёт в голове! Всё тело стянуло. Дышать, дышать. Помнить, что надо дышать. Хрен с этим сердцем. Поколошматится и пройдёт. Если не забуду дышать. Ещё немного. ДЫШААААААААААААААТЬ!!!!!!!!!!! Всё. Сейчас потрусит и пойдёт на ноль. Глубокий вдох, задержать дыхание и думать о хорошем. Особенно последняя рекомендация умиляет. Советчики хреновые.
Как там описывал Достоевский приступ эпилепсии у Мышкина? Озарение души, вопль и мрак. И всё за полсекунды. У меня вроде не эпилепсия. И всё по-другому: с утра просыпаешься весь разбитый, с легким дуновением тоски; потом появляется такая жуткая раздражительность и желание заняться геноцидом, что приходится около часа сидеть в туалете и тупить. Время неимоверно тянется. Постепенно отпускает. Но знаю, что это только предтеча самого веселого. Можно идти в люди. В течения дня надо где-то шляться, желательно без общения. И, может быть, пронесет. Но сегодня не повезло. Пришлось к терапевту психов идти. А значит всё должно было случиться. Ну хоть постебался над умником, отвлёкся. И это помогло дойти до дома. А тут всё. Тоска падающих осадков просочилась через щели в окне. В «солнышке» становится горячо от тревоги. Откуда она берется? Тревога – бурлящий чёрный ручеёк колючих шариков, начинает течь по всем нервам и собирается в сердце. Оно не выдерживает и начинает бешено звать на помощь. Подхватив этот стук, тревога, уже как цунами, несётся в мозг. О бедная головушка! Здесь эпицентр толчка. В ушах пульсирует сердце, тревога блокирует дыхательный центр, измена накрывает всё тело. Жуткий страх умереть проникает в каждую клетку. Пошевелиться в этот момент нереально. Иногда просто падаю. Чаще всё же успеваю сесть. По лицу кажется, что скрутило живот. Но вот что чувствуется в эти секунды на самом деле: все мышцы превращаются в неподъемные железные пруты; диафрагма отказывается самостоятельно двигаться и надо заставлять её помогать дышать; глаза хотят покинуть орбиты, поэтому приходится держать их веками; зубы смыкаются с такой невообразимой силой, что будь между ними молот Тора раскрошился бы на молекулы. И боль. Жуткая боль в голове! Но она меньше всего беспокоит. Главное – дышать! И вот когда кажется, что дыхание больше не запустить, боль в голове отсчитывает последнюю секунду перед взрывом и уже на вершине кратера перед мигом извержения – всё отпускает. Не сразу. Но дышать становится легче. Сердце меньше слышится ушами. Успокаиваешься. Вот боль в голове уходит очень медленно. Как будто кто-то выметает щёткой шарики тревоги из всех нейронов. Но не спеша. Голова кружится, появляется слабость. Ощущения разбитости не только в теле, но и в мыслях, эмоциях. Начинает подташнивать. Это тревога змеёй вернулась в «солнышко». До следующего раза.
Да, у Мышкина красивее было. И надо полежать с часик. Подождать пока…
– Ужинать будешь? – Сквозь закрытую дверь.
Надо выдавить звук, иначе защемится в комнату:
– Пас.
Фуууууу. Сегодня быстро отпустило. Ветер ослабел. Это помогает. Странно, этих «атак» не было в больнице. Может их лекарства блокировали? Не знаю. Но точно не помогал трёп с психологом. Пару лет назад накопил подарочных денег, чтобы перед предками не палиться, и сходил к местному светиле. Он и объяснил, что это панические атаки и происходят они из-за неразрешенных детских конфликтов, которые могу и не помнить. Два часа он уговаривал не накручивать и не париться, задерживать дыхание в начале приступа. Самое забавное – заставил заключить с ним какой-то контракт на посещение его занятий на один год. Раз в неделю. Чтобы вытащить из подсознания причины атак. Конечно, со всем согласился, мысленно послал его, вышел из кабинета и забил на попытки лечиться. Ведь прошёл же лунатизм. А где мама только не ловила по ночам: и в шкаф пытался поссать, и яйца из холодильника по лицу размазывал. А мог посреди ночи встать и читать стихи. Чаще из учебника. Домовой, вампиры вообще были частыми гостями. Почему-то постоянно пытались задушить во сне. Чем им не угодил? Но вовремя просыпался и пытался встретиться с ними взглядом. Но лиц не было видно. А вот пошевелиться не мог. Совсем. Всё тело было деревянным. Только получалось громко хрипеть. Видимо это их и пугало. Они исчезали. А ощущения были нереальными. Как в переходе между сном и жизнью. Но в тот момент очень реально всё было. Маме говорил. Она смеялась и говорила, что с ней и не такое в детстве было. А в качестве лечения был запрет на телевизор. «Перерос» - сказала одна невролгиня, на приём к которой, по совету всезнающей матери отца, всё-таки отвели. Ей же, конечно, ни в чем не признался. Ну перерос и перерос. Значит и это пройдёт. Со временем. Наверное. Главное перед этим псыхотерапевтом не спалиться. А то опять на койку отправят. Им только дай повод. Блин, как же болит затылок! Надо подушку подкладывать. Стены не мягкие совсем.
А теперь надо покурить. И чифирика хлебнуть. Сокамерники сказали, чтобы обязательно пил. Иначе этак совсем мозги выключатся. Они меня отпаивали им после…Вспоминать не хочется. Но помогло.
0100
Ощущения от укола «витамина Ам» нельзя просто назвать странными. Это был первый укол. Потеря девственности моего мозга от введения нейролептика. Первым препаратом, изобретенным для лечения психов. Он подействовал расслабляюще на все мышцы, сердце. И мозг. Голова болталась между плечами санитаров. Проковылявшая мысль запомнить дорогу мягко уплыла из нейронов. Всё равно глаза не могли чётко сфокусироваться. Тело волокли под руки по территории дурдома между зданиями. Из красного кирпича. Мимо окон с решетками, сваренными из кусков арматуры. В одном окне торчала рука с сигаретой, из другого неслась брань. Санитары отгоняли ногами собак, пытавшихся подлизаться за подачку. Собачки обиженно отбегали, вымещая лаем обиду на воронах. Вороны тучами поднимались на ветки огромных, голых деревьев и оттуда нецензурно выражали своё отношение к псинам. Господи, как же кисельно текут мысли. И тошнота подкатывает. Споткнувшись о бордюр, один из санитаров в полёте выронил руку приговоренного. Второй ударом в грудь остановил падение амебного тела. Тошнота превратилась в рвоту.
– Вот гандон! Рукав заблевал!
– Ты об него и вытри.
– Чмошник! – Подзатыльник не прибавил ясности в голове.
Теперь к запаху осенней сырости добавился аромат желудка. Какие интересные ощущения в ботинках! Тепло постепенно распространилось сверху до самых пальцев. Странный препарат. Тепло в ногах, а руки мерзнут. И наконец-то познал выражение «ватные ноги» - их просто не чувствуешь. Мозжечок автоматически двигает ими и не дает остальному телу повода получить асфальтовую болезнь. Подтащив до подъезда двухэтажного здания и просунув в дверь, санитары прислонили к стене возле двери и быстренько обыскали карманы.
– Даже мелочи нет.
– Приемник всё выгреб, блин. Давай звони.
Понажимав на звонок, санитар посмотрел в лицо болтавшийся головы.
– Совсем зеленый. С пары кубов как снесло. Ни чё. Скоро и этого будет мало. Привыкнет.
Дверь резко открылась.
– И что вы за говно приперли на ночь глядя? – Женский голос озарялся лампочкой. – Ещё с этим всю ночь танцевать.
– Это вряд ли. Он никакашка с двушки витамина.
– Тащите его к столу.
– А твой где?
– Спит уже. Устал, бедолага.
– А, пятница. Врачи свалили. Хорошо вам.
– Так переходи к нам работать.
– На хер надо! Среди дураков полжизни проводить.
– Тащите его уже. Растрынделись.
Тело с теплыми ногами проволокли через двери решетки по длинному коридору и доставили к столу.
– Фу, вы его обоссали что ли? – Всё тот же женский голос теперь сидел за столом и недовольно шипел. – Не сажай его. К стене прислони.
– Ага, специально обоссали перед твоими дверьми. На витаминку у него реакции. Он же новичок, – недовольно оправдался сопровождающий, пытавшийся устаканить ватное тело.
– «Новичок», – прокривлялся голос. – Историю давай. И валите уже. Дверь крепко прихлопните.
Удалявшиеся помахали руками. Тошнило. Потолок слегка кружился.
– Так, обоссанный новичок, что в карманах?
Голос как будто из зазеркалья. Рука похлопала по карманам. Свечей и иконок не было. Зачем-то потянул руку в сторону голоса.
– Костик! – раздраженный голос стал пугливым.
Через секунду тело согнулось пополам. В «солнышке» вместо обычной тревоги появилась гремучая боль.
– Отверни сыкуна от меня, а то еще наблюёт. – Опытная в реакциях на работу Костика замахала руками.
– Я ему наблюю. – Картавый голос врезался сквозь пелену боли. – На корточки присядь.
Удар под коленку помогло телу присесть.
– Ух ты. Он в моей шапке. И плащик мой.
– Костик, не начинай. Раздевай его лучше. Он всё равно обосанный.
– А шапка то нет.
– Костя, я сказала этого трогать нельзя. Там мамашка скандальная.
– Ну, тогда ладно. – Расстроенный Костик начал освобождать тело от кожурок.
– Так, пишу: плащ темный, шапка…
– Пидарка!
– Костя, блин, не мешай. Джинсы, свитер с цветочками, футболка серая, ботинки.
– Обоссанные носки трусы снимать?
– Всё снимай. И в пакет засунь. Завтра санитарка на стирку отнесет. – Недовольно поморщился женский голос. – Вон на полке возьми одежду.
Костик ловко оголил тело и тут же упаковал в больничную одежду. Тогда плохо понимал, что окончательно перешёл границу между той жизнью и… Не знаю, как это назвать. Но это не жизнь. Безысходность накрыла ещё когда забрали часы. И сейчас было абсолютно всё равно куда уносят вещи и что будет дальше.
– Всё, давай тащи его в надзорку. Пока Лёша не проснулся.
– Полетели, обоссанец.
Костик резко дернул свежего жителя надзорки. Тело покачнулось и, пытаясь не упасть, взмахнуло крылами, задев чей-то нос.
– Вот сволочь! – Костик зажал ноздри, одной рукой, а второй сбоку обогрел в висок птенца.
– Костя, прекрати! – Пробивался сквозь налетевший гул женский голос. – Веди его аккуратно и привязывай. Я шприц наберу. – Голос удалялся. – Опять запасы тратить на всяких придурков.
Последнее воспоминание – падение на мягкую, вонючую поверхность лицом вниз.
– Не задохнётся?
– Ни хера с этой сволотой не будет. А тебе в жопу проще колоть.
Всё. Выпадение в осадок произошло. Вновь колючая вода ворвалась в ягодицу. Ещё немного побыл в сознании и погрузился в мрак. Пробел…
0101
– Это недопустимо! Вы хоть понимаете, что могли убить его?
– Я выполняла назначение. Там чётко было написано: при психомоторном возбуждении два кубика аминазина и мягкая фиксация. Он ударил пациента. Пришлось его привязать и сделать укол.
– Ему в приемнике уже укололи. Без кордиамина. И вы сверх того добавили. Вот что мне с ним делать? Ни поговорить, ни историю заполнить. – Большое белое пятно резко развернулось. – Что с ним делать, я вас спрашиваю?
– Я не знаю. За два дня должен был отойти. Я дежурила в пятницу. Сегодня уже понедельник. А он всё…
Замечательно! Это больше двух суток проспал. Наверное, выспался. Только вот мокрый почему-то.
– И почему от него мочой несёт? Что сложно поменять? И лицо от слюней обтереть.
– Извините, он ссытся постоянно. И это ночная смена должна была менять. Таким сдали. – Какой-то новый голос старательно оправдывался.
– Ещё и не кормили и не поили, да? – возмущалось пятно.
– Нет, он пил. Так в журнале записано. А от еды отказывался.
– Что вы несете! Как он мог отказываться, если он нулёвый? Немедленно раздеть, протереть, переодеть, напоить, попытаться накормить. И лист назначений мне немедленно. Будем спасать.
Пятно удалилось.
– Зря вчера ему добавили. Он в натуре как кусок мяса.
– Говна кусок он. – Знакомый женский голос. – Давай уже переодевай его.
– Щас найду добровольцев.
Раздев, обтерев, переодев, трое добровольцев перенесли тело на соседнюю кровать. Мышцы были похожи на тряпки, не реагировали на стимулы отрывочного сознание. Но при попытке согнуть посторонней силой становились каменными. Заставили выпить стакан воды. Попытка засунуть булку в рот не увенчалась успехом. Жевать не было сил, куски просто вываливались изо рта. Да еще и опухший язык составлял конкуренцию еде. Слюни после воды потекли с новой силой. В общем, бросили эту затею до обеда. В вену же пустили какую-то жидкость.
– Так, сиди рядом с ним и следи за капельницей. Как кончится, сразу меня зови. Понял?
– Сигаретку?
– Половины хватит. Держи.
Странно ощущать разговоры пятен. Любитель сигареток провел ладонью по лицу. От запаха дешёвого табака начало мутить.
– Вот тебе вдогонку.
Вновь появившееся пятно с женским голосом что-то колдовало с капельницей. Колдовство ей удалось и по телу потекло блаженство. Мозгу стало приятнее и спокойнее. Явно не витамин Ам. Второй вид лекарства был более нежным. А еще было сухо в штанах. Прямо рай. Опять в сон ухожу. Но мягко и спокойно. Хоть бы приснилось что-нибудь.
0110
– Эй, новенький. Давай просыпайся. Чайку попьём.
Приторный голос вырвал из небытия. Голова болела, но была чище. Даже глаза смогли открыться. Стены не плясали. Живот двигался, помогая легким. Сердце глухо постукивало. Значится жив. Почему не помню сон? Обычно пару минут ещё живешь во сне, а тут как из ямы достали.
– Какое сегодня число?
– Вторая середина месяца.
– Пошёл на хрен, дебил. – Забавные голосовые звуки. – Правильный вопрос задаёшь. Среда на дворе. Выспался уже? Или ещё хошь?
Рядом засмеялись. Да, из очень глубокой ямы достали. Или наоборот? Взгляд скользнул по лицам, стенам. Попытался сесть на кровати. В голове случилось кружение. Пришлось вновь прильнуть к подушке.
– Так разошлись быстро! – Этот знакомый, до боли, женский голос. – Давай руку, давление померю.
Что ж так больно перетягивать плечо.
– Сто на семьдесят. Наконец-то. Почти космонавт. – Холодная рука погладила лоб. – И температура нормальная. Отошёл? А то гусей гонял тут.
Костя шмыгнул носом:
– Целое стадо пригнал сюда. Помнишь чё?
Вопрос ответа не находил.
– Нет.
Странная эта штука память! Особенно это понимаешь, когда неожиданно очухиваешься в чужом городе, в километрах так пятьсот-шестьсот от дома, на центральной улице, имени одного и того же человека конечно же, и пытаешься вспомнить хоть что-то. При попытке узнать подробности у прохожих нарываешься на ужас в глазах и бегство. И как узнать где находишься? В милицию? Не, точно нет. В больницу? Эти сто процентов в дурдом отвезут. Остается самый надежный способ – газетный ларёк. Там и местная пресса есть, и дата на газете. Главное правильно сказать: «Дайте нашу, городскую газету. Только свежую». Но всё равно как на дурака посмотрят. Ну хоть в страхе орать не начинают. Ещё неплохо бы с деньгами быть во время таких путешествий. А то в один из тех разов пришлось попутки собирать. Да, и правдоподобную историю для родителей придумать. Типа поехал на конкурс, но его резко отменили. Те два путешествия прокатило.
– И то правильно. Чего не помню – того и не было. Так всем и говори, – подсказала медсестра. – Костя! Отведи пациента в туалет. И «утку» свою пусть вынесет. В общем, покажи ему наши удобства.
Она подняла меня за плечи.
– Так посиди. Привык? Теперь ноги вниз. Посиди. Теперь вставай. – Качнуло. – Стоять! Так нормально? Ну и молодец. Можете идти. Костя, держи его под руку. На всякий.
В вертикальном состоянии я ощутил боль в ягодицах. На ощупь определялись ранее отсутствующие бугры.
– Че жопа болит? Радуйся, что снаружи. – Костя заржал.
– На физио запишу. – Медсестра вздохнула. – Костя, заведешь его потом в процедурку. Сетку ему пока нарисую. Веди его уже, а то без завтрака останется. Половиничиха сегодня за санитарку и буфетчицу. Быстро сожрёт остатки. Ключ возьми.
Медсестра сняла ключ со связки. Костя всунул в неуверенные руки полную «утку» и, подхватив под локоть, потащил из палаты. Надо хоть сейчас запомнить дорогу обратно. Мутило по-морскому. Еще этот удушающий запах от сопровождающего: смесь заварки, дешевого табака и потных вещей. Так бомж подъездный пах, когда необоссанный был. Вытащив из палаты, Костя потащил покачивающееся тело через большой холл. Около стены стояли сдвинутые в шеренгу столы. За столами, сидя на длинных скамейках, принимали пищу… Наверное люди. Со спины создавалось такое впечатление. Но когда они поворачивали голову возникали сомнения. Половиничиха, в белом юморном кокошнике, с закатанными рукавами несильно свежего халата, раздавала с подноса булки в страждущие руки. Около стола грузный мужчина в накрахмаленном белоснежном халате нежно гладил по плечу бедолагу:
–Ты почему плачешь?
–Доктор. А мне не дали булочку-у-у-у! – заливался несчастный, с лицом ярко проявляющего отсутствия интеллекта.
Подтягивая, пританцовывая, несоразмерные с его телом штаны одной рукой, рукавом второй усиленно вытирал нос. От запястья и до локтя.
– Дай ему булочку. Пусть замолчит. – Скривился доктор.
Откуда-то булочка, перелетев лысые, противовшивые головы, мягко опустилась в алчущие руки.
– Спасибо доктор! – Слезы, сопли ту же были вытерты свежевыданной булочкой.
– Фу!!! - Доктора видимо тоже люди. – Сядь за стол.
Он брезгливо сморщился.
– Доктор! Врач! Ты обещал меня выписать в пятницу. А уже давно не пятница.
Высокий, похожий на панду из-за характерных полукругов под глазами, преградил дорогу врачевателю, выставив ногу вперёд и сложив царственно руки на груди.
– Конечно выпишу. И именно в пятницу. – Доктор презрительно посмотрел в глаза длинного. – Только я не говорил в какую. Алексей, примите пациента.
Лёша ловко отодвинул телесами вопрошающего в сторону надзорки. Ну а доктор уже, не без ухмылки, наблюдал за променадом парочки с «уткой».
– Замечательно! Пришли в себя, значит. После завтрака поможете мне историю заполнить. – Доктор бодро удалился.
Костя подправил тело:
– Ну всё, попал ты. Как хрен в рукомойник. Пошли уже.
Процессия дошла до перекошенной, с врезным замком двери, похожей на криво собранный пазл из разных наборов. Гвозди и шурупы вкрученные, загнутые, без шляпок казались картой звёздного неба. Костя, удерживая сползавшее по стене тело ногой, с усилием титана ковырял замок.
– Давай уже. – Костя рывком открыл дверь и направил тело по адресу. – Быстрее, а то жрать только таблетки останется.
Узкое помещение со сплошными, в три «этажа» ступеньками к пьедесталу с втопленными в плитку унитазами, двумя кривыми раковинами и большим окном, в большинстве своих кусочков - матовым. Одно это уже должно было вылечить любого. Хотя бы из естественного желания побыть одному при таком процессе.
– Закрой дверь, пожалуйста.
– Какие мы нежные. «Утку» в раковине помой.
Костя хлопнул дверью. Очень хотелось, но не чем было, поблевать. О! Да тут форточка есть. Воздух! Отпускает. Теперь можно испытать удобства. Несмотря на закрытую дверь, ощущения одиночества не было.
– Костя, пусти поссать!
– Пошёл на хер отсюда. Сортир закрыт ещё.
– А этого чё пустил?
– Он за пять дней насобирал. Отвали. Жди своего времени.
– На тебя нассу щас.
– Я твой хер тебе в жопу засуну. В себя ссать будешь. Свалил на хер!
Гулкий удар стал венцом разговора.
– Ты всё? – Костя открыл дверь. – Вылазь уже. Сейчас других пустят.
Пришлось завершить процессы досрочно. Листки газеты, торчавшие за водостоком, были «прочитаны» тыльной стороной тела. Спускаясь с «пьедестала», пришлось приземлиться на холмистые залежи витамина. Больничные тапочки не создали нужного трения с мокрой плиткой. Непонятно от чего затошнило – то ли от боли из-за «лопнувших» бугров, то ли от запасов Ам, ринувшихся в кровь от резкого сдавления.
– Он еще и девственную жопу разбить собрался, – Костя хлопнул себя по лицу, похожее на горбуна из оперы. – Тётя Лиза, он штанами пол вытер в сортире.
– Тащи его в палату, племянничек херов. ¬ – Медсестра недовольно отозвалась. – Не в таком же ему к врачу идти. Тащи его быстрее.
Костя вновь подхватил тело под руку и повел обратно. За столом было уже пусто. Бритоголовые поспешно сгребали крошки в ладони и на ходу, под пинки одетых в спортивные костюмы, закидывали в рот остатки завтрака. Полуторобальзаковского возраста женщина усердно работала тряпкой: то отгоняя бритоголовых, то смахивая крошки в тазик с грязной посудой.
– Катя, я возьму смену белья для новенького, – стараясь перекричать гул и маты, обратилась медсестра к убиравшей крошки.
– Бери, бери. Я ему булку с чаем оставила. – Половиничиха резко кинула в бритоголового тряпкой. –А ну не трожь! Уберите эту свинью! Чё стоите!
Один спортивный костюм схватил недоевшего за шкирку и, пиная, затащил в палату. Через минуту туда же втащил тело и Костик. Медсестра подкинула одежду:
– Быстро переодевайся, ешь и к врачу. Он уже названивает мне.
Костя помог освободиться от мокрых штанов и рубашки. Дальше пришлось самому. Одежда была похожа на исподнее красноармейцев, в котором, в фильмах, фашисты вели на расстрел. Долго пытался завязать тесемки на ногах.
– Да забей на них. И так красавец. – Костя пнул тапки. – Надевай и пошли жрать.
Тапки были чужими и маленькими. Но выбора не предоставили.
– Я не очень хочу есть. Только пить.
– Ну попей. А я булку схаваю. Будет компенсация за разбитый нос. Или и этого не помнишь?
– Не помню. – Надеюсь поверит и не будет мстить.
Выпив «чай», сваренного третий раз из метлы дворника, и испытав легкую тошноту, присел на скамейку.
– Выпей это. Сразу полегчает.
Высокий и большой дружественно протянул железную кружку.
– Только пей быстро. И не больше двух глотков. Для начала.
В кружке было много заварки и совсем чуть черно-коричневой жидкости на поверхности. Несло горьким.
– Гера, а дашь мне нифеля? – Костя почему-то стал заискивающим и противным.
– Дам, не нуди. Пей давай, а то сейчас к доку поведут, а ты в обморок свалишься.
Нельзя было валяться перед доком. Хотелось домой. Пришлось включить Алису, выпивающую горький напиток, и закрыть глаза. От глотка сильно запершило в горле.
– Ничего. Пройдёт. Зато будешь огурцом. – Гера похлопал между лопаток. – На, доедай. И кружку помой.
Костя быстро высыпал часть заварки себе в рот и побежал в туалет, по пути расталкивая бритоголовых.
– Давай, поговорим потом. – Гера подмигнул.
Через несколько минут действительно стало легче: звон в ушах прошёл, голова перестала кружиться, сердце билось бодрее. Дышать стало приятнее и без усилий. Чудодейственный напиток.
0111
Чифиром согрею себя
Сигаретка расправит душу
Я посижу у окна
Заткнув наушником уши
Мыслей рой и пурга
Опять налетят из ночи
Мне вновь опять не до сна
Душа моя – НЕ КРИЧИ!
Я ногти сгрызу до корней
И губы в кровь искусаю
Память убей мою
Я в ад её отпускаю
Чего только не влезет в голову из-за этих воспоминаний. Стихоплёт. Неопушкин, постбродский.
Что же этому писать в тетрадь? Может послать его? Нельзя. Позвонит заву отделения и опять надзорка. Когда не знаешь, как делать, надо сделать как попало. И если не понравится – спросить совета. Он же меня проверяет. Ждёт что в первую очередь из меня полезет. Нельзя палиться. Я же не конченный псих. Это пусть «оппозиционеры» перед психиатрами лозунги кричат. Им в жизни кроме этой движухи нечего делать. А мне есть что. У меня ещё много вопросов к этой жизни.
1000
– Ну что, Александр. Как успехи? – Психотерапевт страстно потер руки по бёдрам.
Что-то предвкушает? Может сказать, что забыл тетрадь дома? Нельзя. Нель-зя.
– Добрый день. Вот, посмотрите. Не уверен, что правильно. – Скрученная толстая тетрадь легла на стол рядом с подставкой для трубки.
– Э нет. Это моё кресло. – Резко остановил попытку занять мягкое, с подушечкой под спинку и пледом глубокое кресло. – Пожалуйте на стул, Александр.
Какая-та вычурная иерархия посадок. Психотерапевт с каким-то изощренным интересом наблюдал за посадкой тела на стул. В кабинете становилось туманно от дыма трубки. Приторно-ванильный запах щекотал ноздри.
– Будьте здоровы, Александр!
– Разве можно курить в кабинете? – после сморкания вопрос был крайне уместен.
– Мне – можно! – Откуда столько надменности и самоуверенности? – Тем более, что это не сигареты. Вы видели табличку с перечеркнутой трубкой? Я – нет.
Пришлось ещё раз высморкаться.
– Может вы мне расскажете, что там? – Указующий перст подтолкнул тетрадь.
Листы постепенно раскрывались.
– Нет. Лучше вы сами. Еще раз это переживать – тяжело.
– А в этом и состоит терапия. Вы будете избавляться от неприятных воспоминаний и ощущений путем переживаний на сознательном уровне.
– А если не выдержу?
– Все выдерживают. И вы сможете. Или вы чувствуете, что какой-то особенный?
Ловит на манию величия. Смешной он. Надо отвести тему.
– И есть положительные примеры таких бесед?
– Конечно! Иначе я бы этим не занимался. Вон посмотрите на полку. – Широкий, властно – театральный жест направил взгляд. – Я собираю истории пациентов. И большинство из них ушли от меня практически восстановленными людьми.
– То есть не всем помогает?
– К сожалению. Но не моя в том вина. – Кто ж признает себя дураком. – Кому я не смог помочь чаще виноваты сами. Часть перестала ходить из-за своей необразованности и непонимания необходимости терапии. Другие – из-за родственников. Ведь мои приемы бесплатны пока вы числитесь в отделении. А потом – только платно. Жадность губит таких как вы.
– В смысле таких?
– Первичных. Кого ещё можно спасти от постоянного приема психотропов. У кого ещё можно найти психологические причины его болезни. А потом, с каждой последующей госпитализацией, всё постепенно накладывается и нет смысла в трате моих сил. Если только за деньги.
Деньги. Вот основное показание к психотерапии. Как и у психолога.
– Так что пользуйтесь бесплатной возможностью.
– Спасибо. Но запись всё-таки сами посмотрите.
Опять он решил испортить воздух ванилью, деловита листая тетрадь.
– Немного вы накропали за неделю. И всё не о себе. Вы поймите: еда, постельное, режим, отношения медперсонала к больным – это не ваши ощущения. Это реальность, в которой вы были. Конечно, вы пропустили это сквозь себя. Но вы не пишите о своих чувствах. О своих переживаниях. Вы как журналист, который тайком пробрался в больницу для умалишенных, извините, и пишет кляузу на заказ. Описывается всё, что видели. Без своих собственных чувств. Я же вас просил себя раскрыть, а не отделение.
Нельзя смотреть ему в глаза. Иначе не сдержусь. Видел таких - дежурные врачи. Пробегут до стола медсестры, деловито пролистают истории, спросят утвердительно, что всё в порядке и бегом из отделения, к себе. Посидел бы в надзорке сутки, потом сам бы описал «ощущения».
– Ну вот что это такое? – Не унимается, курилка. – «Обед – чечевица». Ну чечевица и что с того?
– А вы видели ту чечевицу?
Как бы тебя ею накормить! Прямо бы размазывал от уха до горла.
– Дело не в чечевице. Пусть там будет даже пюрешка с коклеткой. Дело в том, что в вас это вызывает. Мне надо знать, что вы ощущали. Понимаете? Что было в вас, а не снаружи.
– Голод был. Так правильно?
Он устало откинулся в кресле, жуя тлеющую трубку.
– Хорошо. Голод. Но вы даже этого не написали. Или вот: «в туалет по расписанию водит один из пациентов». И что? Как я должен понять ваши чувства?
Наверное, вообще ничего писать не надо было. Теперь слушай этого придурка с соской во рту. Опять голова ноет. Если вечером будет приступ, в следующий раз грохну его.
– Александр, вы уже взрослый человек. Хоть и молодой. Соберитесь. Без вашего желания я один не смогу вам помочь. Не вытащу вас из этой ямы. И вы снова попадёте в отделение. Но теперь уже никто не поможет пораньше выйти из него. Понимаете?
– Вроде да.
Надо соглашаться, каяться, повиноваться. В этот ад больше не хочется.
– А если понимаете, давайте сделаем наши встречи более плодотворными. А не просто время высидеть. Домашнее задание всё тоже. Только постарайтесь в этот раз.
– Хорошо. До встречи.
– Жду от вас результативных записей.
В полчаса уложился в этот раз. Тоже плюс. Хорошо на улице. Без ванили. Блин, тетрадь! Нет, не вернусь. Нафиг.
1001
– Наелся? Пошли к врачу. – Взяв со стола прозрачные папки с мятыми, исчерченными листами, медсестра кивком указала направление.
Выход из отделения был непрост. Сначала деревянная дверь с замком под треугольный ключ. Она легко захлопнулась. Затем решетка с врезным замком. За ней шел небольшой предбанник со скамейкой и дверью в стене. На скамейке сидела худосочная старушонка. Она гладила голову, одетого в сто рубашек и штанов, заправленными в носки, жителя отделения. Отвернувшись к старушонке, как маленький зверёк, он что-то старательно запихивал себе в рот. И наконец, ещё одна деревянная дверь – окончательный выход из отделения. Зачем столько дверей? Наверное, это что-то означает. Например, бесповоротный переход из мира реальности в … Ещё не могу назвать этот мир. Из отделения попадаешь на лестничную площадку, где медсестра постаралась мясистым бедром придавить тело к стене.
– Да не убегу, не бойтесь. – Чертов язык. Как-то не по-человечьи шевелится.
– Все так говорят. Постой спокойно.
Закрыв ключом дверь в отделение, на которой красовалось число двадцать пять в ромбике, медсестра универсальным треугольным ключом открыла соседнюю дверь, с табличками «зав. отделением» и «ординаторская». В коридоре этого помещения сильно пахло кофе. И было тепло. Пройдя до двери заведующего, медсестра постучала.
– Подождите за дверью. – Голос утреннего доктора.
Медсестра недовольно скривилась:
– То веди немедленно, то подожди. У меня дел больше нет что ли?
Из соседних кабинетов доносились голоса, звяканье посуды, треск печатной машинки, дребезжание телефона. Здесь кипела жизнь. Иногда перебегали из кабинета в кабинет женщины в халатах и с большими кипами бумаг. Из кабинета доктора периодически доносились обрывки фраз, произносимых знакомым голосом. Кто там? Но местоположение ожидания было далековато от двери. Медсестра стояла, прильнув спиной к стене и обняв папки. Неожиданно открылась дверь на лестничную площадку. Красное лицо зловеще зашипело в проёме:
– Дай быстрее ключи от сортира. Там этого опять поносит по всему коридору. Чё ты их все с собой таскаешь?
– Привычка.
Медсестра перекинула ключи.
– Входную просто захлопни. Не на ключ.
Красномордый исчез.
– Долго он там будет? Сейчас всё отделение засрёт.
Слова оказались магическими. За дверью зашуршали, она отворилась. Спиной к ожидающим вышла женщина в черном пальто и накинутым на голову чёрным, кладбищенским платком.
– Но вы всё же его не очень. Я уверена, что это просто стресс. И не более. У нас никто не болел по вашей части.
Как в детстве, когда не хочешь, чтобы увидели, влип в стену и зажмурился. Доктор за локоть провожал женщину к выходу.
– Я вам всё рассказал. – Устало, в стопятсоттысячный раз. – Мы понаблюдаем и всё решим. Дайте мне хотя бы поговорить с ним.
Женщина резко остановилась и вырвала руку:
– Хочу вас предупредить. Я намерена написать жалобу в министерство на ваших врачей. Не разобрались, обкололи какими-то ядами невинного человека. Да так, что в кому на несколько дней вогнали.
– Обязательно напишите. Это всё равно не мои врачи делали. А вот мне теперь точно влетит, что история болезни до сих пор пустая.
Женщина удивленно посмотрела на доктора. Потом в сторону медсестры.
– Позвоните мне в понедельник. Тогда и решим, когда сможете его увидеть. – Доктор очень вовремя открыл дверь. – Всего доброго!
– Но, вот… – Женщина не успела договорить.
Мягкий толчок от доктора выпроводил надоедливую посетительницу.
– Заходите.
Доктор, захлопнув дверь перед лицом «этой» и театральным взмахом руки пригласил посетителей в кабинет.
– Что-то вы даже не захотели поздороваться. – Просматривая листки из папки медсестры, доктор не удосуживал взглядом. – Мать всё-таки.
– Не посчитал нужным.
Вот теперь смотрит. Насквозь.
– Меня зовут Олег Геннадьевич. Я заведующий отделением и ваш лечащий врач.
Не знал, что ответить. Назвать приятным это знакомство язык не повернулся. Да и место не располагало для приятностей: маленький кабинет с несколько стульями возле стены, покрашенной под потолок выцветши-желтой краской, с которой глазели бородатые дядьки, ограниченные рамками; длинный книжный шкаф, заваленный папками; облезлый стол, на котором кроме папок был ещё и какой-то хлам. Да и сам хозяин особое радушие не проявлял.
– С медсестрой уже вы знакомы.
– К сожалению нет. – Почему-то очень перло нагрубить. – Не случилось, знаете ли, возможности.
Недоуменный блуждающий взгляд среднего медицинского работника остановился на папках.
– Елизавета Григорьевна меня зовут.
– Теперь знаком. – Надменное качание головы должно было дать им понять кто тут в центре.
– Елизавета Григорьевна, что ж вы не представились Александру? Он, наверное, ещё и с санитаром незнаком.
– Олег Геннадьевич! – Прорвало. – Когда представляться. То один, то другой. Шлейцер опять по всему отделению свой кал разносит. Можно его уже в инфекционку перевести? У нас и лекарства есть ему в приданное.
– В инфекционку? У нас самих недобор по койкам. Ещё им такой подарок устраивать. – Чувствовалось что доку надо решаться на жертву. – Давно у него?
– Вторая неделя.
– Ладно. После обеда отведете. Я договорюсь.
– Вы посмотрели листы? Изменений не будет? – обрадованно затараторила Елизавета Григорьевна.
– Лист Александра оставьте. Остальным – то же.
– Я побегу. А то…
– Да, идите. У нас будет долгий и, надеюсь, продуктивный, разговор с Александром. – Доктор сделал вид, что углубился в изучение истории болезни.
Елизавета Григорьевна сгребла листки в один большой комок и выскочила из кабинета. Завотд тут же отвлекся от чтения и подошел к шкафу. И, приоткрыв дверцу, прямо в шкафу налил кофе. Себе. Почему-то всё для кофе стояло в шкафу. И чайник.
– Ну что Александр. Расскажите о причинах посещения нас.
Странный вопрос. И наглый. Связали, привезли, закрыли, укололи.
– Скорая сказала, что на обследование везут. Пять дней недостаточно ещё для обследования? Кажется уже можно было и вскрытие сделать.
Раздражение не удерживалось. Точно дотрындюсь. Проклятый язык!
– Александр, вы же взрослый человек. – Привычка переносит подобное поведение была выработана годами. – Вы понимаете, где находитесь?
– Не совсем. Но очень похоже на дурдом.
Зав поморщился, сдул пар над чашкой и громко отхлебнул.
– Это не дурдом. А психиатрическая больница. Здесь обследуются и лечатся психически больные люди.
– А, вот оно что. – Наигранная радость. – Ну тогда пора домой. Сюда точно не собирался.
Большой глоток ароматного кофе. И печенька откуда-то из-под стола.
– Не спешите. Всё не так просто.
– Почему не просто. Это же не тюрьма. Значит имею право покинуть любую больницу. И при чём немедленно.
Гордый взгляд вставшего человека должен был подчеркнуть решительность слов.
– Вы присядьте. – Даже не напрягся, отправляя очередную печенюшку в утробу.
Пришлось. Он щелчками отряхнул пальцы от крошек и вновь полистал историю болезни.
– Когда вас привезли к нам вы были в психозе. Поэтому пришлось сделать вам укол. Вы не могли отвечать за свои поступки. И теперь, по закону, мы вынуждены отправить документы в суд.
– При чём тут суд? Разве что-то нарушил?
– Ничего. Но, видите ли, так положено. При недобровольной госпитализации за вас всё решает суд. Но не это сейчас главное.
Как это - свобода на лечение не главное? Вот именно в дурдоме, кроме этого, нет ничего более актуального. Причем всегда.
– Вы всё-таки присядьте. – Противно сёрбает кофе. – Главное - понять почему вы здесь, чтобы больше не попадать к нам.
– А нельзя это делать вне этих стен? В смысле понимать. Просто уверен, что так будет лучше.
Да что же за дрожание в теле? Сразу же видна слабость.
– Тут вот в чём дело. Вы должны быть благодарны, в определенном смысле, своему нынешнему положению.
Он ещё и провоцирует. Или усиливает. Зачем? Хочет доказать, что не зря здесь?
– Это чем же? Уведенное за сегодня уже достаточно, чтобы ввести в депрессию любого человека.
– Вы дослушайте. Ваша мама…
– Она – не мать!
– Хорошо. – Вальяжная поза отлично подчеркивает превосходство над дрожащим. – Как мне её обозначать в нашем разговоре, чтобы было понятно о ком речь?
– Как угодно. – Голос предательски не только дрожал, но и прерывался. – Только не этим святым, по крайней мере для некоторых, словом.
– Громкие слова. Ну хорошо. – Пустая чашка спряталась в шкаф. – Так вот. Находясь в отделении, вы избавлены от общения с … этой женщиной.
Навалившись на стол и приблизив лоснящееся от идеального бритья лицо поближе, доктор вложил всю силу слов в эту позу. Для лучшего понимания собеседником.
– Вы пережили очень тяжелый стресс. Вы в нём застряли. Но вы забыли, что кроме вас и другие люди страдают. Вот ваша… эта женщина страдает не меньше вашего.
Кофе не перебивал запах из-за рта. Тот характерный, от которого стоматологов тошнит. «Аромат» дополняли нотки отвратительного лосьона.
– Понимаете, о чём я?
– Не совсем. У этой, женщины, страдания, но почему в дурдоме не она? В чём логика?
– Вы в больнице не из-за страданий той женщины, а из-за своего странного поведения.
– Какого поведения? И в чём, собственно, странность?
В больнице проявить поведение ещё не было возможности. Значит это ведьма наплела ему.
– Вот смотрите. – Доктор стал водить пальцем свой взгляд по листу. – Не посещает институт, не следит за собой, называет маму ведьмой, практически всё время проводит на могиле отца, не спит ночами, плохо ест, усиленно увлекается магией, не пускает в свою комнату. – Опять уставился. – Даже половины из этого уже было бы странным. Вам так не кажется?
– А что горевать по умершему самому близкому человеку это уже сумасшествие? И соблюдение православных ритуалов… – Дрожь переросла в крик. – С каких пор это стало магией?
– Не кричите, пожалуйста. Я перечисляю, что написано. А потом вы расскажите свою версию произошедшего. – Наслюнявленные пальцы перевернули страницу. – Продолжим. Вот другая запись: «В последнее время ни с кем не общается, из своей комнаты выходит только по необходимости, при этом запирает дверь комнаты на замок. Стал очень религиозен: постоянно горят церковные свечи, в комнате соорудил алтарь, начертил круг, постоянно молится». Достаточно, по-моему.
– И это, по-вашему, болезнь?
– Нет. Конечно, по отдельности это не может считаться болезнью. Но вот всё вместе. И самое главное – мне не понятна причина всего этого. Вы чего-то боялись дома? Или кого-то?
Кулаки инстинктивно сжались до боли. Док заметил это и отодвинулся от стола к окну, делая вид что щупает батарею. Может палку для обороны ищет?
– Теперь расскажите свою версию произошедшего. Только спокойно и подробно.
Не сверли ты глазами переносицу! Бессмертным себя возомнил? Ещё один шрам на лоб хочешь?
– Ну не хотите рассказывать – что ж делать. А вот участковому вы всё рассказали.
И этот сдал! Легавый. Никому и никогда…
– Александр, у меня, к сожалению, не так много времени, чтобы играть с вами в гляделки. Кроме вас ещё сто пятьдесят пациентов ждут помощи.
– От вас помощи и не просил. Можете просто отпустить. И всё.
Доктор посмотрел на часы и достал связку ключей.
– Не хотите разговаривать и не надо. Придется основываться на словах других людей. Более разговорчивых. Мне и этого будет достаточно. – Он встал и показал рукой на дверь. – Пойдёмте.
– И это всё? – Ощущение упущенной возможности оправдываться прожгло всё тело.
– Я пытался с вами разговаривать как с нормальным человеком. Но вы не желаете. К сожалению. Что ж. Будем пока наблюдать. Возможно, это всё и есть проявление болезни.
Голова кружилась. Чётко прошла ассоциация с преступником, выходящим после вынесения приговора. Ни страха, ни тревоги, никаких эмоций. Только пустота и безысходность.
1010
Отделение встретило характерным запахом мужских закрытых учреждений. Завотд, как исправный конвоир, завёл движущееся на автомате тело.
– Елизавета Григорьевна, принимайте.
Тут же из палаты, в сторону зава, вприпрыжку, подтягивая штаны, отличительная особенность этого заведения, выбежал молодой хлопец с глупыми глазами и округлой бородкой.
– Олигофрен Геннадьевич! Олигофрен Геннадьевич! А когда меня выпишут?
– Максим, как ты меня назвал? – Глаза медленно теряли цвет.
– Олигофрен Геннадьевич, а чё? – Искренняя наивность. – А вы такой злой, потому что случилось што или потому что толстый?
Стоящие в проёме пациенты уже не сдерживали смех. Кто-то, схватившись за живот, ржал конём. Другой сползал по стенке.
– Елизавета Григорьевна! Шутника в надзорку и его лист ко мне. Немедленно!
Завотд быстрее пули покинул отделение. Тут уже ржали все, кто видел комедию.
– Эх вы, придурки. – Елизавета Григорьевна с укоризной смотрела на зрителей в партере. – Надоумили дурочка на глупость, а ему теперь всю жопу продырявят.
– Не хрен было за карты с нами садиться. – Гера дружелюбно погладил по голове Максима. – Проиграл – отвечай. Да, Максимка?
– Макс, лучше бы ты на бутылку согласился, – сквозь слёзы прорычал зритель.
Медсестра покивала головой и тяжело вздохнула.
– Бестолочи вы. Лёша, забирай умника в надзорку. Я листок дурочка отнесу.
Лёша оказался тем самым санитаром, что не был ещё представлен и тем же красномордым, приходившим за ключами. Высокий, крепкий, в чистом белом халате со стоящим воротничком, в начищенных туфлях и с огромными кулачищами – он представлял единую физическую мощь психиатрической службы. Этого отделения.
– Иди сюда, придурок. – Лениво потянувшись в кресле, стоящем напротив надзорки, Лёша приподнялся.
Максим быстрее супергероя оказался в заданной точке.
– Вываливай всё из карманов.
– А мои сигареты отдельно положишь?
– Положу, не ссы.
Сигареты перешли в карман Лёши. Не вставая с кресла, санитар похлопал по карманам Максимку и шлепком по ягодице отправил в надзорку.
– На ночь отпустишь на свою кровать?
Лёша удивленно посмотрел на нахала.
– Ладно, но тогда сигареты мои.
– Конечно, – обрадовался Максимка и стащил бритоголового за рукав с самой приличной в надзорке кровати.
Тому ничего не оставалось, как залезть под соседнюю кровать и подложить руку под пустеющую голову. Максимка перевернул подушку и царём завалился на кровать.
– Ну, а ты чё стоишь? Иди в кровать. – Санитар помахал рукой. – Эй, новенький придурок! Тебе говорю.
Дошло кому он сигналил. Пришлось проследовать на станцию. Помещение надзорки (наблюдательная палата, палата особого наблюдения) отделялось дверью с врезным замком и шпингалетом снаружи. Дверь имела небольшое окошко, закрытое прозрачным пластиком. Само помещение палаты вмещало двадцать кроватей и служило для круглосуточного активного наблюдения за свеже поступившими и особо буйными. Видимо, поэтому почти по центру стояла прямоугольная колонна, с отбитыми углами, скрывавшая часть обзора. Решетки из ржавой, местами с краской, арматуры на окнах были установлены между рамами. По углам окон отсутствовали части стекол, но дырки, находчиво, были заполнены подушками или прибитыми фанерками. Форточка, привязанная веревкой, открывалась наружу. За окном виднелся бетонный забор с колючкой. За забором были деревья, слышен звук проезжающих машин. Там был воздух. И свобода. Все понимают ценность этого состояния только будучи лишенным его. Банальность? Но актуальная. Кровати имели характерный вид: толстые трубы, сваренные между собой, обрамляли жесткую сетку. Пластины из металла ограничивали выпадение ног и головы. Постельное, с печатями медицинского учреждения, было не у всех. Не говоря уже о подушках и одеялах. Стены выкрашены в стандартный бледно-желтый цвет до уровеня глаз. Пол покрыт остатками линолеума, в дырках которого регулярно застревали носки, тапочки и пальцы. Потолок был непримечательным. Облезлый, облупленный, как и стены. Как особо буйному, кровать под тело определили прямо перед входом, который просматривался с поставленного напротив кресла. Но обзору были доступны ещё кроватей пять, на которые помещались особо буйные. Практически все пациенты были одеты в белые штаны и рубашки с тесемками. И когда надзорка шла в туалет, строго по времени, – несколько раз в сутки, было похоже на исход пленных фашистов. Небольшая часть жителей надзорки были в обычной, гражданской одежде. Но это либо наказанные за своё поведение, либо внезапно сошедшие с ума уже в больнице. Некоторые со своим, принесенным из другой палаты, постельным.
– Блин, совсем забыла с этими засранцами–шутниками. – Елизавета Григорьевна ввалилась в отделение. – Тащи Максимку и новенького в процедурку.
– Опять вставать. – Лёша скатился с кресла. – Эй, придурок! Тапок принеси.
Максимка, шагавший около двери, недоуменно посмотрел на Лёшу:
– Какой тапок?
– Этот!
Лёша сорвал с проходившего мимо пациента тапок и бросил в Максимку.
– И новенького захвати.
Тапок вернулся в лицо хозяина.
– Валите оба в процедурку, – «проводил» Лёша.
Максимка дёрнул за рукав.
– Пошли.
Пришлось попадать в тапки и покидать убежище. Процедурный кабинет находился перед туалетом. Путь пролегал по полу, выложенному плиткой с замысловатыми узорами. Специально для такой больницы? А какой прелестный тюль висел на окнах в холле! Новая кошка дома именно таким сделала тюль в первую же ночь: с дырками, полосками бескозырок и чем-то заблеванным по низу. Два огромных окна снаружи украшали решетки. Как и везде. Интересно есть окна без решеток? У врача видел. Но через борова не перепрыгнуть. Справа от окон, у стены, стоял очень ламповый черно-белый телевизор. Отец такой отдал в «детскую», когда цветной купил, с пультом. Старый же было удобно переключать только плоскогубцами. Этот, судя по зияющему «языку» на месте ручки, тоже. Около противоположной стены было непонятное сооружение, напоминающее маленький бассейн, но засыпанный землей и с посаженными растениями. Ну теми, что поливать не чаще раза в год. Самое забавное – это наличие насекомых не свойственных для этого времени года. Комары. Их было много. И везде.
– Чё стоите? Вэлком! – Елизавета Григорьевна в одноразовых перчатках с пятнами зеленки и йода кивком пригласила пациентов. – Саша, кажется, да? Давай первый. Сымай штаны, буду йодную сетку тебе рисовать.
– Ты поприкольнее нарисуй! – Максимка захлопал.
– Не трынди. Ты свои булки разминай, петросянец.
На ягодицах появилось поле для игры «крестики-нолики».
– И у вас в кабинете комары. – Честно, был удивлен.
– Да они, твари, везде. И круглогодично. В подвале трубы гнилые, а для них это рай. – Елизавета Григорьевна махнула в сторону. – Вон таблетки выпей, чтобы окончательно от аминазина отпустило.
На столе стояла деревянное приспособление с рядами отверстий под пластиковые мерные стаканчики с насыпанными таблетками, стоящие друг в друге. Вокруг отверстий карандашом написаны фамилии. Рядом стоял железный лоток с такими же стопками, но фамилии были написаны на неровно нарезанных бумажках, воткнутых в стаканчики.
– Воды себе налей.
На холодильнике стоял чайник и несколько пустых, перевернутых стаканчиков. Наверное чистые. Самообслуживание.
– А таблетку пить обязательно?
– Ну если не хочешь, чтобы шею свело и слюни потекли. А так можешь не пить.
Лучшая реклама для приема лекарства. Пришлось довериться.
– Ну а ты, дежурный клоун, чё стоишь? Сымай штаны. – Елизавета Григорьевна стояла с набранным «шатлом». – А вы можете идти в палату. Лёша принимай.
Глухое «ага» донеслось из коридора. Ух ты! Можно самому куда-то дойти. Надо в туалет свернуть. Заодно и рисунок рассмотрю на заднице.
– Дверь закрой. – Максимка уже стоял без штанов и со спущенными трусами.
Прикрыв дверь, пришлось постоять около стены. Случилось ускорение верчения земли, с каким-то чувством нереальности и ощущением уже происходившего этого. Знакомое, но не частое чувство. Наверное, из-за резко вошедшего в ноздри запаха хлорки. За дверью медсестра заговорщицки шипела:
– Да не ссы ты. Я только иголкой, даже без шприца, потыкаю тебя. Лекарства на тебя ещё переводить, клоуна. Стой спокойно.
Интересный метод лечения.
– Да отдай уже швабру, дебил!
Что-то несуразное бегало с шваброй по коридору. Половиничиха, подперев бока и без кокошника, стояла возле шкафа и наблюдала за елозившим тряпкой высоким, с постоянно открытым ртом, «уборщиком», у которого мозговая часть черепа явно проигрывала лицевой.
– Тащи её уже сюда. И воду вылей.
«Уборщик» отдал швабру и понёс ведро в туалет. Точно, надо сходить. Остатки незавершенного утреннего моциона (любимое слово мамы) напрягали организм.
– Эй, алё!
Лёша кричал в спину.
– Новенький, бегом в палату.
– В туалет хочу.
– Надзорка ходит по времени. – Леша сладко потянулся. – Следующий раз после обеда.
– Но…
– Да пусть сходит, пока я здесь. – Половиничиха вытерла руку о подол халата. –А то тоже засерет всё отделение. Столько дней лежать. Насобирал отходов.
Как много знают простые сотрудники о пациентах!
– Ладно, пусть идёт. Но в последний раз вне времени.
Надо обязательно показать свою власть. Хоть на таком мелком посту – но ты власть. Над чужими сфинктерами. Хотя может ему так проще: всё по распорядку, всё по правилам. Отбыл время и домой. «Уборщик» сливал воду в соседний унитаз, поэтому пришлось закрыть глаза, чтобы уединиться.
– Эй, новенький.
Да блин!
– Сигаретка есть?
– Не курю. – И глаза не открою.
– Плохо. Но скоро начнёшь.
Пророк хренов. Шум воды и постороннее дыхание не способствовали процессу.
– Всё, вылазь. Мне идти надо.
Не свезло в этот раз.
– Давай быстрее.
Половиничиха настойчиво гремела, уставившись на унитазного седока.
– Вы хоть дверь…
– Не положено. Вылазь, говорю. Лёша, забирай!
Приходится подчиниться. Конфликтовать с этими людьми почему-то не хотелось.
– Ага, щас. Самая включила добренькую, сама и верни в надзорку.
Поддерживая штаны и стараясь не терять тапки, проходя мимо процедурки, пришлось отскочить от резко открывшейся двери. Максимка на ходу натягивал штаны, пиная тапки впереди себя.
– Иди на хер отсюда, а то клизму поставлю. Вот точно – придурок.
Елизавета Григорьевна полотенцем пыталась достать лицо Максимки.
– Лёша, забери его!
– Да вы задрали! Бегом оба в надзорку, а то привяжу.
Максимка, схватив за рукав, потащил тело в надзорку. Проходя мимо Лёши, он получил ловкий пинок.
– Ты че! Я же после укола.
– Знаю я эти уколы. Бегом по кроваткам.
Это надо иметь уникальные способности, чтобы руководить и наказывать, не вставая с кресла.
1011
Первый день осознанного пребывания в отделении. Не просто странное ощущение. Неизведанное. Невозможное! Страх? Скорее непонимание происходящего. Если бы закрыли в палате обыкновенной больницы и врач перед заходом в палату стрелял пулей со снотворным, было бы понятно, что пациент буйный. И опасен для всех. И прежде всего для себя. Ему действительно нужна помощь. Но тут! Никто не заразный, внешне не опасный. Куча мужиков безвольно подчиняются одному борову, валяющемуся в кресле. Ну есть ещё медсестра и санитарка. И всё! Трое-четверо легко бы отобрали ключи и сдрыснули бы из дурдома. И остальных освободили. Но этого не происходит. По времени в туалет, отвратная еда, не твоя одежда. Все повинуются. ПОЧЕМУ? Что их держит? Рассказали про одного пациента. Он уже одиннадцать лет лежит. Безвылазно! И не просится. Года четыре назад пытался сбежать. Проскользнул в приоткрытую дверь и в тапочках по лужам. Выбежал с территории больницы и завис. Перед дорогой. Не смог перейти. Или накрыло осознание, что там он никому не нужен? В общем санитар его обратно привёл. Полгода в надзорке жил. Остальные же даже не пытаются. Некоторые и лекарства не получают. Потому что для них нет лекарств. Целый день ждут кормёжку. Довольны прогулками в туалет. Если родственники есть, то и покурить могут. А нет – зарабатывают курево как получится. Кто уборкой, кто выполнение всяких поручений. Один заработал полсиги набрав говна в четыре банки кала вместо поступивших за выходные. Какие с них анализы в психозе?
Ведь их водят к врачу. Даже там, в коридоре между кабинетами, уже другая реальность. Две двери – и ты в ином мире. В настоящем. С запахами кофе, рабочей суетой. Два разных мира разделенных кирпичной стеной. Вот это здесь и там. Здесь ты пациент, а там ты кто? Тоже вроде пациент, но мир совсем другой. И ты уже просто формально считаешься пациентом. Там тебе хотят помочь. Или хотя бы делают вид. А здесь надо просто выживать.
Вопрос написал: «Какое основное ощущение от пребывания в отделении?». Ощущение ненужности Богу. Вот вроде жил, рос, развивался. Зачем-то был нужен в этой жизни. А потом раз и в утиль. В дурдом. И больше не нужен. Всё. Не получился проект. Ну с кем не бывает. И даже на утиле умудрились создать структуру по борьбе с безработицей, а следовательно, и обезопасить себя от недовольства и мятежей, – дурдом. С должностями, штатом, бюджетом. Выброшенный мусор хотя бы до этого принес пользу в форме каких-то вещей. А большинство больных или ещё не успели, или не в полной мере. Но их уже списали. И не потому, что появились новые модели, а просто возиться неохота. Да и наполнять надо больницу. Иначе безработные будут, а это нехорошо. Это социальная дестабилизация. А внутри больницы устанавливается свой порядок, свои законы. Врачи должны лечить, а не быть надсмотрщиками. Но им нет дела до внутриотделенческой жизни. Они сидят в своих кабинетах, изредка выбираясь на обходы и веря записям медсестер о поведении и состоянии. А вот медсестры и санитары просто вынуждены вариться в этом. Хотя бы чтобы дожить до конца смены. Но если врач, выбрав эту специализацию, вынужден ходить в дурдом всю жизнь, то медсестры, а санитары тем более, могут с лёгкостью найти другую работу. Но нет. Их тянет в этот мусоросборник. Но они хотя бы за деньги туда ходят. Иногда, казалось, и удовольствие от этого получают.
Настроение сегодня гуляет, как флюгер. То сил немерено и ощущение всевозможности. Кидает какие-то рифмы из головы записать, кровать застелить, причесаться. В груди рвётся бомба радости и счастья. Вся вселенная любит тебя. Потом обрыв и стекаешь по дивану, посматривая на крюк на потолке. И тогда быстрее курить в форточку. Одну за одной. До ногтей. Пока не отпустит. Перепады – водопады. И воспоминания. Только о плохом. Невыносимом. Не выгоняемое из головы. Глаза закрыл или нет – не важно. Картины внутри головы. Прямо на внутренний глаз. Кинотеатр ужасов. Тени из щелей. Говорят это маниакально – депрессивный психоз. Но что-то часто и быстро меняется настроение. По несколько раз в день.
А бывает просто накроет тягучее, вязкое, чёрное покрывало. И ползаешь полдня под гнётом. Пробиваешься сквозь сумерки. Просто жуткое состояние. Дверь на замок. Шторы наглухо. Дырявые, прожжённые точечно. Отпускает. Но медленно.
Излейся моя душа
Слезами, смехом, смятеньем
Я не вернусь никогда
Там, где был нетленным
Ветер моих стихов
Прорывы души в неизбежность
Враги моих врагов
Друзьями не станут –
Погрешность
От порчи себя не спасу
И дьявол мне ад пророчит
Я всё сквозь себя пронесу
Аггел приговор уже строчит
1100
Жопу обрисовали, таблетку дали, с врачом поговорил. Всё. Свободен. Остальным и такого не светит. В палате явно не хватает лежачих мест. На двух сдвинутых кроватях лежат три человека. И таких плацкартов несколько. На одной кровати «ложечками» лежат два получеловека. Но без характерных движений. Просто под одной простыней. Холодно. Сначала удивляешься – зачем они с головой укрываются? Но потом пробуешь и понимаешь житейскую мудрость. А вот один бритоголовый зачем-то подходит к другому, лежащему на боку. Отодвигает жмяканно–серую простынь и приспускает тому штаны. Начинает возиться со своими.
– А ну свалил от него!
Стул попадает в бедро несостоявшегося любовника. Вдогонку в голову летит тапок. Максимка тут же вскакивает с кровати и пинками провожает насильника в угол палаты. Выдав необходимую дозу физического воспитания, Максимка выносит Лёши стул и тапок.
– Дай сигаретку, я быстро в туалет.
– После обеда. – Лёша сладко позёвывает. – Вдруг зав забежит. Вали на место! И следи за этими придурнями.
Максимка отвешивает подзатыльник мимо проходящему привидению и, вбегая в надзорку, закрывает дверь. Довольная рожа кривляется в окошке. Привидение распахивает дверь, вываливая Максимку в коридор.
– Макс, задолбал шуметь! – Лёша нехотя приоткрывает глаза. – Свалил на место. А ты в палату улетел. И двери не трогать!
Рядом на кровати, в надежных вязках, шевелится взрослый, крепкий и по внешнему совсем не сумасшедший.
– Эй, братан! Ослабь немного руки. Совсем их не чувствую.
Руки действительно были синеватыми.
– Только не пались.
Пытаясь следить за Лёшей, мирно дремавшим, одной рукой оттягиваю фиксирующую вязку. Это широкая лента из сшитых между собой простыней, длинной два-три метра. Чтобы хватало одной на всё тело.
– Дёргай резче!
Вот нетерпеливый.
– Лёша, а можно новенькому въе***ь?
– Ля, Костя, дай поспать.
– Ну смотри. – Костя кивает в сторону надзорки. – Он придурка развязывает. Костя отходит от надзорки, разводя руки.
– Максим, б**ть. Я же сказал – следить.
Максимка тут же по кроватям срезает расстояния и усаживается на просившего.
– Свали!
Понятнее не скажешь. Приходится отступить. Пяткой в живот Максимка заставил скулить привязанного. Подтянув вязки и ещё раз ударив в живот, Максимка подошёл к двери.
– Давай и этого привяжем.
– Вязки кончились. – Леша нехотя вылез из кресла. – Новенький придурок, тебе жить надоело?
– У него рука синяя.
– Он бы тебя этой рукой и убил, дебил. Не лезь куда не просят.
Костя, выковыривая изо рта нифеля и нежно складывая в ладонь, добавил:
– Или спроси сначала. Тут тебе не просто больница. Да Лёша?
– Ага. Для спецодуренных.
Из бытовки, небольшой каморки выходившей дверью в сторону надзорки, вышли Половиничиха и Елизавета Григорьевна.
– За обедом пора. – Половиничиха раскатала рукава халата. – Костя, скажи этим чтобы одевались. Я тоже щас.
Костя, выковыряв остатки из-за щеки, засеменил по коридору:
– Дежурные, за жратвой. Бегом, паразиты!
Елизавета Григорьевна уселась за стол около входа в надзорку и погрузилась в мятые листки.
– Вот молодец! Опять кучу назначил. А шприцы чё не приложил? – Выдох возмущения. – Ну мне пофиг. Пусть ночная парится. Да, Лёшик?
– Мне тоже насрать. Я спать буду.
Леша посмотрел на часы, вставил сигарету в рот и пошёл в бытовку.
– Что сегодня на обед?
– Чечевица. – Половиничиха уже напялила на себя плащ и сапоги.
– Я лучше своё. – Лёша дымнул в сторону санитарки-буфетницы.
– А я собаке возьму. Ей понравилось.
– Ты придуркам лучше лишнее отдай.
– Обойдутся.
Половиничиха, всунув в подмышку поднос, деловито пошагала к выходу. Возле двери стояла троица одетая, как мародеры из фильмов – сочетание одежды могли бы оценить только на подиуме в Париже. Половиничиха выдала им по сигаретке.
– Новенький, свали на койку. Хватит маячить в дверях. – Лёша прошёл мимо с трехлитровой банкой.
– Дай ключи, чайник наберу.
Медсестра кинула связку ключей. Лёша скрылся в процедурке. Сзади Елизаветы Григорьевны раздался стук в дверь. Оказывается, это не всё отделение.
– Лёша, кинь ключи! Соседка щемится.
Санитар неторопливо закрыл процедурку и кёрлингом пустил по полу, вдоль стены, связку ключей.
– Ну блин! Они же ещё полы не мыли везде. – Елизавета Григорьевна куском туалетной бумаги подняла связку.
Из соседнего отделения появилась маленькая, закутанная в длинный платок, поверх халата, шустрая медсестра:
– Чё так долго?
– А ты чё без ключей?
– Да моя забрала. – Соседняя медсестра склонилась над столом, практически влезла в ухо Елизавете Григорьевне. – Ты мне завтра несколько человек дашь? Из понадежнее. А то у меня сплошные призывники. Обосрутся ещё со страха.
– Конечно дам. – Елизавета Григорьевна деловито сложила листки. – А ты мне на ночь пару шприцов.
– Нету. – Медсестра насыпала из кармана на листок горку семечек. – После вечерних не останется.
– Жадина. – Елизавета Григорьевна вздохнула. – И чё в нашу больницу в гуманитарке одноразовых шприцов не привозят? Только чечевица.
Медсестра приподнялась от стола:
– Пойду, мои пришли. Да и твои тоже.
В дверях появилась пищевая троица, занёсшая обед в армейских, облезло-зеленых баклажках. По центру стоял высокий с вечно открытым ртом дебилиц. У него за спиной висел термос литров на двенадцать и за ручки он держал два больших термоса. По его бокам пара доходяг делала вид, что тоже несут эти термосы. Половиничиха зашла последней, неся накрытый тряпкой поднос и огромный чайник. Ходить за едой – это большая привилегия. Во-первых, прогулка. Пусть и в сопровождении. Но свежий воздух – он не для всех. Во-вторых, можно покурить на улице и на халяву. И в-третьих, на кухне что-то можно спереть. Да и Половиничиха угощала. Особенно избранных. Иногда котлетку из бочка вытащит и даст. Ведь кому-то в отделении не обязательно было есть.
В первую очередь к обеду приступали…? Верно! Не все. Этим не всем можно было самим нагребать еду и уходить есть в палату. За общий стол – взападло.
– Гера, после обеда отправишь добровольцев на мытьё коридора. – Лёша, закрыл дверь надзорки. Изнутри к окошечку двери тут же поприлипали голодные бритоголовые.
– Думаешь стоит? – Гера ударом ложки отогнал внеочередника, пытавшегося стянуть хлеб. – Не лезь, гнида.
Пока Гера со свитой набирали еду, Половиничиха разливала первое в металлические тарелки. Ложки просто кидались на стол. В те же тарелки, после опустошения, сыпалось второе. Про вилки смысла нет говорить. Кому-то была добавка. Кто-то отгонялся пинками. Хлеб раздавался по количеству ртов. И не более. Чтобы было ещё что отнести в бытовку. За процессом еды наблюдала Елизавета Григорьевна, стоящая за столиком на колесах. Время приема обеденной дозы терапии. Начиная с момента разлива жидкости из чайника, Елизавета Григорьевна активно приглашала потребить таблетки. Некоторых к ней направлял Лёша: кого пинками, кого по–бильярдному.
– Дай водички. – От постоянного курения и поедания нефилей во рту случалась Сахара.
– Не хер было компот выпивать. На сухую жри таблетки.
На время обеда открывался туалет. Курили, справляли. И отправлялись по палатам. Последними питалась надзорка. Из коридора всех выгоняли. Открывалась дверь, но без команды никто не смеет переступить порог.
– Надзорка, пошла!
Бритоголовые бежали за столы, на ходу получая хлеб.
– Можно хотя бы руки помыть? – Ещё не привык к местным микробам.
– Можно. Поешь и помоешь. Держи хлеб новенький и вали за стол.
На столе уже стояли тарелки с одинокими овощами в жиже. У всех разными. Котлеты тоже достались не всем. Тем, кто соблюдал режим. Мало таких было. Попытки отобрать часть жаренного фарша существом увенчались успехом. Но праздновать ему пришлось в надзорке, куда за ногу отволок его Лёша. Пара глухих ударов означали салют.
– Не щелкай!
Дельный совет. Приходилось впихивать в себя эту биомассу.
– За таблетками! – Елизавета Григорьевна с отвращением смотрела на подходившие перепачканные рожи. – Руку вытяни и в рот.
Подошедший смирный мужичок решился на дискуссию:
– Мне доктор сказал, что отменил всё. Я пить не буду.
Стоявший сбоку Лёша слегка хлопнул в набитый чечевицей живот. Мужичок захотел резко подышать, сложившись ножичком. Вместе с воздухом влетели таблетки.
– Запивай и вали.
Буднично это как-то у них происходит. Без эмоций. В руку легли две таблетки.
– А это …
– А про это доктора спросишь. Завтра, на обходе. –Лёша «дружелюбно» обхватил шею. – Пей.
Пришлось. На удивление даже его рука не мешала.
– Бегом в туалет.
«Пленные фашисты» ринулись в курительно-гадительную. Время прибывания определялось желанием Лёши смотреть на голозадых, курящих и толкающихся. Удалось хотя бы руки помыть.
– Кто всё – бегом в надзорку.
Последний, выпросивший у сокамерника микроскопический «бычок», изо всех сил пытался вытянуть хотя бы ползатяжки.
– Бегом, свинота.
Привычно и ловко увернувшись от ноги Леши, не покуривший пролетел в палату.
– Ля, как можно такими быть. – Лёша помотал головой. – Гера, гони людей на уборку.
1101
Как-то не обращал раньше внимание на его голос. Не то чтобы противный, но какой-то мразевский. Нет, так нельзя сказать о нём. Как будто не человеческий. А ещё так медленно подбирает слова, что забываешь о вопросе. Были такие в отделении – на вопрос после паузы отвечали. Долгой такой паузы. Доктора на обходе говорили, что это из-за «голосов». Они мешают думать, комментируют, отвлекают. Съедают часть «оперативки», что ли. И чтобы ответить на вопрос приходится сосредотачиваться очень сильно. Отбирать у галлюцинаций ресурсы для ответа. Наверное, у этого психонехирурга тоже голосишки водятся. Неуютно у него в кабинете. Как в пыточной. Сразу дискомфорт в голове появляется. А может голову ведёт от трубки его говённой? Специально её что ли раскуривает, когда прихожу?
– Добрый день, Александр. Сегодня даже без тетрадки. – Психотерапевт с ухмылкой осмотрел руки. – Опять нет домашнего задания?
– Тетрадь у вас осталась.
– А новую завести? Нет?
Очень неудобный стул: шатается, скрипит, ровная спинка. Специально для посетителей. Бесплатных. Свободное кресло стоит в углу. Глубокое и мягкое. Но вечно занятое какими-то вещами.
– На бумаге ничего нет.
– На бумаге – нет. Всё в голове держите? – Опять выпустил туман. – Понимаете, Александр. Это один из самых современных, если хотите, универсальных, методов психотерапии. Его эффективность доказали многие великие ученые. Их фамилии вам вряд ли что-то скажут. Но пойдя по этому пути, преодолев внутреннее сопротивление и страх, вы сможете выздороветь. Психотропы нужны, в вашем случае, как я считаю, только чтобы остановить психоз. Дернуть стоп-кран. – Красиво показал рукой, опытный дёргатель. – А психотерапия – это основное лечение. Она поможет выйти из поезда под названием «безумие». Именно она должна вывести все ваши потаенные чувства, страхи, тревоги на уровень разума. И разум справится с болезнью. А иначе всё загонится в подсознание. И вы снова попадете в больницу. Но с каждым разом вы всё больше и больше будете погружаться во тьму своей патологии. И ваш конец – это постоянно проживание в психоневрологическом интернате для хронических психбольных. Куда вас обязательно сдадут родственники.
Манерно выпустив облако, он наигранно, с чувством собственного самоудовлетворения, откинулся в кресле.
– Радужная перспектива. – Нашёл чем пугать после отделения. – И всего этого можно избежать простой беседой?
– Только обывателю кажется, что психотерапия – это простая беседа. Типа, можно и с другом за бутылочкой в пятницу все проблемы обсудить. Ну, во-первых, использовать в качестве психотерапевта друга или, что еще хуже, родных, это половое извращение. У них своих проблем куча. Да и вряд ли вы им всё расскажите. А во-вторых, часто такую информацию могут использовать против вас. Друзья – хотя бы просто поржать или посплетничать. Деловые партнеры могут, были у меня такие случаи, лишить бизнеса. Ну а родственники. Тут вообще всё плохо. Потом все мозги выедят. По себе знаю. Был косяк в моей, молодой и мало опытной, жизни. Знаете, в чём преимущество психотерапевта перед родственниками, друзьями, коллегами и просто собутыльниками? У психотерапевта много пациентов. И в большинстве случаев он забывает о вас после окончания сеанса. Ведь психотерапевт тоже живой человек. У него есть семья, дети, бытовые дела. И это всего лишь его работа, в конце концов. Сняв халат после работы, он всё не своё оставляет здесь, в кабинете. А вот всем остальным ваши признания – это повод для создания слухов о вас. Как пример.
Выбив пепел из трубки, многослов углубился в переборку коробочки с пакетами табака. Табака ли? Надо что-то ответить. Но не нагрубить. Может он и прав. Может так и надо. Может и полегчает. Выдох–вдох–выдох. Не грызть ногти. Взгляд у него глумливый. Тогда не смотреть.
– Может не пишу, потому что не доверяю вам. – Ни намека на удивление. – Вы из тех же людей, кто упрятал сюда. По эту сторону забора. Вдали от нормальности. Такие как вы разделили жизнь на до и теперь. Сначала подменили мать на «эту». Потом липовый милиционер воспользовался доверчивостью. Врачи на скорой привезли якобы обследоваться. Дальше вообще в кому вогнали на несколько дней. Потом лечащий – нормально не отвечающий на вопросы. Даже на простой. И вот – вы. С вопросами о чувствах.
Вот поперло. Он сам виноват. Надавил на гнойник. Может зря так напираю? Не надо бы вперед наклоняться и давить позой. У одного в отделении была такая манера говорить – прямо в лицо лез, когда говорил. Пусть даже о каком-то пустяке. За что и огребал в пятак. Только за эту манеру.
– Не верю вам. Понимаете? Для пациентов вы – тюремщики. Не могу вам раскрыть, что чувствую. Что ощущаю. Сейчас третья встреча, а вы всё какую-то домашку требуете. Да, постоянно вспоминаю пребывание в застенках. Может и хотел бы высказаться, но вам не могу. Какая-то стена. Не могу через неё пройти. Пробиться. Простучаться. Потому что не верю вам.
Получай фашист гранату.
– Вы же это делаете за зарплату. За деньги. И нет ощущения в вас человека, которому можно довериться. Скорее всего ошибаюсь. И, наверное, еще не отошел от пребывания в отделении. Хотя и не чувствовал больным в отделении. А чувствовал пребывающим в тюрьме. И каждый в белом халате здесь - тюремщик. Всё построено на каких-то понятиях среди больных. Медсестры и санитары приходили время отбыть. Им всё равно на пациентов. У них свои взаимоотношения между собой. Кто-то любовь крутил, кому-то экстрима хотелось в жизни. Было ощущение, что они не могут работать в другом месте. Ведь это невозможно представить, чтобы нормальный человек хотел работать в дурдоме! Эту больницу всегда стороной обходят. Психбольных сторонятся, презирают, названия болезней используют для унижения друг друга. Но есть, оказывается, люди, которые не могут жить без дурдома. И они не пациенты. Как можно доверить вам свои чувства, если вы один из них? Что в вас есть человеческое, что сможет открыть кредит доверия к вам?
Такого он явно не ожидал. Даже поперхнулся дымом. Пришлось сесть обратно на стул. И спрятать руки под задницу.
– Накопилось у вас много… Или точнее – в вас. – Долго подбирает слова, очень. – Одна из причин почему я настаивал на написании подобного - это избегание неприятных слов по отношению ко мне.
Какие мы нежные и обидчивые! Щас расплачется.
– Запомните, Александр. Я не один из этих, как вы назвали медработников, «тюремщиков». Я никогда не работал в подобных отделениях. Я со студенческой скамьи всегда видел себя только психотерапевтом. В моем отделение только дневной стационар. И отношение к пациентам, именно к пациентам, совсем другое. Я не обязан отвечать за то, что происходит в других местах этой больницы. И прошу не сравнивать меня ни с кем другим. Хотя бы на том основании, что я по другому представляю причины психических болезней. И применяю другие методы их излечения.
Кого должно было прорвать в беседах? Его, бедненького, никто не слушает, а только ему приходится со своих ушей дошик снимать? Надо прикинуться психотерапевтом и помочь ему.
– Это хорошо Александр, что высказали мне это. Но лучше всё-таки в тетрадь. Во-первых, вы сможете исправить написанное. Во-вторых, мне так будет удобнее аргументированно, основываясь на ваших записях, отвечать вам.
– Или ловить на базаре?
– Грубовато. Но если вам так понятнее, то да. Мы могли бы разбирать каждое ваше ощущение досконально. Или, если надо, углубить его. – Он наконец-то раскурил свою вонючку и принял терапевтическую позу: откинулся в кресле, закинув ногу на ногу. – Кроме недоверия к сотрудникам, что относится опять же не к вашим ощущениям о состоянии, а ко мне и подобным, и это надо уметь разделять и не путать, что вы испытывали на самом деле?
Вот загнул! Это ему надо в тетрадь записывать, чтобы можно было перечитывать пока не поймешь его. Нарывается. Не удержусь. Но это же все равно всего лишь разговор.
– Что же испытывал на самом деле? Не совсем понимаю, как можно разделить свои ощущения. Ведь человек – целая личность. Он воспринимает весь окружающий мир сразу и весь. Поэтому и говорю о том, что волновало в первую очередь. В детстве пришлось полежать в больницах. И есть с чем сравнивать. Но это точно не больница. Это тюрьма. Главное ощущение, сопровождавшее всё время заключения, – это желание выжить. Оно настолько было сильным, что даже про «эту» забыл. Про страх перед ней. Про отца! Вы представляете, о чем говорю? Всё что было важно, без чего не мог жить там, на свободе, вмиг перестало иметь ценность.
– Ну так у нас и стены лечат.
– Вы считаете, что это нормально? Опуститься до уровня животных, ни о чем не беспокоиться, как эти бритоголовые в надзорке, а только о еде и «бычках». Это нормально для больницы?
Понеслось. Не остановить. Периодически случались такие монологи в узких компаниях. Но о вечных вещах. Хотя что важнее в определенные моменты жизни? Долго вдыхает ароматы этот душекопатель. Лицо совсем нордическое. Видимо и не такое слышал от местных обитателей.
– Выжить? Странное ощущение. Ну про беззаконие врачей вы уже говорили. – Он сделал кавычки пальчиками и закатил глазки. – А в чём было выжить? Конкретно для вас. Вы ведь подразумеваете что-то более, чем просто еда, сон и ощущение безопасности. Эта троица относится к основным инстинктам. Но для вас этого мало. Так что же?
Ну держись. Главное, чтобы руки не тряслись. И губы.
– Потребность в выживании – это скорее проявление витального страха перед неведомым и неизвестным. Страха, который отодвинул все высшие эмоции, все мысли настолько глубоко в подсознание, что в голове существует только два вопроса: «как очутился здесь» и «за что». Когнитивный диссонанс в щепки уничтожает представление о медицине. А может быть это из-за отсутствия полного понимания своего положения в больнице, а доктор? Может из-за невозможности принять всё происходящее за что-то необходимое для процесса излечения? Ведь там много пациентов и все, практически все, приняли условия своего заточения. И не ропщут. Покорно соблюдают правила. Какими бы противоестественными они не были. Терпят унижения, холод и голод. Может так надо ощущать? – Успокоить бы дыхание. И сердце. – А может все эти ощущения из-за угрозы быть трахнутым в жопу? И от постоянного голода.
– Александр, вы же культурный человек. Не скатывайтесь в обесцененную лексику. – Он наигранно включил «взрослого».
– А вы знаете, как хочется жрать под таблетками? Не знаете, сидя здесь в мягоньком креслице. Даже лечащий не стеснялся присутствия пациента: чаёк попивал и печеньки из-под стола таскал. Как крыса. Знаете, больше не презираю этих безволосых, кидающихся за куском булки в ноги санитара. Или готовых танцевать стриптиз за конфетку. Потому что знаю их ощущения. Жрать хочется безумно!
Всё, иссяк. Как будто выкрутили после стирки. Голова начинает трескаться не по швам. Плохой признак.
– Вся психотерапия происходит в отделении, а не у вас в кабинете.
Дебил! Что могло быть важнее, чем выжить? В прямом смысле этого поганого и животного слова.
– Время вышло, док. Да и устал уже.
Он стал каким-то потерянным, испуганно смотрящим из глубины себя.
– Да, да. Идите, Александр, – жуя трубку, только и смог выдавить заплаточник душ. – И всё-таки. Постарайтесь хоть что-то написать.
1110
Домой, быстрее домой. Если накроет в автобусе, точно вернут в больницу. В последнем классе школы круто спалился. Ночь не спал, готовился к контрольной. Написал. Даже время на перепроверку осталось. Сердце от счастья выскакивало из ушей. Солнце яркое, рот трескается от лыбы. В автобусе счастье кончилось. Как-то очень резко. Стало душно, в глазах вспышки во мраке. Зрение в трубочку свернулось. Тошнило сильно. Вскочил с сидения, стянул шарф, пытался раздышаться. Кого-то задел, в ответ толкнули. Пытался извиниться, но только что-то шепелявил, слюнявился. Трясло всё сильнее. Естественно, начали кричать о наркотиках, предлагали вызвать всех. Сил хватило покинуть этот дилижанс. До дома шёл по азимуту, периодически приседая и стараясь вспомнить как дышать. Шатающаяся походка, рука, давящая на живот и помогающая дыханию, расстёгнутое пальто, болтающийся по земле шарф – поэт серебряного века. Отец почему-то был дома. Первым делом обнюхал, проверил карманы, посмотрел сгибы на руках.
– Болеешь что ли?
Он был самым сильным и здоровым человеком. Бывший вдв-эшник. Жёсткий и справедливый. Строгий и прямолинейный. Всегда хотел быть им.
– Да, – удалось выдавить. – Вирус подхватил.
На тот вирус противовируса не было. В комнате всю боль выдавил в подушку, изгрыз её несчастную. Повезло, что никто не заходил. А вечером уже был весел. Пришлось прятать укусы на предплечье. Тоже досталось.
Ну, а сейчас кто выиграет гонку? Может пешком? Далековато. И скользко. Денег нет на такси. А если приступ в машине? Буду как выродок болтаться с бешенной пеной. Бегом! И пробовать дышать. Обману эту атаку. Организму нужен кислород при беге. Пусть добывает, как хочет. А ещё есть ненависть. Пусть она давит панику. Ненавижу психологов! Слабо. Ненавижу врачей! Мало. Ненавижу всех! Пусть все сдохнут! Есть! Оно. Дышится. Не останавливаться. Быстрее птиц! Вот и нора спасительная.
– Сынок.
– Не твой.
Быстрее в подзамочный бункер. Что-то передышал. Ну хоть паники нет. Какая-та неусидчивость. И злость. Безумно-неудержимая. Темнота опять из щелей лезет. Не сдамся ей. Хер! Это психотерапевт достал. Всю душу вытащил, гадёныш. Вот причина. Ненавижу его! И всех. Всех этих писак психологических. Чертовы книги. Уничтожить! Все. А вот и философы–мозгоеды. Туда же. Всех их в костёр! Даааааааааааааааааааа!!!
Серое утро. Опять не дополз до кровати. Что-то вчера творил. Много порванных книг. Это нехорошо. Очень. Очень! Опять дыхалки нет. Да, б**ть. Сегодня не избежать. Вот и она. Атака. Какая предсказуемая банальность. ДЫШАААААААААТЬ!
Всё, отпускает. Всего-то несколько… А сколько сейчас? Шикарно вчера отдохнул. С танцами. Хрен с книгами. Альбом жалко. Отец покупал для первой коллекции марок. Опять подклею. Количество заклеек на обложках пропорционально шрамам на душе. В комнате добавилось немного мусора. По сравнению с видом комнаты в приезд скорой тут уже мало что можно испортить. Или добавить. Когда отпустили из «тюряги», комната предстала идеально вылизанной. Только ажурной салфеточки на мониторе не хватало. «Эта» всё прибрала и расставила в соответствии со своим мировоззрением. И не пылинки. Раньше тоже педантичничал по чистоте. Но уход отца показал бессмысленность. Всего. И порядка в отдельно взятой вселенной. А сколько злобы было к «этой» за дурдом! Да, с ней была война. Но на другом уровне. Без посторонних. А она и мента, и скорую. Все силы бросила против. А теперь заставляет жить в комнате с её порядками. Пришлось внести в расположение вещей свое представление об укладе. Некоторые вещи разделились, другие поменяли местоположение. «Эта» просто стояла у щёлки и наслаждалась творческим процессом. Её вздохи придавали вдохновения. В них был слышен страх.
Сейчас видно, что в комнате надо многое менять, ремонтировать. Но смысла не вижу. Всё тлен. Угол стекла закрыт грязной фанеркой, в память о надзорке, и обмазан каким-то клеем. Не дует вроде. У стола ножка перемотана скотчем. Но стоит ведь. Вместо люстры лампочка светит. Куча белья в углу. Хотя иногда подкидываю «этой» в ванну. «Бычки» аккуратно навалены в коробки из-под чая. Всё в норме. Приступы агрессии никуда не ушли. А значит будут ещё. И зачем что-то новое? Чтобы сокрушаться о потраченном бабле? На фиг.
Так что теперь отдельно лежащие обложки от книг мало поменяли структуру вселенной. И практически ничего не добавили. А вот руки опять в царапинах. Блин, и лицо задел. И язык весь покусан, пальцем по бокам не провести. Говорят, от сжатия зубов. Вкус крови по утрам встречает уже несколько лет.
– Это до чего тебя довел этот психотерапевт! Я ему устрою.
Уставилась через щель.
– Не сметь с ним разговаривать! Иначе он опять закроет. А в этот раз тебя точно убью.
– Как знаешь.
– Вон!
Жить «этой» очень хочется. Не посмеет ослушаться. Всем хочется жить. Вот и приходится терпеть. Терпеть чтобы жить. Или жить чтобы терпеть. Последний – путь мессии. А первый? Логично предположить, что с другого полюса. А значит – дьявола. Но его же нет. Так себя ведут люди. Даже в простых ситуациях. Почему?
Голова болит. К черту эти чёртовые мысли.
Я сегодня устал от себя
Память выставила мне отчёт
Не простил никого, а себе –
Предъявил за ошибки счёт
Надо было тогда вот–вот так
А не то и не с теми, как ныне
Не туда повернул и не то я сказал
И теперь моё сердце в унынье.
1111
– Так, надзорка! Кто ложку спёр?
Лёша прохаживается между рядами кроватей, ковыряясь спичкой в зубах.
– Для тупых, то есть для всех вас, повторяю: где ложка?
В дверях надзорки, подперев по-русски бока, стояла Половиничиха.
– Лёша, мне больше не дадут. Этим придуркам и так приходится ждать, когда после всех ложки сполосну. Давай быстрее тряси их.
Лёша подошёл к двери, выпуклым животом выдавил Половиничиху.
– Иди мой, что есть. Щас найдем. Гера!
Гера, расталкивая «добровольцев», гоняющих грязь швабрами, появился с рукой за спиной.
– Гера, не кури ты в коридоре.
– Так сам вытащил из кровати. Чё случилось?
– Ложка пропала.
– А. Так щас найдется. Серый, Дима идите сюда.
Относительно прилично одетые, почти одинакового возраста Герины помощники нарисовались в проеме двери.
– Ложку надо найти, – дал команду Гера.
– Ну найдем, да Серый? – Дима подмигнул и устремился в надзорку. – Все подъём! Не делаем вид, что спим. Вставай, мразь!
Серый был не так напитан энтузиазмом, особенно после обеда. Дима стаскивал бритоголовых за шкирки, Серый делал вид что обыскивал тела и выталкивал в коридор. Там их принимал Гера, пинками заставляя сидеть на корточках. Освободившиеся кровати лишались постельного и матрасов. Всё, после перетряхивания, летело на пол.
– Давай новенький. Слазь.
Дима был более любезен к новой персоне.
– Да он даже не в курсе про ложку. Оставь ботана. – Серый ухмыльнулся. – Иди в коридор.
Пришлось подчиниться правилам этой игры – «шмон». Может и не было пропажи ложки? Судя по царапинам интеллекта на лице Половиничихи она могла и просчитаться. Но игра есть игра. На корточках хоть руки за голову не заставили положить. Леша ходил между кроватями, пытаясь найти заветную ложку. Максимка шёл следом, собирая в пакет огрызки хлеба, печенья, «бычки», обрывки газет и бинтов. В общем всё имущество поднадзорных, которому не полагалось у них быть.
– О, зажигалка. – Лёша вертел что-то грязное в руках. – Не работает. Вот собирают всякое говно в постели, а потом вши.
Вши действительно были проблемой отделения. И поэтому неработающие в нём напрямую, в смысле врачи и старшая медсестра, усиленно старались избегать контакта с мебелью и самими вшивоносителями. И даже кресла, которые были только для медперсонала, заотделенчискими сотрудниками избегались. Пришедшие однажды студенты были бесцеремонно согнаны старшей медсестрой из кресел. Да ещё с диким шипением. Оказывается, одна из студенток была в её сменном халате. Видимо, брезговала попутать запахи жоп.
Выгнав всех, кроме привязанного старика, зондеры построили терпил в очередь и принялись полностью обыскивать. То есть с раздеванием, которое заключалось в задирании рубахи и спусканием штанов до пола, с поворотами вокруг оси. У некоторых бывших людей выпадали пачки сигарет, опять же «бычки», хлеб и всякое разное. Причем из самых неприспособленных мест. Наблюдавшая за стриптизом Елизавета Григорьевна, вносила буквы в журнал.
– Так, кто-то навсегда останется в надзорке за нарушение режима. Да?
Сверлящий взгляд пронзил мужичка с болтающимся органом.
– Не записывайте, пожалуйста. Я больше не буду.
– Ага, уж сколько месяцев «не буду».
Лёша пинком отправил мужичка в надзорку.
– Новенький, ложку ты спёр? – Елизавета Григорьевна улыбалась.
– Нет. А разве в палате есть еда?
– Во шутник. Заходи. – Лёша легонько затолкал в палату.
Все ржали. А что ещё можно делать ложкой было не известно. В тот момент.
– Так, ложки не вижу. – Половиничиха сама стала обыскивать конец очереди. – Куда спрятали паразиты? Ведь не дам на ужин ложку, будете руками кашу ворочить.
– Надо деда обыскать, – зевая произнес Серый. – В прошлый раз у него нашли. Опять спёр.
– Точно. – Дима кинулся в палату, пиная не убегающих с пути.
Просунув руку под привязанное тело, Дима улыбнулся.
– Есть!
Затолкав оставшихся в надзорку, Лёша подкатился к деду и взял ложку.
– Ну а теперь сознавайтесь кто спёр её. Стукачи приветствуются.
Тут же к Лёше подбежал плоскоголовый.
– Слышь, сигаретку дай, и я скажу кто.
– Отвали, придурок. Опять будешь херню нести.
– Нет честно. Этот вот он и спёр. – Плоскоголовый показал на деда. – У кого нашли, тот и спёр. Давай сигаретку.
– Вали на хер.
Лёша сильно врезал ложкой несмышлёного стукача по носу. Плоскоголовый завыл и спрятался под кровать.
– Ну что, дед. И ты видимо никого не сдашь.
Лёша слегка шлепнул ложкой ему по лбу.
– Зачем деда лупить? – Не смог сдержаться. Всегда, с детства, встревал за таких. Немощных и слабых.
– Новенький, иди в жопу.
Удар тапком по макушке должен был стать объяснением правил поведения. Но Серый просчитался. Вскочив и схватив его за грудки, попытался вышвырнуть из палаты. Два удара в поясницу, заставили ослабить хватку. Ну очень резкая боль.
– О, пивка попил! Да? – Стоявший в проеме Костя, посмотрел на входную дверь в конце коридора и втолкнул Серого обратно в надзорку. – Налейте ему ещё.
Очутившись прослойкой между Серым и Лёшей, и получив несколько ударов по бокам, осознал сущность бытия.
– Лежать защитник. Костя, тащи вязки!
А что, если попытаться не дать унизить себя окончательно?
– Слезь, падла.
Удар в любимое «солнышко». И куда делось дыхание? А вот оно. Спряталось.
– Вы чё, фашисты.
Хер я вам сдамся. Извиваться!
– Да он охерел. Вали его!
Все действия с телом передавались ощущениями. От расположения боли. На ногах болтаясь, ругался Максимка. На руках просто сидели чьи–то задницы. Нога на груди – очень эффективно, из-за нехватки воздуха все тело мечтает о лишних молекулах кислорода. Удары в пах отлично отвлекают от гнетущей действительности и позволяют сосредоточиться на низменной потребности в любви. И наконец, удавка на шею – переводит мозг в спящий режим.
– Убирай, б**ть! А то сдохнет.
Пелена перед глазами, в ушах. В мозге. Полное расслабление. И даже яйца не звенят. Погружение в мир покоя и безысходности. Ощущение покинутости тела и полёта к большому, излучающему добро и спокойствие облаку.
– Э, Шурик. Живой ещё?
– Что ему будет. Проверенный способ.
– Ты, Лёша, завязывал бы с удавками. Забыл, что одного так и не вернули оттуда.
– Так это он по болезни. Не гони на меня, Лиза.
Обиженное удаляющееся шорканье ногами.
– Шурик, открой глаза.
Как-то резко выдернули. Надо приходить в себя. Туман не засосал. А жаль.
– Вот. Оба глаза открывай. Пить хочешь? Горло поди болит.
– Немного. – Хрипловато получилось.
Привязали надежно. Кроме мочевого пузыря ничего не шевелилось.
– Леша, тащи бельё. – Елизавета Григорьевна недовольно кхмыкнула. – Завязывай ты с удавками. Этот даже обоссался.
– Да это не я делал. Димка. Твой любимчик.
– Ты за ними следишь. Вот и следи. Развязывай его. Надо переодеть. Мне смену скоро передавать.
– Семафор на ночь придёт?
– Да. Меня ночных из-за Шурика лишили.
Лёша неспеша снимал вязки. Как же неприятно было смотреть на его лицо полное злобы и презрения.
– Вставай, сыкун.
После снятия пут миллионы мурашек устремились от кончиков пальцев до самой головы. Аж затошнило от такого количества.
– Вставай. Не слышишь?
– Подожди Лёш. Не видишь, его мурашит. Опять перетянули вязки. Будет как этот – ногу вперед выкидывать.
– Тот балбес лежал на вязках. Совсем дураком был.
– Ага, а потом родственники жалобами достали.
– А помнишь, как он орал: «Не хочу рожать!». Мошонку себе порвал и яйцо вывалил наружу.
– Конечно помню. На моей же смене было. Жуткое зрелище. – Елизавета Григорьевна как-то тяжело вздохнула. – А ведь каким-то инженером был. По заграницам мотался.
– Вот и домотался, роженица наша.
Перспективы.
– Слышь, драчун. Ужин ты проспал. – Лёша кинул на кровать одежду. – Давай переодевайся.
Есть и не хотелось. Тошнило, голова крутилась внутри против хода планеты.
– А вы знаете, что перед смертью в результате повешения расслабляются сфинктеры? – Силы на поумничать остались, оказывается.
– Хочешь сказать, что нам повезло что ты не обосрался? – Лёша смотрел не дружелюбно.
– Перестань. Хватит с него. – Елизавета Григорьевна внимательно смотрела на оголяющееся тело. – Вроде нет синяков.
– А с чего им быть? Лёша профи. – Костя подхихикнул.
– Конечно профи. – Лёша плюхнулся в кресло. – Как пришёл сюда, заведующий месяц меня ловил на синяках. Ни одного не нашёл.
Прямо засмотрелся, как он сматывал вязки в трубочку. Мастерство!
– Чё завис? – Костян подопнул тапок. – Бери обоссанное и пошли к ящику.
Самообслуживание, как вид трудотерапии.
– В туалет его заведи, Костя.
– Дай покурить. – Костя почти залез в глаза Лёши.
– Держи.
Санитар достал местную валюту – сигареты. Их наличие в кармане медперсонала обеспечивало чистоту и порядок в отделении.
– Не. Такую «Приму» я курить не буду.
– К питерской привык, засранец. – Лёша повертел пачку. –Ну, какая есть.
Костя недовольно поморщился. Халява не случилась.
После нехитрого моциона, тело водрузили на стул около стола медсестры. Елизавета Григорьевна достала аппарат для давления.
– Да нормально всё с ним. – Лёша презрительно наблюдал за процедурой.
– Низкое. Без таблеток до завтра проживёшь. – Елизавета Григорьевна рванула манжету. – Дуй в надзорку.
Тело вернулось в кроватку.
– Лёш, если что, напомни ночной чтобы с кордиамином колола.
– Ладно. Если не забуду. Посигналю семафору.
– Прекрати её так называть. – Елизавета Григорьевна перегнулась через стол. – Ей и так не удобно из-за этого, а ты чуть ли в глаза её называешь.
– Да я как первый с ней в смену вышел, чуть не обосрался. Она ещё стоит возле надзорки, молчит и мигает. Я думаю: всё, писец какой-то. Подкрадываюсь со стулом, а в надзорке тихо. Спрашиваю, что случилось. А она жмётся: «Ничего». – «А чё мигаешь?» – «Я не мигаю». Прикинь, она даже не замечает, что семафорит.
– Да я сама долго привыкала. – Елизавета Григорьевна устало посмотрела на часы на руке. – Где её носит?
– Щас припрётся. – Лёша закинул ноги на стул. – Ты мне лучше скажи. Ведь она такая жирная! Как глобус. Вот кто её ****?
– Я точно нет, – съязвила, зевая, Елизавета Григорьевна.
Обыкновенные люди. Обыкновенные разговоры. Ни о чём.
– Спасибо.
Откуда голос? Сдавленный, скрипучий. Как будто не через уши входит. Бритоголовые тихонько шуршат по кроватям. Максимка меряет проход шагами. Рядом только старик привязанный. Галюны начались? Передушили всё-таки? Только этого не хватало. Стать психом среди психов в психушке. Смешно. Однажды ночью уже приходило что-то подобное. Скрипело, кряхтело, сопело. Не понятно было, потому что как в полусне сознание. Как в двух разноплановых реальностях. И это что-то входит в тело из тьмы. Не пошевелиться, не вздохнуть. Так и лежишь. Глаза приоткрыты, сердце трепещет, дыхания своего вообще не чувствуешь. Хорошо родителям не сказал, а то раньше бы здесь очутился. Но тогда голосов не было. А сейчас что?
– Не за что.
Так, на всякий случай произнес. Но решил залезть под простыню с головой. Очень в тему. Если не спрячусь от кошмара, то умру по форме. Сердце нервничало, дыхание периодически сбивалось. Сознание… А что сознание? Чьё сознание теперь в теле? И есть ли оно?
Фууу. Кажется задремал.
Опять мочевой пузырь трубит. Очень не хочется беспокоить Лёшу так сладко завернутого в одеялко.
– Извините, в туалет хочу.
– Туалет у стены. Не стесняйся. Ты уже тут свой.
Крайне недовольное бурчание. Ну хоть стулом из-под ног не кинул. В темноте у стены ногой нащупал два ведра. Даже без крышек. Слегка наполненных.
– Ну это, наверное, для других. Кто ходить не может.
– Для всех. – Лёша начинал нервничать. – Мне чё из-за каждого бегать? Ссы, не трынди.
Лёша натянул одеяло до носа.
– Всё, не мешай отдыхать.
Новый этап в терапии психического расстройства, которого нет. Учитывая, что всегда туалет посещал только дома, это было еще то испытание. После садика такое началось, когда воспитательница (правильное определение для женщины, забывшей свою истинную сущность и ставшая надсмотрщиком) при всех заставляла писать в унитаз, а не в горшок. Ну не приучила еще мама ребенка! Сколько бесценных секунд не хватало потом по дороге из школы. Не счесть. Мусоропровод, лифт, темный уголок подъезда, гаражи. Ну или в штаны. Из-за самонадеянности. И вот теперь – два ведра. Спиной к спящим сумасшедшим. Или глядящим. В темноте. Не суть.
– Лёша, я возьму новенького. Объясню ему кое-что.
Что это надо Гере?
– Да бери. Только без этого, ладно?
– Не беспокойся. Только поговорю.
В проеме нарисовалась огромная фигура Геры.
– Досыкай и пошли. Беседа есть.
Какой там «досыкай». Всё всосалось тут же.
– Куда?
– Не далёко.
Пройдя мимо одиноко дремавшего Лёши и молчавшей «мигающей» медсестры, которая даже голову не подняла, Гера пальцем указал следовать за ним. Около телевизора поднялась сутулая фигура с железной кружкой в руке, замкнувшая процессию. В палате Геры было темно. Слабые струйки фотонов пробивались из коридора. Но сразу чувствовалось отличие от надзорки: были тумбочки, пара стульев, кровати с деревянными спинками и накрытые покрывалами. Кроватей было не больше десяти. Прямо комната пионерлагеря. Гера резво завалился в угол, ближе к окну. По понятием там его койка. Пара человек сидят на соседних койках. По очертаниям очень похожи на Диму и Серого. Хотя плохо видно.
– Проходи, Шурик.
Садится никто не предлагает. Постою.
– Не выделывайся, не тюрьма. Садись на край кровати.
Гера кивком указывает посадочное место. Сутулый протягивает Гере кружку.
– А, горячо! Опять язык облезет.
Кто–то ржёт. Точно, Серый. Значит разборки будут.
– Вот что Шурик. Надо подвести итог твоего прибывания в моём отделении. Если ты не в курсе – я здесь смотрящий.
Гера откинул ворот и рукав рубашки, показав эполет на левом плече.
– Это чтобы сомнений не было. Понял?
– Нет. Не силен в татуировках.
Гера довольно усмехнулся. Лошара попался.
– Запомни, мальчик. Такую метку не всякому ставят. Выше меня только вор в законе. Здесь таких нет. Поэтому я здесь главный.
– Хорошо. – Выдавили пересохшие губы.
– Разобрались. – Гера с довольным лицом достал сигарету. – Ты мне должен.
Пришлось откашляться чтобы выдавить слова.
– Не понял.
– Ты моего пацана ударил – это плохо. Да Серый?
– Ну прям. Ударил, – хмуро отозвался Серый. – Если бы не Лёша…
– Заткнись. – Гера кинул потухшую спичку в Серого. – Дальше. Чифир мой пил, помнишь? Горький такой.
– Да.
– Может ещё хочешь?
Гера протянул кружку.
– Нет. Спасибо.
Какую занимательную хриплость придает голосу сухость.
– Я думаю, ты понимаешь о чём речь. – Гера наклонился к дрожащему лицу. – Ты мне должен.
Сглотнуть бы слюну, как в мультах. Но нет её.
– И много?
– Как все. Тебе же надо спокойно провести здесь время? Ты мне - дань, как Серый это называет, а я тебе - спокойствие.
– А что будет если мне это не надо?
– Кукарекать умеешь? – Гера толкнул кровать за спиной. – Слышь, дырявый. Тебе подружка нужна?
Только сейчас присмотрелся к какому-то поступательному движению одеяла на соседней кровати. После толчка одеяло откинулось со стороны ног. Небрито–седой показался из-под одеяла, где лежала ещё пара ног. Он облизнулся:
– Соглашайся, сынок. Ты здесь не на долго. Перетерпи. Это мне уже всё. А ты ещё молодой.
Приподнявшая голова громко шепнула:
– Не отвлекайся.
Дырявый скрылся под одеялом.
– Ты понял почему у него такое погоняло? – Гера громко отхлебнул. – Так что у тебя есть выбор.
– Я понял. В понедельник придут и скажу, что принести.
– До понедельника долго. Попросись завтра у доктора, на обходе, позвонить и продиктуй список. В общем завтра к вечеру я должен наслаждаться колбаской. Лады?
В тюрьме бывать не приходилось. Но читал, да и фильмы. Куда привезли? Что хотят? Это точно не больница.
– Эй, новенький здесь?
Мигающая медсестра зачем-то использовала ладонь как козырёк. Откуда взялась?
– А чё? – Недовольство Гера не собирался скрывать.
– Давай его сюда. Дежурная доктор пришла.
Гера схватил за руку.
– Завтра к вечеру колбасу копченную, сигареты, чай. Понял?
– Угу.
И что дальше? Просить «эту» о передачке, чтобы не познать радости мужской любви? Блин, первый раз о ней вспомнил. И то для этого. Или всё рассказать докторице?
– Вот пациент. – Медсестра – семафор легким толчком приведенного тела привлекла внимание врача.
– Знакомое лицо. – Докторица просканировала от тапок до макушки. – А, мамоненавистник. Жалобы есть?
Шанс!
– Можно подписать согласие на госпитализацию? Что типа добровольно сюда лёг.
Если лёг добровольно, значит добровольно и уйду. Вроде логично. О, историю листает.
– Так у тебя стоит подпись. Всё в порядке. Болит что? – Как всегда формальна эта костлявая.
– Как стоит? Точно стоит? Покажите.
– С лечащим завтра поговоришь. – Поворот в сторону семафора намекнул об окончании аудиенции. – А почему куревом в отделении воняет?
– Так из туалета несёт. – Ещё сильнее замигала медсестра. – Мы никому не разрешаем курить в других местах.
– Ну ладно. – Дежурная докторица явно была не довольна, но прикопаться больше не к чему было. – Выпустите меня.
– А как же с подписью? – Шанс уходил, убегал, утекал.
– Всё к лечащему. Завтра на обходе.
Лёша, опытный и проворный, уже стоял рядом:
– Бегом в надзорку. Лучше сам. А то позову Геру. И привяжу. Навсегда.
Провал, апатия, туман. Со всех сторон мрак. Мрак против или мрак безразличия. Подпись есть, но уйти не можешь. Вроде больница, но порядки тюрьмы. Надо сдержаться и не спорить. Вот и кроватка. По ходу, последнее пристанище.
– Да, с этими спорить бессмысленно. Она права – дождись врача своего. Хотя он вряд ли что решит.
Опять этот скрипучий голос. Вроде как из астрала, что ли. Рискнуть? Но только шёпотом:
– Дед, это ты сказал?
10000
Темнеет. Опять вечер. Чифир и сигарета. Много сигарет. Блок начатый. Подоконник. Растянутые треники, теплые носки. Очередной разбитый угол стекла в окне, законопаченный книгой Юнга. Сумерки. В душе и за окном. Пустота в голове. Лёгкая, даже романтическая тоска. О чём? Просто есть. Пустота и лёгкая тоска. Состояние кота, тупо смотрящего в окно. Ни голода, ни сонливости, ни либидо. Умиротворённость пустыни. На полу тетрадь, открытая на чистых листах. Писать желания нет. Как и к чему-то ещё. Просто сидеть и курить. Превращаюсь в пациента дурдома. Только быстрее. Ничего не надо. Ничего не хочу.
Вчера ходил на еженедельный осмотр к лечащему. Он как обычно куда-то торопился. Спросил, как дела, не ссорюсь ли с «этой». Он тоже стал называть её «этой». Пожаловался, что теперь ему приходится писать объяснительные из-за того коматоза в первые дни. Пощупал шею, посмотрел язык, подергал руку – искал признаки побочников препарата. Наивный. Откуда побочникам взяться? Какими становятся после этого долгоиграющего укола наблюдал персонально. После того, как отпустили домой из этой тюрьмы, велели прийти через день на осмотр и укол. С «этой» расписку взяли, что обязуется. А в случае неявки пациент будет доставлен сотрудниками милиции и помещен обратно в отделение. Пришлось идти с ней. Тогда-то и пришла идея упасть в лужу. Прям Винни–Пух, блин. Всю задницу до колен испачкал. Около больницы. Обратно не пошли. Время ведь назначено. А «эта» очень не хотела конфликта с медиками. Вот вам тогда и пациент в штанах насквозь в грязи. Посмотрел врач. Посмотрела медсестра. Выставили незадачливого падуна в коридор и договорились с «этой», что она сама поставит укол дома. У той и шприцы, оказывается, были. И опыт в этой экзекуции. Дома, естественно, отобрал у неё шприц и ампулу. Сказал, что сам справлюсь. И как медсестра Максимке, только жопу и проколол. Ампулу вскрыл, а лекарство в унитаз слил. Еле вытекло. Маслянистое какое-то было. Ещё не хватало в тощую жопку такое счастье вливать. Ампулу отдал «этой». Вроде прокатило. А док на приемах удивлялся «хорошей переносимости препарата». Но жопу на предмет наличия дополнительной дырки проверил. Тогда чуть «голубя» ему в нос не пустил. Сдержался. Палиться нельзя. Ему же для проформы надо было глянуть.
И вот. Выхожу через ворота после очередного формального визита к дохторху и тут в ухо возглас:
– Ох ты ж, ля! Шурик, привет!
Не повезло сегодня. Или по жизни. Прямо возле корпуса психотерапевта столкнуться с этим. Психопатом ненормальным. Хотя что удивительного. Он типа тоже пациент, тоже отлёживал срок в отделении. Но вообще–то не понятно, что он делал в больнице. Толком не лечили, бухал, накуривался, жрал какие-то таблы. И, конечно же, дурел, как хотел. Говорили, что его мамаша сдавала, чтобы отдохнуть. В загранку съездить. Дитё под присмотром, врачи при деньгах. Всем похеру. Поразительная медицина.
– Тебя тоже обязали ходить к этому полуп***ру – психотерапевту? Он еще не лез к тебе сосаться?
– Чё ты гонишь?
– Я гоню? – Витя сплюнул и влез в ухо. – Он не просто так сидит в своём кабинете. Он собирает ощущения людей. И пытается представить, что они чувствуют. Но так чтобы донести это на бумаге. Высказать сам он не может. Вот и доит мозги пациентам. Пацаны говорили, что он книгу пишет. То ли фантастику, то ли научную. Где-то его рукопись валяется у него в кабинете. Вот ему и нужен материалец из наших душ. Даже когда с женой разводился с диктофоном ходил за ней, чтобы все её эмоции собрать. Он сам ку-ку.
Витя смачно пустил слюну на стену.
– Ну чё? Всё ещё не боишься его?
– После тебя уже ничего не боюсь.
– Ой да ладно. Я тогда шутил.
– Шесть человек за пять минут избил.
– Да. Мне рассказывали.
– Ты всё притворяешься, что не помнишь этого?
– Да я тогда под таблетками был.
«Под таблетками был» – стандартная отмазка всех опытных больных. Нагрубишь кому-то или накосячишь, и можно спихнуть на действие препаратов. Иногда заходило. Правда с опытными санитарами это не катило. Всё равно получишь от них.
– Понятно. – Надо тему менять, а то заводится. – Не, к доку ходил.
– А, ты же на дневном стационаре типа.
– Типа да. Завтра к этому пойду. Психотерапевту.
– Гейдрила он. – Витя опять спустил слюну. – Слушай, ты же свободная птица. Пошли со мной на хату. Там наши собираются. Посмотришь, как психи живут.
– Да надо бы…
– Только не начинай придумывать. – Хрен его обманешь. Взгляд насквозь. – Ты сейчас подожди, а я пойду к участковому психиатру схожу, чтобы он дал направление к психологу. Хочу на права доки собрать.
– Ты же в отделении лежал! И всё равно можно?
– Да он хер узнает ещё недели три. Я по военкомату лежал. Так месяца два ждал пока они выписку через сто метров перенесут. Такая у них скорость.
– Соседнее же здание.
– Да они выписки на магнитофон надиктовывают. На бабинный. Прикинь, прикинь. – Всегда так начинал в волнении. – Потом отдают секретутке на печать. Прикинь, прикинь. На машинке печатают. Средневековье ещё у них не прошло. – Витя заржал конякой. – Да и на учете я до двадцати семи лет. Прикинь, прикинь. Пока возраст призывной. Поэтому и через психолога.
Витя неожиданно замер и осмотрелся по сторонам.
–Ты только никому, понял? Ну вот и всё. Жди давай. Я по – бырому.
«Прикинь, прикинь». На хрена эти гости? Не могу сопротивляться таким типам. Всегда таким был. Слабым, ведомым. Или молодой ещё? А может надо привыкать к общению с себе подобными? Кто ж теперь после дурки захочет общаться кроме этих?
– Всё, пошли.
– Быстро ты.
– Да я без очереди. Там один пытался возбухнуть, но я ему напомнил про надзорку. Он и стих. Остальные даже отвернулись. – Витя пылал от самогордости. – У тебя деньги есть?
– А что? – Всегда напрягал этот вопрос.
– Ну типа в гости идёшь. Первый раз. Чаю надо купить. И к чаю.
– Согласен.
В принципе логично. Надо купить.
– Ты сильно не разоряйся. Купим для чифира пару пачек и пряников с килограмм. Хватит с них.
Слава Богу без алкоголя! Попробовал после выписки. Коктейля баночного испил. Ага. Под таблетками. Жуткое ощущение. Рвота, понос, башка рвалась на части. Такие крутые «вертолёты» поймал, что Гагарину не снились.
– А к кому идём то?
Раньше надо было спросить. А то приведёт к Гере.
– К Отморозку и его бабе. Он ещё при тебе откинулся. Проведаем. Пока опять бухать не начал.
– Ну не знаю. – Не помнил такого. Может заднюю включить? – Мама ждёт дома.
– Не ссы. Чайку нашего замутим. Поболтаем. Вон магаз, пошли.
Типичная пятиэтажка. Типичный зассаный, засыпанный окурками вход в подъезд. На пятом этаже остекленный в стародавние времена из подручных средств балкон, рядом – треснутое окно, завешанное тряпкой. Прямо засмотрелся.
– Точно, угадал. – Витя хлопнул по плечу.
Ударил бы сильнее, пришлось бы пряники из грязевой жижи выковыривать.
– Пошли.
Домофон был для антуража. За этаж до пятого стены стали более живописнее: нецензурные стишки с рифмой, наброски русалки, девицы и животных. Окурки, битые бутылки подсказали о правильности выбранного пути.
– Ля, я щас сдохну. – Витя висел на перилах четвертого этажа. – Не мог, свинина, ниже жить.
Дверь также легко определялась: вываливающийся синтепон из–под ободранного дермантина, отсутствие ручки, дырка вместо глазка.
– Только не звони. А то они из окон начнут выпрыгивать.
Витя наконец-то дополз по перилам до двери. С такой одышкой и звонок не нужен.
– Кто тама?
– Отморозок, я это. ¬– Витя прильнул к глазку губами. – Не кидайся ничем.
– А второй?
– Так Шурик. Помнишь лежал с нами на последней ходке?
– Шурик, Шурик. Ладно, может увижу – вспомню. Входите.
Дверь со свистом долбанула в электрощиток. Тут же в щель из квартиры напротив высунулось старушечье лицо из старого фильма про алкоголиков.
– Опять, подонок, дверью хлопаешь?
Отморозок бросил между гостями валенок.
– Раскольникова на тебя, старая курва, нет! Пошла на хер, мразь барыжная.
Бабка скрылась, проклиная из-за двери всех и вся.
– За что ты её так? – Витя поднял снаряд–валенок.
– Да пошла она. – Отморозок через морскую тельняшку почесал «глобус». – Самогон гонит, вино ставит. А мне не даёт.
– Платить не пробовал?
– Е**ть ты самый умный! За деньги она бы и у меня соснула. По–соседски жить не хочет, бл***на старая. Заходите уже.
Отморозок отошёл в сторону, придерживая дверь. Заходить было страшно. Ободранные ломтями обои, куча грязной обуви с характерным запахом конюшни, замотанные пакеты с прорывающиеся наружу пивными банками. А вот еще и просто горка сплющенных алюминиевых банок. Вешалка для одежды была заполнена проводами, вывернутыми зонтами и почему-то на верху стояли галоши. И это всё при отсутствии света. Лучше и не включать. Скомканный линолеум и так хорошо ощущался по спотыканиям.
– Можно не разуваться?
– Чё носки дырявые? – Отморозок, оказывается, знаток этикета. – Ладно, так иди. Там много в обуви кто.
Хозяин пристанища сумасшедших, зачем-то подперев входную дверь поленом и застегнув цепочку, скрылся в туалете. Календарь от тысячи девятьсот оторванного года с вечно популярной певицей с огромной кудрявой шевелюрой, коряво прикрывая отсутствие обоев, висел прямо напротив входа в большую комнату. Большой комнатой в квартирах принято считать гостиной. И по количеству людей она такой и была. Правда мебель не соответствовала обыденным представлениям. Шкафы отсутствовали в принципе. Но наблюдались геометрически неверно повешенные полки с запасами чая и сигарет. Была пара кроватей, панцирных, как в отделении, с несколькими матрацами, на которых сидели, лежали одетые и даже в обуви. Пара облезлых кресел, облепленных утомленными курильщиками. Весь пол покрывал не переживший, местами, перестройку советский ковёр. Да, с теми замысловатыми рисунками, рассматривая которые можно легко погрузиться в потусторонний мир. Или свихнуться. Возле батареи кто-то спал в валенках на голые ноги, но укрытый одеялом. Нечто похожее на детский уголок, ограниченный деревянной решеткой, находился около выхода на балкон. В его решетку регулярно стукала дверь, резко открываемая выходившими подышать. За решеткой уголка, спрявшись от злобного мира, сбившись в огромный комок шерсти, спали щенки и котята. Топор банально висел в воздухе. Обрывки газет, кучки вещей, снующие котаны и одна сучка. Надо посмотреть другие опочивальни. Их оказалось ещё одна и кухня. Во второй комнате было то же и те же, но под потолком, на обычном месте для люстры, висели рукотворные «чертики» и «рыбки» из капельниц. По центру на облезлом, выцветшего коричневого цвета дерева, которое даже в тяжёлые годы постреволюции не стало бы спасением для термитов, стуле сидел молодой заросший на всех сторонах головы меломан. Несуразно размеру головы большие наушники подчеркивали его принадлежность к музыкальной элите. На стене криво висели часы с гирьками и открытыми дверцами, из которых торчала палка. Без кукушки. Оберег этого дома. Идеальный и конечный. Судя по разбитому циферблату, было кывырнадцать часов и эндцать минут. Оторванная наискось обоина с началом снизу выключателя подчеркивала не спокойный характер обитателей квартиры, пытавшихся удержаться на орбите с помощью наклеенного потомка древесины.
Видимо проводник был на кухне. Да. Витя лазил по полкам, что-то выискивая.
– Чё стоишь? Давай чай. Пряники – на стол. Вон стул, падай.
Интерьер кухни был довольно стандартный. Но некоторые вещицы добавляли искромётности и экзальтации. Привычный алое выживал удобряемый кошачьим говном, окурками, жеванными нифелями. Стены были крашены, еще при сдаче дома, в стандартный для «хрущевки» мертвецкий синий цвет с нанесенными, острыми и не очень предметами, «узорами». Не успел посадить тело на табурет, как на кухню ввалился огромный, небритый полушубок. Он вежливо наклонился и дыша перегаром, стал водить ножом по стене.
– Чё за мурло?
Витя, предусмотрительно забившись между мойкой и холодильником, стал заикаться:
– О-о-н ч-ч-ч-чай принес.
– А.
Небритый полушубок улыбнулся:
– Тогда ладно. Спать со мной будешь.
Полушубок оставил на кухне перегар и погромыхал в коридор.
– А ты ему понравился. – Заикание сменилось судорожным смехом.
– Кто это? – Было ощущение, что избежал чего-то ну очень неприятного.
– Хер их разберет. Но лучше не нарываться. Всякие тут бывают.
Наконец–то нарисовался хозяин.
– Ну чё гости, с чем пожаловали?
– Вот чай, пряники. – Странно общаться с человеком, поправляющего мотню и одновременно обнимающего что-то женское.
– Чур пряники мне!
Что-то женское в дырявой кофте, перекрученной юбке, почему-то поверх джинсов, и галошах, выхватило пакет и сбежало.
– Не засматривайся, юнец. – Отморозок потушил окурок в земле, наваленной в облезлую больничную «утку». – Не твоего уровня мадам.
Конечно, не очень взрослый возраст не позволил ещё вкусить запретный плод, но «мадам» явно была не Евой. От такой яблоко принять только с благородной целью спасения человечества. Хотя состояние у неё было явно не рентабельное.
– А это не тот зажим, что Лизка искала? – Витя брезгливо приподнял из мойки за ушко, что-то облепленное волосами и комками грязи.
– Ага, он. Помнишь, когда привезли, у меня повязка на бедре была?
– Ну, – неохотно отозвался Витя и бросил зажим в гору посуды, стараясь попасть в таракана.
– Гну! Хирург, мерзота, приехал и начал на живую меня лечить. Меня в бедро ножом перед этим как пару дней пырнули. Ну и загноилось. А этот коновал орудует там железками. Я чуть кушетку не загрыз. Хорошо наш док предложил обезболить. А знаешь, что этот хирург–зоофил ответил? «Ну обезболь, если тебе жалко». Вот я спёр тогда его зажим. На память. Теперь им волоски из носа выдираю.
Отморозок с кряхтением залез желто-коричневым пальцем себе в нос и вытащил букет волос. По этому цвету пальцев можно было определить правша или левша перед тобой. Никотин и всякое остальное из сигарет легко переходили в кожу, помечая безудержного курильщика, готового на всё ради капли отравы.
– Хозяин, ты чаем–то угостишь?
– Чайник сломался. – Тон Отморозка резко сменился на безразличный.
– У меня с собой кипятильник. – Витя достал из-за щеки лезвие от опасной бритвы. – Проводки найдешь?
– Этой дряни в углу полно. В коридоре.
Смастерив из двух половинок лезвия, спички, нитки и обрывка провода со штепселем, Витя водрузил «кипятильник» в трехлитровую банку.
– Ты главное не забывай следить за водой. А то будет как в больничке. – Отморозок, растолкав бутылки на столе, нашел три кружки.
– Ну да. Вода выкипела, а искры по всей их коморке летали. Новый санитар проморгал тогда. Помнишь, Шурик?
– Помню.
Было неприятно находиться среди своих воспоминаний. Нафига припёрся? На кухню вошёл любитель музыки. Осмотрев присутствующих и небрежно подав руку Отморозку, он три раза крутанулся вокруг оси, перекрестился, сплюнул через левое плечо на холодильник и задом покинул ошарашенных.
– А этот чё, ваще никогда не снимает наушники? Меломан потусторонний.
– Дурак ты Витя. Голоса он так глушит. В полушубке заходил сюда?
– Да. Ножиком тебе на стене полоску нарисовал.
– Так он бухает, чтобы их заглушить. Они его убить подговаривают.
– Кого?
– Да всех.
– Опять херню придумал.
– Да вот и не придумал.
Отморозок отключил «чайник» и заварил в волшебной пропорции чай в кружках.
– Разбирай. – Отморозок обнял горячую кружку ладонями, чувствительность которых потерялась в прошлом.
– О, нищяк. – Сленганул Витя.
– Не нищяк, а ништяк. Чё ты как этот дебил Костик в понятиях не рулишь! Нищяк – это нищий. А ништяк – это ништяк. Запомни уже.
Отморозок сплюнул на газету под ногами.
– Он по какому–то бреду мачеху убил. Рассказывал, что та по ночам приходила, душила его, отраву в еду подмешивала. Ну он её топориком и разделил. Его на комиссию отправили в дурдом, а там сказали, что дурак невменяемый. Он в спец. больницу и попал. Под Костромой. Говорит, там сначала в пузо бьют, а потом горсть таблеток засыпают в дырку откупоренную. Спали на полу, ели капусту. И то не всегда. Через восемь лет заехал в нашу больничку, в отделение с ментами. Та же тюрьма, но в больнице. А потом уже и в наше отделение через пару лет перевёлся. Научился за эти годы про голоса не трындеть. Всё равно от таблеток не проходят. Хотя сейчас, говорит, тише стали. Но без водки не живет. Власть сразу над ним берут.
Отморозок отхлебнул коричневой водицы.
– Хоу, горячо!
От боли аж коричневый язык высунул. Редкие жёлтые зубы добавляли натюрморту живописности.
– Отморозок, а когда ты за бухлом пойдёшь?
Как-то очень тихо подкрался высокий, худощавый очкарик, весь облепленный котятами.
– Че ты жмешься? Отлежался четыре месяца в дурке. Пенсия накопилась. Давай, проставляйся.
– В смысле накопилась? – Незнакомый способ обогащения остро заинтересовал.
Отморозок взял котёнка из объятий очкарика и швырнул ему в лицо. Чтобы не ощутить гравитацию, котёнок предсказуемо впился в кожные покровы.
– Пошёл на хер отсюда! Ты кто, чтобы мои считать?
В бешенстве Отморозок пропускал слова, а очкарик – удары и пинки, направляющие наглого зоофила к выходу.
Пока одни надо уточнить про деньги.
– Витя, как он пенсию накопил?
Витя закинул ногу на колено, отставил мизинец на державшей кружку руке и почувствовал себя лектором.
– Ладно, расскажу. – Снисходительность снизошла. – Отморозок давно уже психоз не ловит, а деньги постоянно кончаются. Ну он прикинется что опять накрыло: на соседей поорёт, дверь им топором порубает, говно под дверями подожжёт. Те скорую и вызывают. Врачи в курсе, что он учётный и везут в больницу. У него «психоз» через час проходит. Пока он в дурке кайфует, коммуналкой не пользуется. И так скидка по инвалидности, а тут вообще ноль. Справку берет, что в дурке лежал и в ЖЭК. И пенсия копится, а Отморозок отъедается. Глянь в холодильник.
Витя приоткрыл дверцу посеревшего и залапанного. Запахи экзотических продуктов из Франции защекотали обонятельные центры.
– Да. Так бабло и собирается потихоньку.
Отморозок ногой прикрыл холодильник. Но Витя успел убрать голову.
– Жалко чаще нельзя.
Отморозок притащил подмышкой краснолицего колобка.
– Зимой хорошо отлёживаться. – Поделился колобок.
– Главное, чтобы трубы дома не лопнули. – Вставился Витя.
– А летом почему хуже? – Надо было понять всю систему.
– Летом не хуже. Летом смысла нет. Лето же.
Колобок протянул руку к кружке. С удовольствием отдал это варево. Такой концентрат сердце не выдержало бы. Он благодарно кивнул.
– Можно на дачах жить. – Отморозок мечтательно закатил глаза.
– Если не поймают. – Колобок вздохнул и отхлебнул.
– Так это ты дуралей дачу выбирать не умеешь. И живешь там как свинья. Тихонько надо жить. Чтобы соседи не засекли. И дачку выбирать позаброшенней. – Назидательно вещал Отморозок. – А соседям гнать шо родственник дальний хозяевам. Живешь с их позволения. Я так три лета на одной даче кайфовал.
– Пока морду не набили. – Хихикнул нифелями колобок.
– Ну всяко бывает. Сын умершего хозяева продавать приехал. А тут я в трусах и с тяпкой. Еле отмахался от него.
– А что врачи такие глупые, что не видят психоз или нет? – Ну не верилось в сказку жизни за счет государства.
– Вот ты Шура! Не совсем глупые. У них свой интерес. Им план по койкам надо гнать. Вот и собирают всех подряд. Скорая к больнице приписана. Проще такими, как я отделение завалить, чем с тобой связываться. Со мной геморра меньше.
Прямо завис от этой схемы всех устраивающей.
– Ни чё. Инвалидность получишь тоже заживешь нормально.
– Да че-то психом по жизни быть… Как бы не очень. – Зря, наверное, ляпнул.
– А чем тебе это помешает? – Витя влез за трибуну. – Я так от армии отмазался. На призывном пункте курнул с пацанами и слегка психанул. Ну как слегка. Лейтёхе челюсть сломал. Ну меня на учёт. А чем он мне жить мешает? Оружие мне не надо. А то матушку первую завалю. Права может и получу. Хотя тачки нет. Какие¬–то спецслужбы или допуски на работы – мне нах не нужны.
– И ты всё время на учёте будешь?
– Хер знает. Пришел как-то с учета сниматься, а мне говорят, что даже если ты не курил, а нагрёб нас, то это уже диагноз – косить у психиатра. И послали в хер. Главное, чтобы бабки были и жить где. Да, Отморозок?
Отморозок слегка оскалился.
– А почему с родственниками не жить? Не всё ж так, как у меня. Наверное, у вас более нормальные. – Не стоит им всё рассказывать, пусть думают, что «эта» – мать.
– А тебе с мамкой хорошо живется? – Витя аж вскочил. – Она же тебя и отправила на курорт.
– Это она ещё не пронюхала, что тебя теперь можно в любой момент сдать. – Отморозок заварил ещё кружку психостимулятора. – Щас у неё чувство вины пока что. Будет бояться, что ты ей отомстишь. Будет угождать во всём. А потом начнет следить, выискивать. За что бы зацепиться и сплавить тебя в дурку. Ты же теперь на учете. Скорой проще отвезти, чем твой психоз просрать.
– Особенно если его нет. – Колобок горько вздохнул.
– Вон, Борька жил. – Оказывается у колобка есть имя. – Его перед праздниками регулярно сдавали. Или когда уехать в отпуск надо. Притащат родычи заву отделения мешок картошки и мешок моркови, тот его и оформит якобы с психозом. Месяца на два. А Борька уже не тот, что раньше. Куда положат там и живёт. Незаметно для остальных. Только с нами нормально общается.
Борька терпеливо выносил поглаживания Отморозка по плешивой головушке, недовольно помахивая густыми усами.
– Теперь здесь прячется от них. Прикинь, прикинь. – Витя опять завёлся. –Так родычи пытались его в дни пенсии на почте поймать. Но он с нами был. Прикинь, прикинь! Посмотрели, поорали да свалили, ссыкуны. Прикинь!
– Это я им ножик кухонный показал. – Отморозок навязчиво погладил грудь слева. – Он всегда в моей подкладке живет.
Параллельная реальность жизни. Зачем живут?
– Ого-го, Серый!
Витя подскочил к проему.
– Привет, сидельцы!
Небрежно подав здоровательную руку Вите, Серый осмотрел присутствующие физиономии.
– И интеллигент Шурик к нам пожаловал. – Серый, сжав талию девушки, слегка подтолкнул её вперед. – Познакомься – Алиса.
Алиса! Как из любимой сказки одного математика. Она даже чем-то похожа была, как показалось. Алиса надменно махнула перед собой кистью. Половина её лица была скрыта волнистыми волосами цвета ворона из фильма ужасов. Длинные пальчики с неровными ноготками отстранили от Серого высокое тело, спрятанное в джинсу и синюю водолазку, скрывавшей шею до подбородка.
– Чё, Серый, скамейки больше не воруешь? – Отморозок заржал. – Блин, это надо же додуматься попасть на принудку из-за железных боковин скамеек.
– Ладно тебе. – Серый подтолкнул Алису из кухни. – Че уже об этом.
– Чтобы другие не попались.
– А чё было? Чё? – Витя замотал головой от Серого к Отморозку. – Давай рассказывай.
– Я не буду. – Серый надулся и демонстративно сложил руки на груди.
– Этот придурок недопил, снял боковины скамейки погрузил на санки и тащит в тиши зимней ночи. На встречу менты. Серый останавливается, бросает веревку санок и тупит. Менты: «Твои железки?», – «Нет, не мои». И вот тут бы ему свалить. Но! Менты с другого входа пробили этому шизофренику дно: «А санки твои?», ¬– «Санки – мои». Вот где мозги в этот момент были? Свалил бы и всё. Нет. Полгода отрубил наш учетный расхититель государственной собственности.
– Вот ты исполняешь, Серый! – Витя давился от смеха.
– Без диагноза года на два или на три присел бы. – Отморозок сплюнул в раковину. – А так в тепле и при Гере. Все же лучше, чем на зоне.
– А проводы какие тебе устроили, помнишь? – Витя с трудом выговаривал слова сквозь смех.
– Завали хлебало! – Серый схватил Витю за ухо, но Отморозок пинком в пах отправил Серого на табуретку.
– А ну трынди. Я не в курсе. – Отморозок приобнял Витю за шею.
– Да чё. В последнюю Серегину ночь санитар завалил в палату, разбудил Серого и послал его поссать в туалет. Тот спросонья даже мозг не врубил на хера это ему. Пока его не было санитар с Димкой звенья в панцирной сетке кровати рассоединили. Серый вернулся и сел на кровать. Аж тапки в окно улетели.
Отморозок заржал табуном.
– Придурки. Я тогда об батарею головой сильно ударился. – Серега с ненавистью смотрел на Витю.
– Не фиг около окна было спать, – пытался оправдаться Витя. – А знаешь кто громче всех ржал? Гера! На которого ты шестерил.
– Он страшный человек. Сам знаешь.
– Да ладно, не ной. – Отморозок погладил пузо. – Все мы страшные. Только у некоторых понятия другие.
И какой чёрт дергает людей за язык:
– Это тебе повезло. В надзорке слышал, что они тебе хотели говна на грудь положить. Типа «прирычим напоследок».
– Тю, Шурик. Это как? – Витя недоумевающим взглядом посмотрел на Отморозка. – Насрать на живого человека что ли?
– Дебил ты, Витя. – Отморозок икнул. – Срется на бумажку, кладется на грудь. Чел спросонья чешет грудь и вляпывается. Старый прикол.
– Аааа, – протянул Витя.
– Я ещё с этими козлами всю ночь в «тыщу» играл, – досадовал Серый.
– На деньги? – Витя аж подскочил.
– Нет, конечно. С ними ещё на деньги играть. На сигареты. И не выигрывал ни разу.
– Так они тебя на двоих разводили. – Отморозок заржал. – Вот ещё лошара, Серый.
Серый недовольно сморщился и направился из кухни, но в проеме столкнулся с Алисой и попытался обнять её. Алиса презрительно посмотрела на Серого и откинула его руки. Серый с трудом избежал падения с небосвода. Жёсткая она!
– Там барыга пришёл. Говорит, что таблы есть. Мне пофиг, а вот Витёк может возжелать.
– Блин, Алиса. Спасибище тебе! – Витя наигранно склонился. – Отморозок, займи денег. Всё отдам.
– Вот ты вечно нищий, как тот любитель гусятины.
– Это какой? – Наигранно обиделся Витя.
– Кино прошлого века не смотрите, сосунки. А это классика. Там самый химус мудрости.
Витя с Серым переглянулись и заржали.
– Ладно, дебилы. Пошли глянем сначала, что припёр. – Отморозок обнял Серого за шею. – Пошли с нами, скамаеечная душа. Может и тебе перепадёт.
Троица удалилась из кухни. Алиса просканировала оставшегося.
– Шурик, значит. – Ехидная ухмылка. – Проводи меня, Шурик, покурить. Раз мой кавалер пошёл таблы потреблять.
– Куда?
Прямо дыхание потерялось. Да, она не просто красива. Она – БОЖЕСТВЕННА!
– В курительную комнату. – Алиса засмеялась. – Расслабься. На балкон.
Пройдя сквозь склад тел в зале и избежав «минных полей» оставляемые животинами, очутились на довольно просторном балконе.
– Пошёл отсюда, говна кусок. – Алиса недружелюбно за шкварник вытащила из кресла согнутое, полупрозрачное тело в шапочке из тонкого металла для запекания. – Иди там приход досматривай.
Тело гуськом и не подымая глаз, но крепко придерживая самодельную буденовку, потерялось за дверью балкона.
– Жёстко вы с ним.
– О, а что–то мы всё на «вы»? – Алиса улыбнулась самой прекрасной улыбкой. – Давай-ка, Шурик, как взрослые общаться.
– Хорошо, Алиса.
Она посмотрела опять с этой странной насмешкой. Вроде и не взрослая. Но взгляд! Глубина черных зрачков! Что-то смешанное виднелось в отражении души: и боль, и страсть, и ужас. Не могу смотреть ей в глаза.
– Не приятно смотреть на меня?
– Нет. Приятно. Но вот твой взгляд Алиса…
– Я и не «Алиса».
– А я и не поверил в это имя. – Пересохшие слова в неопытном горле.
– Это почему же? Я его не достойна?
– Оно вам… извини, тебе, не подходит.
Какое странное выражение – «я его не достойна».
– А какое моё имя? – Надменное ожидание.
– Александра. Или Екатерина.
– Почему?
– В них есть буква «р». Звучит более благородно.
– Вот ещё придумал. – «Неалиса» опустилась в продавленное жизнью кресло. – Меня зовут Ольга. Как княгиню. Папа назвал в её честь.
У неё тоже сильный отец. Только мощный и умный человек мог назвать свою дочь в честь прародительницы новой истории Руси.
– Прекрасное имя. – Выдавилось из глотки.
– Нормальное. Пойдет для общения на этой планете.
Девушка с внеземной фантазией. Вроде мелочное замечание, а сразу выдаёт всю глубину души. Ольга достала сигарету и махнула ею.
– Мне долго ждать?
– У меня нет спичек. Извини, пожалуйста.
– Ребёнок. Лови!
На ходу поймав зажигалку, приблизился к Ольге. Она смотрела сквозь глаз, прикуривая коричневую сигаретку. Запахло ванилью. Голова закружилась от избытка ощущений.
– Присядь на подлокотник. – Пришлось повиноваться. – Нравится запах?
– Да.
– Врёшь. – Она глубоко затянулась и выпустила круги дыма в лицо. – А ты красивый мальчик: высокий, голубоглазый блондин. Прямо ариец. Только вот не стриженный. И бороденку надо сбрить. Жидкая она, не идёт тебе совсем.
Это как понимать: прошёл оценку или нет? В горле совсем сухо стало.
– И худой что-то. – Ольга провела рукой по спине. – Можно было быть и потолще. Тебе бы пошло.
– Это после больницы. Никак не могу набрать прежний вес.
Никогда не был под такой оценкой. Странные ощущения.
– А ты всегда в чёрное одеваешься?
– Практичный цвет.
– И из толпы не выделяешься. Или только его практичность?
– Не задумывался так.
Руки трясутся, потные. Хотя здесь и не жарко. Надо как-то вылазить из роли подопытного. Ольга была одета сама не ярко: как уставшая поэтесса в растянутом или не по размеру и неброском. Она явно скрывала свою фигуру.
- Ты меня так раскритиковала. Мне даже не комфортно. Хотя вот у тебя одежда явно не по размеру. И красненькие ботинки не очень подходят к твоей одежде.
– Кстати, мои ботиночки – отличный способ отвлечь от себя. Все так и ведутся на них.
Ольга бросила сигарету в зеленое облезлое ведро с бычками и полила содержимо из стоявшей рядом бутылки.
– Глупый. Ты такой же, как и я. – Какая-та нежность появилась в её голосе. – Тоже прячешься за одежду. Только ты – за цветом, а я – за размером. А знаешь, что ещё хорошо помогает спрятаться от этого мира?
Пришлось вновь проглотить скудную слюну в пересохший жёлоб.
– Наркотики?
– Кому-то помогает. Но не моё.
Алиса оттянула ворот свитера.
– Мне — это.
Цветная тату начиналась от роста волос на длинной, сексуальной шейки и расходились по всей спине. По крайней мере так можно предположить. Видимо от дуновения дыхания кожа на шеи покрылась росой. Ольга поежилась и выпрямила спину. Легкая улыбка смутила еще больше.
– Есть ещё на груди. – Ольга поймала жаждущий взгляд. – Но это в следующий раз.
Прилив чувств раскрывал всю подноготную страсти.
– А вот ещё.
Ольга закатила левый рукав.
– Красивый бутон.
– И отлично скрывает моё бесстрашное прошлое.
Бритвоподобные шипы изо всех сил старались маскировать неаккуратные шрамы.
– Ты можешь так украсить и свои. Есть хороший мастер.
– Спасибо. Но без надобности. – Что за мысли у неё?
– Да конечно! – Ольга громко рассмеялась. – Я же сказала, что своих сразу вижу. У нас глаза одинаковые: пустые и тревожные. И всё время напряг, как перед броском. Это от боли и неверия.
Ольга встала. Пришлось подняться. Она пристально смотрела в глаза, медленно приближаясь к лицу.
– Конфликт с матерью из-за ухода отца, вера в черную магию, анорексия, резала руки и ноги, настроение меняется быстро. За это – дурдом, мой второй дом. А какая твоя история?
Ольга приблизилась очень близко. Запах ванили, исходивший из её рта, кружил голову. Она облизнула потрескавшиеся губки.
– У меня отец…
Договорить не успел. Ольга резко присела. Что это? Как?
– Не шевелись.
Её голос резко изменился на зловещий.
– Что слу…
– Заткнись и стой как стоял.
На корточках Ольга прокралась к порогу балкона.
– Медленно повернись и посмотри в окно. Только сделай вид, что тебе пофиг. Потом повернись ко мне.
Что её испугало?
– Ну что там? – раздраженно спросила Ольга.
– Какой-то высокий мужик в черном пальто стоит. В руке что-то крутит.
– Это четки. – Ледяной ужас в её голосе. – На балкон пялится?
– Да.
– И здесь нашёл.
– А это кто?
Бедная девочка. Она сидела, наклонив голову и перебирала волосы пальчиками на затылке. То сплетая косички, то расплетая.
– Ходит за мной постоянно. Достал уже.
– Тебе страшно?
Честно признаюсь, самому бы штаны сменить. Ничего вроде не происходит, но страх, даже ужас, исходил от Ольги.
– Мне? Вроде нет. – Ольга взяла на руки зашедшего на беседу котенка. – Этот черный хорошо отпугивает посторонних на улице. Никто не смеет подойти, когда его замечают. Но он везде. Даже в магазине следит. Только тут и удаётся от него спрятаться.
– Надо же что-то делать! – Сердце колотилось от возмущения. – Ведь так нельзя жить, чтобы за тобой везде ходили.
– Пробовала. Много чего. – Холодное равнодушие в металлическом голосе. – Ничего его не берёт.
Сердце выскакивало из груди. Было невыносимо слышать в её голосе столько безысходности. В таком, неожиданно ставшем, любимом голосе. Не отдам её ему! Смогу защитить и сберечь. Бедная, любимая девочка.
– Шурик! Иди помоги!
Резкий возглас Отморозка вывел из млеющего настроения.
– Стойте, сволочи!
Это уже Витя голосил. Ольга еле успела подскочить с порога, как хлопнула балконная дверь. Стекло треснуло.
– Опять Витька пережрал. – Ольга, не отпуская котенка, закурила. – Всё, как всегда.
Она равнодушно смотрела на происходящее в комнате. Её страх улетучился, на лице была лишь монотонная усталость от обыденности.
– Иди, посмотри, что там. – Дымок в лицо и лёгкая улыбка.
– Хорошо.
Как же не хотелось уходить от неё. И кто такой этот Витя, что надо идти и спасать его? Ударивший в окно табурет прекратил жизненный цикл стекла. Ольга вскрикнула. Попытка выйти с балкона на корню прервалась телом Вити, которое рухнуло об дверь. Сверху над ним глумился знакомый бородач в полушубке, ритмично опуская на Витю табурет. В очередной раз Отморозок перехватил руку бородача:
– Хватит ему! Убьешь ещё.
В эту же секунду Витя вскочил на подоконник и кинул в них горшок с огромным алоэ, попав им в лица. Полушубок взревел, схватил Витю и добил им останки окна на балконе. Скрюченное тельце корчилось пред ботиночками Ольги, гармонируя в цветовой гамме.
– Что, циклуха не пошла? – Ольга протерла грязной тряпкой окровавленный лоб Вити.
– Пошла, пошла! – заорал Витя, схватил кресло и выкинул в закрытое окно. На улице жалобно заверещал автомобиль и послышались маты. – Прикинь, прикинь!
Витя стоял напротив со струйками крови на лице, изодранной одежде. Глаза сверкали адом, рот коверкала улыбка юродивого.
– Прикинь чё есть. Прикинь!
Витя достал из-за пояса кухонный нож и облизнул лезвие. Ольга медленно отпустила кота и, скрестив руки, замерла на месте безвозвратно покинувшего балкон кресла. Отморозок сдерживал полушубок от попыток перелезть на балкон. Кто-то пытался открыть заклинившую дверь. Витя крутился вокруг оси Земли, чертя экватор острием лезвия. Сердце провалилось, даже дыхания не было слышно. Время замерло. Что дальше? На очередном витке этой сумасшедшей планеты на руку упало одеяло и сверху приземлилась дубинка. Витя замер на мгновение. На секунду. Следующую секунду, как и многие остальные, он пропустил из-за соприкосновения его управляющего центра с резиновым спецсредством. Террорист сразу как-то обмяк и стёк на пол. В комнате активно действовали бойцы. Когда все наконец-то прилегли на пол, а присутствующие на балконе по команде зажали руками голову в области затылка, в комнату вошли «бордовые». От знакомых лиц потемнело в глазах. Хотя это может из-за пустого места, появившегося после ухода страха.
– И ты уже здесь. – «Бордовый» доктор вырвал балконную дверь и уставился. – Не ожидал, что так скоро к ним присоединишься. Видимо медицина шагнула в будущее.
Зайдя на балкон, он легонько пнул Витю.
– Господа, буян здесь. Принимайте.
Всё те же знакомые богатыри выволокли тело-планету.
– И ты здесь. Моя ты красавица. – Доктор расплылся в улыбке. – Сегодня будем обниматься?
– Пошёл ты! – взвизгнула Ольга и плюнула в сторону медика.
В комнату вломилось что-то круглое сиреневого цвета, машущее руками, визжащие.
– Это п***ец! ¬– Ольга присела и закрыла руками лицо.
Доктор ухмыльнулся:
– Тамара Иннокентьевна, пожалуйте сюда. Здесь ваша дочурка прячется.
Сиреневый шар вкатился на балкон. Визг, причитания, обвинения, битье по лицу, обнимания и снова причитания – в общем всё на что способны заботливые мамаши. Следом на пороге появился мужик в черном.
– Ах ты! – Не смог сдержаться.
Но руки перехвачены коновалом и тело вдавлено в стену.
– Спокойнее. В своей семье они сами разберутся.
– Вы не понимаете. Это он, гад…
Синяя перчатка перекрыла выход для слов. Черный мужик подошёл к Ольге, и они вместе с сиреневым шаром увели девушку-мечту. Девушку, которая сразу вычислила земляка с её галактики. Увидела всё в душе, что даже родители не замечали.
– Отпустите!
Их ещё можно догнать.
– Постой спокойно. И послушай. ¬– Доктор достал сигаретку, поднял оброненную Ольгой зажигалку и закурил. – Постарайся услышать.
Попытка сбежать была грубо остановлена толчком в грудь. Захотелось присесть поближе к стене и подышать, как при атаке.
– К ментам спешишь? Мы только одного буйного забираем. Остальных, кто быковать хочет, менты принимают. Позвать?
Безвыход.
– Эта Диана…
– Ольга!
– Для тебя она была Ольгой? Что-то новенькое.
– В честь княгини.
Доктор поднял котенка, дыхнул ему в мордашку никотином. Котенок оказался привереда в искусстве запахов и ответил доку боковым. Доктор молниеносно откинул эстета в комнату.
– А, ну да. Так вот. Её зовут Диана. – Знакомые кольца наполнили балкон. – За ней пришли мама и отчим, который с нормальной работы ушёл, чтобы её вылавливать из таких мест. Отец повесился, по «белке», лет десять назад. А Дианку я первый раз с психозом из такого же притона забирал. Года два назад. После анаши башню снесло. С одного раза. Причем навсегда. Не, когда она таблетки принимает с ней на очень интеллектуальные темы можно поговорить. Филфак почти окончила. Начитанная. Творческая личность. Татухи успела показать? Говорит по её эскизам делали. А вот когда не пьет таблетки – сущая сатана. Не спит, бухает, употребляет, на мужиков виснет. Они из-за неё дерутся. Причем она их даже не запоминает. Это у неё перед обострением начинается. Мамаша раза с пятого просекла эти моменты и отправляет её заранее, пока совсем с катушек не слетела. А до этого задолбала нас вызывать и не класть в больницу. У них младший ребёнок погиб. Они не давали согласие на переливание крови. Он и ушёл. Адепты всех дней недели, чтоб их. Теперь за Дианкой носятся по всему городу. Так что, если правильно помню… Александр да? Не всё так сложно в этой жизни. – Доктор плевком потушил сигарету и кинул в ведро. – Зря ты здесь тусуешься. Зря.
Оставив скрученное тело восстанавливать дыхание, доктор вышел, столкнувшись в проеме с Отморозком.
– Живой ещё? – Отморозок осмотрел зияющее пространство в некогда остекленном балконе. – Надо себя в тонус приводить.
– Хорошо бы.
– Вот и молодец. Значит готов на ратный подвиг. – Отморозок радостно похлопал по спине. – Бери банки в коридоре и с Борькой дуйте за бухлом.
– А где алюминий на алкоголь меняют? Ты в курсе?
Отморозок заржал.
– Молодой ещё. Сдадите банки в пункт и купите маленькую полторашку самогона. Борька всё покажет. Не парься. Борька!
Борька уже был в коридоре, связывая пакеты и утрамбовывая выпадающие банки.
– Ну, с Богом! – Напутствовал Отморозок и перекрестил ходоков.
Набрав по три пакета в каждую руку, двинулись в путь. На удивление приемный пункт оказался в подвале через три дома. Борька решил не пугать приемщиков новым лицом и всё сдал сам. Деловито пересчитывая купюры, он явился через пару минут.
– Пошли за бухлом.
Самогоном торговали тоже не далеко, в покореженном ларьке «Союзпечати».
– Постой за углом. Не пались.
Странный он. Или значимость себе набивает. Распихав бутылки по внутренним карманам, Борька поцеловал жирно-мясистую ручку продавщицы печатного слова. Подойдя к условному «за углом», он достал иконку, перекрестился, что-то прогундосил под нос и поцеловал её.
– Вот что я тебе скажу. – Борька посмотрел ещё раз на образок и спрятал его в карман. – Беги от них. Пока можешь.
Он задрал брючину и показал грубо выточенную пародию на ногу.
– А то совсем затянет в это болото.
Борька достал полторашку самогонки, выпил треть залпом и, волоча левую ногу, пошёл в сторону гаражей.
Да, вчера была жизнь. Без прикрас. Моя будущая жизнь хронического психбольного. И драма, и трагедия, и фарс. За один день встретил и потерял любовь. Хоть роман пиши.
Но это вчера. А сегодня? Тоска. Незнакомое чувство навсегда поселилось после больнички. Оно везде: в голове – пустота с ощущением что что-то надо делать, к чему-то стремиться, куда-то идти, но с вопросами «зачем?», «кому оно надо?»; в сердце – а просто пусто, не понятно зачем кровь гоняет; в желудке – какая-то невнятная боль, дискомфорт, всё тянет и нудит; мышцы – вообще бесполезный придаток. Ни желаний, ни мечтаний. Одна потребность: сидеть у окна, пить чифир и курить. Без цели и мотивов. С пустой головой. Может это и есть нирвана? Мысли об отце текут как-то параллельно и не тревожно. Даже наличие «этой» не беспокоит. Точно – это нирвана.
Звонок домашнего телефона напряг. Сегодня пропустил встречу с душекопателем. Может он? Надо из-за двери подслушать.
– Нет, нет. Врача не вызывала. Я помню, что вы мне говорили: он еще числится в отделении и поэтому нельзя никуда обращаться. – «Эта» отмазывает? С чего вдруг? – Только в вашу больницу везти. Я думаю, мы сами справимся с простудой и завтра я обязательно позвоню. Да, я скажу ему что надо предупреждать психотерапевта об отмене приема. До свидания.
Скучает чертяга, нервничает. Да ссыт поди: «Не выпал ли из окна после беседы?» Ага, щас. Интересно, что захочет «эта» за свои услуги? И почему не сдала? Ведь это был для неё великолепный шанс: целый день дома, курю, чифирю, даже не ел. Приплела бы что общаюсь с невидимками и всё – в надзорку и на вязки. Или гнал Отморозок, что родственники сдают в отделение своих хроников? Странно всё это как-то. Очень.
Надо икону повесить обратно в угол. И проверить как она к этому отнесется.
Ты красива как луна
Глазки озорны
Я влюбился навсегда
Дьявол не грусти
Нос щекочет мне сирень
На душе весна
Я пойду везде с тобой
Время не для сна
Я не знаю, как сказать
Про любовь свою
Птичка мне помочь должна
С ней передаю
Пусть расскажет обо мне
Щебетом своим
Мне близка твоя душа
Мы любовь родим
Унесёмся быстро в даль
С этих тухлых мест
Здесь оставим мы печаль
С нами только смех
Я найду тебя – ты верь
Сможем превозмочь
Все болезни и врагов
Мы прогоним в ночь.
10001
Родители всегда укоряли за «недостаточное» общение с людьми. В школе не складывалось. Вообще. Хотя, в принципе, можно было выбрать постоянного собеседника. Ну, для прикрытия. Под давлением пытался найти друзей. Ходил на вечеринки, в кино с одногруппниками. Но… Устаю от однообразия общения. От одинаковых разговоров об их проблемах. Им всё кажется, что они уникальны. Нет! Абсолютно. Постепенно вообще перестал «гоняться» за людьми. Хотя этот поход в гости к Отморозку показал чрезвычайно уникальных людей. Но от этих уников лучше… Только эта встреча с Ольгой. Или Дианой.
Вот и деревянная, крашенная белым дверь. За ней – мучитель души. Может попробовать использовать его и расспросить про Диану? Скорее всего она тоже через него прошла.
– Здравствуйте, Александр! Надеюсь, ваше здоровьеце прекрасно?
Чёй-то он такой сладкий? Или прав Витя и сейчас начнёт гей-игрища?
– Добрый день. Спасибо. Жив.
Когда-нибудь этот стул об его голову разобью. Надо же так ненавидеть приходящих за помощью.
– Подождите, не садитесь.
Хозяин кабинета подорвался на встречу, сгрёб весь хлам со стоящего в углу кресла и взмахом головы указал на освободившееся мягкое место. Не выпуская трубку изо рта. Человек и пароход. Что-то назревает. Надо было двое трусов надеть.
– Я тетрадку… – Не знаю, как оправдываться.
– Да бог с ней. – Психотерапевт вернулся в свое кресло.
Всё удивительнее и неожиданнее. Что это?
– Не надо так напряженно и удивленно смотреть на меня. – Наигранно хохотнул. – Я решил, что мы пойдём с вами другим путём. Человек начинает записывать мысли, когда они его действительно волнуют. А пребывание в отделении у вас вызвало лишь протестную реакцию на нечеловеческие, по вашему мнению, условия. Но они не затронули вашей души.
Молчать! Дышать! Нельзя сразу делать выводы. Надо дать ему раскрыться полностью и тогда нанести… А блин! Хотел же про Диану спросить. Тем более держаться.
– Хорошо. – Похлопал по ногам. Значит волнуется. – Давайте поговорим с вами о том, что действительно волнует – о вашем отце.
Неожиданный поворот! Неужели дочитал букварь и смог осилить историю болезни?
– Знаете, вы опять не угадали, что волнует. – Главное не хамить. – Попав в больницу, пришло понимание того, что есть люди с более серьезными проблемами, чем смерть близкого человека. Намного серьёзнее.
– Так вас это больше не тревожит?
Ловит? Ждет срыва? Что он хочет? Стоп! Надо перевести тему.
– Меньше. Значительно. – Только бы слёзы не заметил. – Надо дальше жить. Как и все после утраты.
Душекопатель опять просверлил взглядом дырку во лбу.
– Странно. – Пых дымного облака. – Но ведь именно из-за него вы попали в ненавистную вами больницу. Разве нет?
Фальшивый чих для паузы и повод утереть слезу.
– Не из-за него. – Задел, сволочь. – Мы все смертные. И это надо вдалбливать всем на земле с подросткового возраста. Чтобы не было неожиданностью.
– И всё же. Смерть отца стала причиной вашей …
– Не смейте говорить о нём! Слышите! – Надо было выплеснуть.
Довольство собой пытается спрятать за дымом, гаденыш. Напакостил и радуется.
– Теперь понимаю, что не из-за него. А из-за чувств. Горя, например. Если бы вовремя кто-то утешил, кто-то поддержал – никогда бы не встретились с вами здесь. Хотя обратись тогда к вашим коллегам, попал бы сюда ещё раньше.
– С чего это? – Тон курилки стал менее дружелюбным.
Есть, зацепил его! Теперь он рыбка. Надо медленно поводить, чтобы крючком подавился.
– Ну хотя бы взять эту вашу психологиню с её тестами.
– А что не так с тестами? Они официальные, стандартизированы и одобрены. Используются как вспомогательный инструмент для уточнения вашего психического состояния. В помощь врачам, так сказать.
– Вы сами верите в это? Лечащий беседовал минут десять максимум. Ему этого хватило, чтобы потом рассуждать на комиссии. Да и опыт общения с психологом, ещё до вас, был неприятный. Наговорил кучу лабуды, хотел заставить подписать какой-то контракт. Взял деньги и на том расстались.
– Ты вы уже обращались к психологу до больницы? – Что в этом такого удивительного, что заставило его наклониться вперёд?
– Да. Задолго до смерти отца. Нужный, но неприятный опыт.
Хорошо хоть дальше не стал расспрашивать.
– Опыт значит есть. – И вновь этот многозначительный взгляд. Что задумали, врачишка? – Вы занимались какими-нибудь программами саморазвития? Я имею ввиду пытались ли развивать свою личность? Или её отдельные части?
Опыт. Знал бы он про опыт. Самый невинный был залезть в горяченную ванную, когда температура тела под сорок. Хотел посмотреть, что будет. Только искры фейерверка прошли и началось что-то казаться, так мать в ванную вломилась. И выгнала, спасительница.
– К чему вопрос?
Надо успокоиться. А то опять попадусь.
– Меня насторожила крайняя встреча. Ведь в институте вы учитесь на программиста. А в прошлый раз блистали познаниями в психологической сфере. Я бы сказал, глубокими.
Спрашивает человек с кучей дипломов на стене. Всегда поражался привычкам психологов завешивать стены малейшими достижениями в виде прохождения курсов, семинаров, тренингов. Они реально тратят на это деньги. Неужели сложно в типографии заказать бумажку? Всё равно никто из посетителей не вчитывается. Можно и подписи Фрейда, Юнга, Адлера и других наклепать. Что-то в этом навязчивого много.
– Чтобы развивать личность её надо сначала иметь. А у меня пока что пазл. Иначе я бы не находился здесь. Ведь так?
– Отчасти. Но вы не ответили. – Опять надменный взгляд. – Пробовали какие-нибудь психотехники? Иногда люди приходят к ним в момент какого-то кризиса. А в подростковом возрасте каждый день кризис.
Интересно, а елозить лезвием кожу это психотехника? Лет с четырнадцати практикую. Первый раз хотел ножницы в шею себе воткнуть. Так умереть хотелось! Чернота в душу ввалилась, беспросветность. Самому жутко стало от этого. Вроде и причины особой не было. Ну отец поорал. Но он военный, ему простительно. Ну в школе косякнул. Но чтобы из-за этого сдохнуть? В тот момент даже не думал о причинах. Просто взял ножницы и встал перед зеркалом. Шея призывающе пульсировала. В последний момент увидел вену на руке и в неё. Но из-за дрожи промазал. Только кожу. Стало больно в руке. И легче в душе. Сразу отпустило. Понравилось, точно. Хватило ума в следующие разы бедра кромсать. Иначе бы предки расстроились. Хотя отец скорее просто выпорол бы. Бёдра спасли на приписке в военкомате. Доктор только на яйца уставился. Спусти трусы пониже – удивился бы. Но пронесло.
– Ну так что?
Вот доманался. Если скажу нет – не поверит или будет грузить опять. А если – да? Сыграем! Надо вспомнить какую-то популярную фигню.
– Ходил ещё на первом курсе института. Приезжали важные светила из Москвы. Был какой-то то ли марафон, то ли симпозиум за деньги. Разные направления предлагали.
– И что вы посещали?
– Разное. Из запоминающегося - сходил на психотропное дыхание.
– Это ужасно! Участвовали?
– Ну да. Но не получилось достигнуть определенного уровня. Зря только деньги отдал.
Если бы пронюхал, что про это в надзорке узнал, про холотропщика, так и не вернувшегося из внутриутробного прошлого, вот бы он обозлился!
– Вы хотели заселить своё сознание агентами спец служб с их оружием, инопланетянами, экстрасенсами как остальные шизофреники?
– Так значит всё-таки шизофреник?
Шанс узнать свой диагноз! Никто так и не сказал его в открытую.
– Я этого не говорил.
Откатился, жопошник. Играем дальше.
– А вы против психотехник?
– Понимаете, наша психика, наше сознание, это очень тонкое стеклышко, как предметное для микроскопа. Врач смотрит через микроскоп на это стеклышко, на котором ваше сознание проецирует ваше понимание мира. И если перегрузить это стеклышко событиями, эмоциями, то оно треснет. Не выдержать нагрузки также может если его начать нагревать, колотить молотком, заваливать камнями. Я имею ввиду, использовать всякие методы для открытия или, как принято говорить, расширения сознания. Стеклышко лопнет и осколки улетят в подсознание. Со всеми эмоциями, мыслями, опытом. А подсознание не способно адекватно этим пользоваться. Не приспособлено к этому. Оно перегружается не подходящим ему материалом и начинает выдавать галлюцинации и бред. И начинается шизофрения. Да и исследователь не может увидеть, что творится в подсознании. Нет у нас таких приборов. Поэтому надо бережно относиться к своей психике.
- То есть, если исследователь, врач, по-вашему, слишком приблизит окуляр микроскопа, пытаясь получше рассмотреть сознание пациента, то он может его сломать, чрезмерно надавив? А значит и сломать психику. И вызвать шизофрению. Правильно понял?
– Возможно. Но как-то вы уж…
– И эта шизофрения будет из-за врача?
– Вы слишком утрируете мои слова.
– Просто понимаю их на уровне дилетанта. А у вас лишь спрашиваю подтверждение правильности анализа. – Отлично гружу пыхтелку. – Вы начали говорить про подсознание. А какова его роль в происхождении шизофрении?
– Не понял?
– Ну допустим лопнуло стеклышко, то есть сознание, и осколки посыпались вниз. В подсознание. И что дальше?
Что не ожидал такого от программиста? Получай!
– Мне представляется, что подсознание в этой ситуации старается взять на себя функции сознания. Но так как оно к этому не приспособлено, возникают такие феномены как бред и галлюцинации.
– И поэтому человек попадает в дурдом, где его разрушенное сознание и извращенное подсознание пытаются лечить химией? Правильно понимаю?
Аж в подлокотники впился ногтями. Губа свою дрожь трубке передаёт. Что морячок, штормит подсознание? А вот надо нюхать с кем бодаешься.
– Химия, как вы назвали лекарственные препараты, помогает остановить психоз. Ну а дальше начинается работа психотерапевта. Я уже говорил об этом.
Типа выкрутился. Ага, щаз.
– Судя по соседям в отделении, у некоторых шанса вернуться из подсознания нет.
– Да, в этом вы правы. Наука о душе достигла неимоверных высот. Даже если сравнивать с прошлыми веками. Но мы…
– Перебью. – Самовосхваленец слащавый. – А вот само деление на подсознание, сознание и сверхсознание – не есть шизофрения? Расщепление психики человека на уровне институтов и профессоров? Не изначально ли в этом прячется причина шизофрении? Не эта ли модель психики уже формирует шизофрению у населения? Разве человек — это не цельная система?
– Понимаете, этой модели уже много лет. Она прошла свою эволюцию. И она создана для…Ну…
Запнулся? Надо помочь!
– Она создана для упрощения понимания механизмов работы психики для самих психологов. Ведь не все они Фрейды и Юнги. А так проще: разделил, раздробил и вбил в головы психологам знания по частям. Верно анализирую?
Чуть трубку не выронил. Успел поймать и поправить. Глазками водит, покрасневшими. Сейчас будет контратака. Надо растянуться в кресле и расслабиться.
– Александр, мы ушли с вами в дебри методологии. – Выдох, затяжка, выдох. – Давайте вернемся к нашим проблемам. То, что здесь и сейчас. А про эту тему вы сможете поговорить в другом месте.
Измотал балаболку. Даже сил не осталось на ответный удар. Ну ладно. Держись!
– Вы правы. Не о том говорим. – Благосклонную улыбку заработал. – Хочется узнать о некоторых пациентах. Например, о девушке.
– Я не имею право рассуждать о других пациентах с вами. Если у вас больше…
Не расскажет про Диану. Не стоит и пытаться даже имя называть. Ну и ладно. А то сольет ещё «этой» или заву.
– Есть! Хорошо, вы правы. И это касается напрямую тех ощущений от прибывания в отделении, как вы и допытывались с самого начала. Поэтому вопрос: кто тот старик, который лежал рядом в надзорке? Почему врач сказал, что он не мог разговаривать?
– Этот тот, с которым вы якобы общались? – Чёй-то он обрадовался? – Интересная траектория вашей болезни прослеживается. Да, он вывел вас из своего мирка обратно на свет.
– Никакого «своего мирка» не было. Всегда находился в действующей реальности.
– Ну как же. Я читал записи в истории болезни, что у вас после стресса появилась новая симптоматика. Конечно, это не ваша вина. Но всё же вы должны понимать, что этот дед просто пациент. И не более.
– Уже в курсе ваших критериев определения в пациенты. Он…
– Хорошо, не нервничайте. – Плавные движения рук сверху вниз должны были способствовать наступлению вечного покоя. – Про него я вам расскажу. Вряд ли кто-то на меня из-за этого в суд подаст.
– Хорошо бы. Спасибо. – Почти заикаясь и приготовившись внемлить каждому звуку.
– Ну, во-первых, этому старику было много лет. Очень много. Его привезли из какой-то ночлежки около полугода назад. Как он туда попал – никто не знает. Во-вторых, у него уже было тяжёлое слабоумие. Он даже не мычал. Так, что он не мог разговаривать. Он даже свой кал и мочу не контролировал. Что же говорить про мысли и слова.
– Это да. Мыслей у него много было. А что ещё?
– Вот сейчас вы меня начинаете беспокоить. Вы реально слышали его голос?
– Так казалось. Что ещё про старика?
– Больше ничего. Я всё рассказал.
Не густо. Слабоумный из приюта. Что-то не так.
– Александр, вы зависли.
Звуки из тумана, редкие движения диафрагмы, ощущения потухшей лампадки.
– Да? Бывает иногда. – Опять провал случился. – Задумался. Так что вы спрашивали?
– Я спрашивал про голос. Якобы старика.
– И что?
– Вы его реально слышали?
Голова гудит. Надолго провалился? Надо выбираться пока не накрыло.
– Что-то уже устал.
– Это ваше подсознание защиту включило.
– Вы опять свои теории продвигаете?
Надоел он уже. Что ж время сегодня тянучкой? И терпение у него не кончается.
– Может вернемся к отцу? Вы вроде поуспокоились.
– Что про отца?
– Да не столько про отца, а про ваши внутрисемейные отношения хочу узнать.
– Попробуйте. Должен же отработать кресло.
– Зря вы так. Оно сломано было.
Засмущался, чертяга.
– И что же про отношения? Вы же понимаете, что ответы будут однобоки.
– Конечно. – Опять пыхает. – У вас есть девушка?
– Нет. Вы обещали про семью спрашивать.
– Будут уточняющие вопросы. – Замер спрашиватель, перебирая отманикюренными пальцами. – То есть близких отношений ещё не было. Вы никогда не ощущали конкуренцию с матерью за внимание отца? Не бежали первым ему на встречу, когда он приходил домой? Залазили первым на руки? Отодвигали руки матери, чтобы отец обнимал только вас? Радовались ли любому, даже глупому подарку, принесенному отцу? От зайчика, например, надломленной булке.
– Откуда такая уверенность в выводах?
– Из истории болезни. Из ваших реакций на предложение поговорить об отце. И из опыта. – Кружит, акуленок. – Вы очень любили отца при жизни и до сих пор любите. Или думаете, что любите.
– В смысле «думаете»?
– Дети часто подменяют чувство страха перед отцом на любовь. Нам с детства вдалбливают, что родители – это неприкосновенная тема. Все обязаны только родителям. Даже своих детей игнорируют, если они мешают общению с родителями. Вот и вы. У вас нет девушки, несмотря на ваш возраст. Вы не уверенны в себе до крайности. А ведь уверенность детям даёт только отец.
Дышать надо бы пореже. Что-то он всё в кучу свалил. Нагружает мозги чтобы что?
– Не напрягайтесь так. – Даже трубку вытащил изо рта. – Вы не смогли противостоять сильному, грубому, иногда жестокому отцу и поэтому, чтобы не нарушать табу и как-то выжить, заставили себя полюбить его. Так вам проще. Так подсказало вам подсознание, которое запрограммировано на инстинкт выживания. И вы приклонились перед силой. Но злобу надо на кого-то сливать. И выбрали для этого мать. Когда отец подшучивал над мамой, вы же громче всех смеялись? А отец несмотря на вашу любовь к нему всегда был жестокий. Бил вас за малейшую провинность? Ставил в угол? Кидал дневник в лицо? А вы ведь всё равно его любили.
Теперь понятно почему сегодня посадил в кресло. Из него невозможно быстро выпрыгнуть и вцепиться в глотку.
– Вы тот ребенок, что борется за внимание главного самца. Но теперь ведь отца нет. И вроде бы можно расслабиться. Но смысл жизни потерян – некого бояться. Вы научились перерабатывать страх в любовь. И не любить мать. Но объект ваших сильных чувств и эмоций умер. И поэтому всё вылилось на мать. Которую вы даже «мамой» отказываетесь называть.
– Вы не задали ни одного более-менее уточняющего вопроса и сделали такие выводы о семье незнакомого вам человека. Вы строите такую модель основываясь лишь на своих знаниях и вере в непоколебимость этих знаний. Вы со всеми пациентами так ведете беседу, отвечая за них?
– Вы не один такой. Все развиваются по одному пути. Поэтому я и не расспрашиваю вас о подробностях вашей жизни. Во-первых, чтобы не травмировать вас. Во-вторых, чтобы сэкономить время. Ничто не ново под луной. И ваша жизнь в том числе.
– Понятно почему надзорка забита дефективными отбросами психиатрии. За них всё сразу решили. При поступлении.
– Послушайте, вы…
Наверное на счастье обоих, неожиданно распахнулась дверь.
– Вот и здрасте вам.
В комнату вкатился завотделением. Как всегда, с красным лицом и одышкой.
– И Александр здесь. Добрый день. – Одышка убьет его. – Вы закончили?
Только после этих слов недотерапевт отвел злобный взгляд и поднялся на встречу коллеге.
– Добрый день, Олег Геннадьевич. Пожалуй да. На сегодня закончим. – Тон стал мягче. – Спасибо, Александр. Сегодняшняя беседа была самая продуктивная из всех.
Опытный в смене настроя. Провокатор. Сдержаться бы.
– Можно идти?
– Да, Александр. До свидания.
Зав отстранился от двери:
– Да, да идите. Нам с коллегой надо отчет готовить.
– Какой отчет? ¬– Оторопел коллега.
– Забыл указания главного врача? По первичным. – Возмутился зав. – Прощайте, Александр.
Несколько грубо было выталкивать пациента из кабинета. Что-то не понравилось его гримасничество и подмигивание. Хорошо, что туалет через стенку. Тонкую стенку. Только бы никто не стал щемиться опорожнить себя.
– Ну что скажешь про нашего? – Чай сёрбает, что ли, этот запыхавшийся?
– Интересного типа ты подсунул. Сам бы такого не взял на терапию. – Так это удовольствие не для всех? – Мышление крайне неординарное. И напористый до потери границ. Я попытался спровоцировать его. По твоей, кстати, дурацкой просьбе. Но он сразу кидается. Пока что словами. Мне страшна его импульсивность. А как он великолепно переводит темы! В основном на меня.
– Чё ты меня лечишь своей психотерапевтической лабудой? – Быстро он зава достал. Или уже накопилось? – Я тебя просил проверить его реакции на острые темы, чтобы понять – как на него действует лекарство. И действует ли вообще.
Вот любит зав чай громко пить. Удовольствие дополнительное от этих звуков получает что ли? Тот от горелой ванили, а этот от чавканья. Парочка оралофилов.
– В смысле действует? Твои лекарства могут не действовать? Не поверю. Или лекарство не попало в организм?
– Да вроде попало. Мать сама, надеюсь, сделала. Но дырку на жопе я проверил. Правда уплотнения не было. Но ей зачем врать? Ведь сама его к нам отправила. – Звук падающего тела в кресло. – Что у вас по беседам?
– Встань с моего кресла. Просил же. Натаскаешь вшей с отделения.
– Ой ладно, ладно.
– Да ничего конкретного. В тетрадь записи не делает. Хамит периодически. Срывается. Мать ненавидит.
– А про отца что?
– Ничего. Рот мне затыкает. – Спичками чиркает. – Ты мне можешь подробнее рассказать про старика? Он меня достал сегодня им.
– Сказал, что слышал его голос?
– Уклончиво.
– Да это всё в рамках его диагноза. Галлюцинации ловил после того случая. Бред несет какой-нибудь?
– Не раскрывается. Постоянно соскальзывает с тем. Но по поведению галлюцинаций сейчас не видно.
– Странно, галюны резко кончились, как и начались. Сидел постоянно возле него ночью и молчал. А потом выдал, что беседовал со стариком.
Да откуда они знают! Дверь в надзорку постоянно закрывают на ночь. А медсестры потом придумывают, что пасут всю ночь. Как удобно верить в доклады и подгонять записи пофигистов под диагноз.
– Может опять в отделение?
– Нельзя. Главврачихе кто-то звонил по нему.
– Вечно она лезет.
– И не говори.
– Так что со стариком?
– Да ничего. Всё тоже и всё так же. – Шуршание. – Зайду я в твой кашерный сортир и пойду. Толку мало от тебя.
Валить! Быстро и тихо. Фуууу! Успел. «Эта» не сдала. Прикрывает? Зачем? Какая ей выгода? Что-то не складывается в голове про неё. Иконку надо проверить. Спрятала уже, наверное.
– Шурик! – Знакомый голосок. – Эй! Это я – Ольга!
Ольга–Диана! Куда её тащат эти «бордовые»?
– Помоги мне Шурик! Эти сволочи меня в ад волокут.
Великолепные черные волосы теперь были наполовину сбриты и перекрашены в бледно-красный оттенок неформалов. Мешковатый стиль одежды ещё более стал походить на спецодежду с овощебазы. Диана попыталась вырваться, царапая лица церберов обломанными, с остатками лака, ноготками, но поскользнулась и погрузилась под тела санитаров.
– Да будь вы все прокляты. Небом, водой, землёй, огнём и моей душой. Зевс! Они тащат меня на разврат к твоему подлому брату Аиду. Помоги! Не бросай свою девочку.
Первый порыв к спасению стыдливо спрятался в мозжечке.
– Отпустите, мрази! Я пересплю со всеми! Только не в жопу. Отпустите!
Такие извитые движения конечностей даже в цирке не увидишь. Бедная Дианочка. Несчастная, больная девочка.
10010
Странные ощущения бывают. Человек, часто не важно кто, проходит мимо, а его образ остаётся рядом. Как пятна на старых цветных телевизорах при выключении. Только четче и реальнее. И тоже постепенно растворяется. Но бывает, иногда, что стоит перед глазами весь день. Или ходит за тобой. В смысле его движения не замечаешь, но если резко повернуться, то видишь его. Расплывчатый, мутный, парящий. И молчит. Всегда молчит и смотрит. Вот и сейчас такое. Прошёл мужик в чёрном, как ворон, толкнул локтем, посмотрел презрительно и оставил свой жуткий образ. Как укол в сердце. Присесть пришлось посреди дороги с накатившей от взгляда тошноты. Кто-то дотащил между машинами до скамейки. Спасибо тебе светлый человечек, что не стал допытываться и тебе хватило кивка на вопрос о состоянии. «Сейчас подышу и пройдёт». Надо поесть. Иногда очень помогает.
Опять чифир и мыслишки. Не знаю кто кого сегодня одолел на беседе. Хотя вроде не на войну хожу. Просто надо. Видимо, только ему. И заву. Для отчётов.
Провокаторы хреновы. Хорошо хоть услышал для чего он себя так ведет. Значит надо держаться на этих встречах, следить за словами. Вот и психотерапия, как способ раскрытия проблем души и их коррекция. Как в тылу врага.
Может обиделись на что-то? В принципе не хотел. Хотя. Просто реально не понимаю для чего созданы психологические тесты и как они могут раскрыть душу человека. Механистический подход к тому, чего не видно. Психоматематика какая-то. Это понятно, что не все люди способны чувствовать другого человека до такой глубины, чтобы разглядеть мрачную патологию души. А ведь ещё надо проанализировать увиденное и сделать правильные, непредвзятые выводы. Постараться не наложить отпечаток своих мировоззрений. Кому такое под силу? Только очень чистым душам. А где их столько взять? Работу работать надо. И наполнять профессию сотрудниками. Во-первых, чтобы создать рабочие места. А тут такая специальность расплывчатая, что любой может стать специалистом. Читал в институте лекции один психолог. Бывший мент. Вышел на пенсию, переучился ускоренно и учит студентов по лекциям с учёбы. Пытался вопросами отвести его в более глубокие места, про которые самообразованием познал. На стыке наук. Был выгнан из аудитории. Зато познал, что их не нагружают знаниями по медицине. Не давая, или даже отнимая, понимание воздействия здоровья тела на мысли, поступки, настроение. Они этого не видят и не могут понять. А вот посчитать баллы по депрессивной или шизофренической таблице это и обезьяна сможет. Наверное, есть психологи, чувствующие людей. Такие вряд ли гоняются за количеством приёмов и клиентов. И не возьмутся за патологию более серьёзную, чем слёзки при разводе. Они понимают и, что самое главное, принимают ответственность за человека. Но не встретил таких. Видимо, сильно идеальный образ нарисовал.
А во-вторых, и, наверное, самое главное, это ощущение власти над душами не посвящённых в психологические тайны. Как же их это возносит! Что тот психолог, что отделенческая психологиня – как будто из одной пробирки тщеславия. Надменны, презрительны, не желающие что-то объяснять. Абсолютная самовлюбленность. А как же! Они же пять лет учились ковыряться в душах живых людей. И конечно многочисленные дополнительные учёбы, тренинги, курсы. И это, для них, показатель опыта и мудрости: если человек столько учился — значит он много знает и сможет всем помочь. Но знания не дают мудрости, к сожалению.
А тесты – это способ компенсации своей нечувствительности к эмоциям, горю, переживаниям другого, неспособности разглядеть в человеке интеллект и познать его уровень своими душевными силами. Это переложение ответственности на «плечи» всезнаек по каким-то бредовым мотивам создавших эти тесты. И давно умершие в почёте. Но ведь человек не безошибочен! Как он может создать идеальный тест? Это примитивное упрощение и, конечно же, ускорение процесса диагностики. Конвейер душесортировки. А значит и формализации процесса изучения реакций на окружающий мир. У подопытных. Крыс. И эти тесты становятся последним словом в твоём приговоре. Или как говорят в больнице – диагнозе.
И в чём смысл изучения мышления, памяти, эмоций, внимания для простого обывателя? Да в быту только и надо, чтобы любил ходить на работу и не сильно пил. Ну с детьми иногда помогал. И родителей уважал. А на всё остальное, что варится в больной душе, – насрать. Но при этом любое отклонение от массового сценария считается патологией. Например, чтение не популярных писателей, просмотр «не таких» фильмов, увлечение не общепринятой живописью. То есть то, на что у обывателя мозгов не хватает. Этим и пользуются психологи, придумывая смысл жизни и стараясь всех подкорректировать своими топорными методами под общий знаменатель.
Что-то расперло сегодня на мысли. Хорошо, что не всё этому, полупсихологу, высказал. А то вновь бы встретился с Лёшей. Надо спать. Голова болит.
Но какая молодец «эта»! Иконку не убрала. Даже ещё одну рядом поставила – Николая Чудотворца. Свечку церковную перед ними зажгла. Всё-таки это проверено веками. Не то что тесты. Эта помощь уже намолена поколениями. Но всё же интересно: она подыгрывает или действительно молится за спасение душ? Не суть. Спать.
С травмированной душой
Исколотым мозгом и задом
Я брёл по пустыни и зной
Жарой обдавал меня хладом
Тоска струилась во мне
Скрывая мысль о Великом
Я память забыл при луне
Давя свои страхи криком
Хотелось прилечь и не встать
С колен Твоих теплых и милых
Реальности было насрать
На чувства всех самых великих
Мне надо тащить свой скелет
Но цепи натерли лодыжки
И жажда пустых побед
Устал от себя до отрыжки
И вновь взойдёт луна
Украв мой сон и надежду
Ты где-то в пустыни Один
Примерив нашу «одежду»
И вновь Ты дойдёшь до конца
Заставишь поверить в чудо
Не оставив опять ни следа
Лишь веру подаришь людям
10011
– Эй, шутник недоделанный, иди сюда.
Максимка с готовностью подорвался к развалившемуся в двух креслах Лёше.
– Будешь жертвой эксперимента.
Максимка тут же попятился обратно в надзорку.
– Да не ссы ты, дебилашка. Будешь на вопросы отвечать и всё.
– А сигаретку дашь?
– По башке дам. Иди сюда, сказал!
Лёша аж заржал от вселенского ужаса на лице подопытного. Максимку это не успокоило, и он спрятался за колонной в надзорке.
– Дима, притащи придурка для экзекуции.
– Щас.
Серый вместе с Димой притащили дрожащего и, с усилием, тормозящего ногами.
– На стул его сажайте.
Тело бросили на седалище перед Лёшей.
– Щас ты нам за всё ответишь. Понял?
Максимка пытался сорваться, но зондеры крепко вдавили в стул.
– Гера, чё они лезут?
Максимка жалобно смотрел на подошедшего смотрящего.
– Не ссы тебе сказали. Будет весело. – Гера развернул стул спинкой вперед.
– Для нас. – Хихикнул Дима.
– Не пали контору. – Лёша вытащил из кармана мятые листки. – Сейчас испытуемый, вам будут заданы вопросы для определения уровня, или, сказать точнее, наличия хоть какого-то уровня, интеллекта.
Максимку сильнее вдавили в стул. Он заплакал.
– Опять над дурачком издеваетесь? – Елизавета Григорьевна отвлеклась от заполнения журналов. – На фига тебе это, Лёша?
– Тише, мать. Должен же я проверить эти тесты для призывников. Вдруг Максимку в ВДВ возьмут. Хочешь с парашютом прыгать, придурок?
– Нет! – уверенно вскричал Максимка и соскользнул со стула.
– Сидеть!
– Значит без него будешь прыгать, – вставился Гера.
Дима и Серый водрузили беглеца на место, отвесив по подзатыльнику.
– Не сильно только. А то все знания выбьете, - запереживал Лёша.
– Которых не было, - добавил Гера.
В коридор высунулось несколько любопытных.
– Так, наблюдатели. Пошли на хер по палатам. – Лёша сделал вид что тянется к стулу. – Бегом!
Незамедлительно стало одиноко в коридоре.
– Начнем, Максимильян.
От этого Максимку передернуло, и он попытался заныть.
– Заткнись! – приказал Гера. – Или со мной пойдёшь.
Знаковый удар Гериного кулака по ладони вывел Максимку из уныния.
– Слушай и отвечай.
Лёша перевернул несколько страниц.
– Это ты не ответишь. Это сложно. А вот. Чем отличается поэт от писателя?
Максимка удивленно посмотрел на Лёшу, затем на Геру. Выдох облегчения и неоправдавшегося ожидания мученической смерти наполнил коридор.
– Так это. Писатель пишет, а поэт сочиняет.
Максимка был явно доволен собой. Медперсонал засмеялся. А вот пациенты напряглись, пытаясь понять ошибку в ответе.
– Ну, а чем девочка отличается от куклы?
– Кукла в магазине продается. – Недоуменные глаза Максимки искали поддержки в зрительном зале.
Леша перевернул ещё несколько страниц.
– А самолет от птицы?
– Птица крыльями машет.
Лёша пристально посмотрел на Максимку.
– Всё ясно. Ты – дебил.
Максимка просто обиделся. Медицинского значения этого слова он явно не знал. Но его всегда употребляли для обзывания.
– Фигня какая-то. – Дима жалостливо погладил Максимку по голове. – Я уже в саду такие задачки щёлкал.
– Фигня? – Лёша раззадорился и пролистал бумажки. – На. Почему белые медведи не едят пингвинов?
– Не вкусные. – Выпалил Дима.
– А вот и нет. Садись рядом с Максимкой.
Лёша подтолкнул стул.
–Да сам не знаешь. – Дима пнул стул обратно. – Ответы только и подсматриваешь сидишь.
– Не борзей! – осадил его Гера. – Лёш, почему не жрут?
– Новенький, блесни мозгом.
Пошли вы, неучи.
– Или привязать?
Ух ты, выбор есть.
– Да скажи им. Не провоцируй.
Голос глухой, как будто из стены. А точно не мой?
– Ну?
– На разных полюсах живут. – Пришлось выдавить.
Лёша посмотрел последнюю страницу.
– Молодец, Щурик. Угадал.
Максимка с ненавистью уставился. Чё надо?
– Последний вопрос. На бонус. Кто ответит, тому пачка сигарет.
– Разводишь. – Вставился опять Дима.
– Ты не участвуешь. Всё равно не ответишь.
– Лёша давай, не тяни. – Гера почувствовал халяву. Он не собирался отвечать, но легко поимеет пачку с выигравшего.
Лёша натянул на рябую рожу «маску» профессора:
– Что можно сделать сковородкой, кроме как пожарить на ней что-то.
Все начали гонять вшей на затылке.
– В теннис играть! – первым выкрикнул Серый.
– По лбу Максу зарядить, – предложил Дима.
Лёша посмотрел на Геру.
– Я пас, Лёша.
Максимка начал тянуть руку как на уроке.
– Давай. – От безысходности согласился Лёша.
– Блины пожарить!
– Дебил, – резюмировал Гера.
Лёша помотал головой.
– Всё Максимка. Тест показал, что ты дурак окончательный. Не возьмут тебя в армию. И жениться не дадут.
– Ему и так нормально дрочить. Да, малыш? – Серый похлопал по шеи терпилу.
– Можно глаз выколоть. Письмо написать. Ручку у сковороды ещё можно использовать.
Не понимаю, у языка свои мышцы и мозжечок что ли?
– Вот! У шизофреника фантазии больше, чем у вас, придурки.
Все уставились в надзорку. Пришлось отвернуться и замотаться под мумию.
– Макс, а ты чё? Чё за лужа под тобой? – Лёша аж подскочил с кресла.
– Ой, ля. – Геру сморщило от увиденного подтопления. – Дима, тащи дежурного со шваброй.
– Довели Максимку. – Елизавета Григорьевна загремела ключами. – Пошли переодену.
Обоссанец, шаркая, поплелся за медсестрой. Конечно, без сочувствующих пинков не обошлось.
Через пару минут сухой Максимка не отличался от жителей надзорки.
– Лёш, не пускай его на ночь к нам. – Гера протянул санитару запечатанную пачку сигарет. – А то обоссыт всех.
Лёша одобрительно кивнул.
– На вторые сутки оставили из-за этого бухарика. Понабирают санитаров по объявлению. Потом паши за них. – Лёша сделал пару упражнений для разминки. – Похер. Главное, чтобы все по койкам сидели. Да, Гера?
– Не проблема, Лёш. – Гера деловито развалился на стуле. – Всё будет норм.
– Смотри, Лёш. – Елизавета Григорьевна, успевшая сходить к двери, достала тетрадки из папки. – Из приемника передали для зава. Какие-то записи по датам, рисунки.
– Давай мне. А то точно засну.
– Нельзя, Лёшик. Вдруг обход.
– Да знаю. – Лёша плюхнулся в кресло и деловито стал листать исписанные страницы. – Может ещё поржём. А то Максимка веселить не умеет. Да, животина?
Максимка, еле помещавшийся в спецодежде, грустно попинывал ножку кровати, раскачивая бритоголового.
– Шурик. – Ласковый голосок Геры вызвал дрожь. – Ты не забыл? Время до вечера.
Как позвонить, если обхода не было?
– Нет.
Пусть сам думает, что значит это «нет». Вцепиться бы ему в глотку зубами. Заодно и отомстить за всех.
– Я жду.
Гера доковырял спичкой в зубах и щелчком отправил её в Максимку.
– И почерк какой аккуратный, – восхитилась Елизавета Григорьевна, листая оставленную у себя тетрадь. – Каллиграф!
– Ага, граф. – Пробубнил Лёша. – Дай почитать бред.
Лёша углубился в чтение. Что они читают? И какое имеют право читать чужие записи? А если там любовные послания?
– Тут как в бане. Все души голые.
Да твою же мать! Опять он. Может не зря в дурдоме?
– Да тут бреда на всю больницу хватит! – Восхищённый Лёша уселся в кресло и поджал под себя ногу. – Готовьтесь. Скоро начну выдержки давать.
– Жги! – Гера, окруженный прихвостнями, приготовился порвать себе рот от смеха.
– Щас. Вот, слушайте: «Рептилоиды – это основная масса населения планеты. Этих тритонов и ящериц специально разводят для войн и рабства. Основные признаки их поведения: захват новых территорий, повышение температуры на планете, отсутствие стремлений к развитию».
– Это про тебя что ли? – Гера ткнул Серого пальцем в бок.
– Тссс! – Лёша остановил перепалку. – Дальше слушайте: «Все знают, что война — это плохо, засерать окружающий мир – ужасно, относиться к друг другу надо по человечески, не эгоистично. Но всё повторяется в каждом поколении особей. Все, кто кричит, что ими управляют рептилоиды такими и являются. Пресмыкаются перед держащими кормушку, чтобы пожрать побольше. В течении времён появляются некоторые «мессии». Показывают, предсказывают, направляют. Но никто не видит и не слышит. Не понимает и не может понять раса рептилоидов этого. Не заложено у них. Иногда создается впечатление, что некоторые становятся рептилоидами в течении жизни. Деградируют до их уровня. И история захватнических воин с истреблением местного населения тому подтверждение. Дали технологии, показали космос – а всё равно на первом месте инстинкты и страх перед смертью. Способностей хоть на миг остановиться и осмотреться куда идете – нет. Не предусмотрено природой. «All Inclusive» – жрать и жрать».
– Извини Серый. – Гера притянул его голову к себе. – Не про тебя. Ты у нас идейный сборщик металлолома.
– Точняк про Максимку. Надо ему на новый год костюм жабы купить. – Дима почти рыдал от смеха. – Я давно подозревал, что он чешуйчатый.
Максимка, стоявший весь сеанс чтения около двери, злобно пнул появившегося из глубины бритоголового и удалился.
– Классная тетрадка. – Лёша демонстративно потряс рукописью в сторону медсестры. – Оставь на ночь.
– Ладно. Парочку оставлю. Остальные в ординаторскую отнесу. Им тоже посмеяться надо.
– Ля, кто таких рожает? – Гера тяжело дышал, утирая слёзки.
– А ты у такого же спроси. – Лёша кивнул в сторону надзорки. – Эй, придурок! Тебе за что два мешка денег дали?
Пнутый, стараясь не смотреть в глаза, шепотом пролепетал, глотая буквы:
– Не могу всем рассказывать. Но если отведете домой и дадите покурить, отсыплю денег.
– Я тебе сейчас даду кожаную сигару покурить. За что тебе столько денег? – Было похоже, что Гера повелся.
– За подвиг, конечно. Не имею право говорить.
– Летающую тарелку он сбил, – обломал любопытство Геры Лёша. – Из винтовки.
– Да ладно! – Гера недоверчиво смотрел на этих рассказчиков.
– Конечно из винтовки. – «Снайпер» переминался. – СВД-эшку знаешь? Только это секретно. Оставь покурить.
– Два мешка денег, а он за полбычка говно убирает. Миллионер - неформал. – Лёша подтянул стул. – А ну сдрыстнул на койку.
Зазвонивший на столе телефон и указующий перст медсестры остановили веселье.
– Да, всё поняла. – Елизавета Григорьевна положила трубку. – Всё шутники, по палатам. Лёша, уже ведут.
Устало морщась, Лёша вылез из кресла.
– Чё сидим? Бегом в палаты. Надзорка, по койкам бегом. Максимка – смотрящий.
Обиженный Максимка, неожиданно сделавший карьеру, с усердием распинал бритоголовых, накрыл некоторых простынями и принял пост номер один около двери.
– Следи, – дал цу Лёша и закрыл дверь.
В тот же момент открылся вход в отделение и вошла шумная процессия, прокурсировшая мимо дверей надзорки, в окошке двери которой весела глупая рожица Максимки.
– Пролетели, – Лёша открыл камеру. – Всё норм?
Максимка вытянулся по стойке смирно.
– Хвалю! – Лёша похлопал смотрящего по голове и дал сигаретку. – Бегом в сортир.
Максимка еле сдержался от объятий и мигом оказался возле туалета. Не успев взяться за ручку, Максимка получил ускорение в несколько джи, которое позволило ему через секунду подпирать стену.
– Вот дебил. – Гера, заправившись, наклонился над космонавтом. – Глаз целый?
Ушибленный уже во всю рыдал, пряча место удара.
– Вали на койку, придурок.
Гера за шкирку оттащил травмированного в надзорку.
– А врачи не верят, что так можно синяк получить. – Равнодушно наблюдая, резюмировал Лёша. – Лиз, запиши в журнал. А то на меня будут гнать.
Разделявшая отделение дверь резко распахнулась. На пороге появилась взъерошенная медсестра:
– Лёш, приведи еще одного. Ноги надо подержать. Зав попросил.
– Щас. Гера ты…
– Даже не думай. – Гера, молниеносно свалил из коридора.
Лёша заглянул в надзорку. Отчаянный взгляд быстро пробежался по бритоголовым, плачущему Максимке и привязанному старику.
– О! А ну пойдём, бычара. – Лёша оказался очень близко. – Вставай давай. Будет тебе наука, интеллигентишка.
– Лёш, может не его?
– Его. Ночью спать будет крепче.
Спорить с силой санитара не представлялось возможным. Накидывающее в воздухе тапки и тащимое санитаром, тело оказалось в небольшой палате соседней части отделения. По центру палаты стояла кушетка, как у массажистов, в окружение нескольких белых халатов и молодых «спортсменов». На ней лежал стандартно худющий пациент, которому старательно пихали в рот скрученный вручную бинт.
– Завязывай уже выплевывать. А то язык отрежу.
Видимо медсестра, хлопнула сопротивленца по щеке. Но это не помогло. Он попытался подняться, но державшие его руки «спортсмены» не дали. Тогда в ход пошли ноги.
– Алексей, что стоите. – Не отвлекаясь от какого-то аппарата, крикнул заведующий. – Держите быстрее!
Лёша подтолкнул тело к ногам и показал примером как надо держать. Пришлось поймать ногу.
– Или ты успокоишься, или всё будет без укола. Выбирай.
– Ладно.
Пациент затих и послушно дал вставить себе бинт промеж зубов. Получив следом укол в бедро, он окончательно размяк.
– Готов? – Зав чем-то натёр ему виски.
– Нэт, – промычал человек с кляпом.
– Ну, как всегда.
Зав приложил две пластины к его мокрым вискам. Почувствовался резкий толчок ноги по рукам, дикий рык подсознательного зверя, тело дугой и … понеслось.
– Леша, лови его.
Тело навалилось на ноги дёргающегося. И тут же завтрак освободился из заточения желудка на его промежность. Туман, любимый туман. В следующий раз надо выбирать место рождения Англию. Фуууууу! Какую-то гадость под нос пихают.
– Уноси его на хрен. Нашёл кого брать.
Зав явно был не очень рад присутствию блевантоса. Странно. Почему ему не нравятся люди? Наконец–то кровать. Вертолёты такие вертолёты. Вот и страдальца принесли. Рядышком будем лежать. Как его там выгнуло! А сейчас только руки подергиваются. Мутит. Остатки завтрака выходят. Не суть.
– Лёша, скажи чтобы вёдра обоим принесли. Всю надзорку заблюют.
Грохот железа. Антракт.
– Александр, слышите?
Говорить с врачом не хотелось. Пришлось мотнуть головой. Что-то много сплю в этом заведении.
– Как себя чувствуете?
Большой палец дал понять, что чувствую.
– Ну и хорошо. – Зав похлопал по плечу. – А вы, Елизавета Григорьевна, сами следите пожалуйста кого в помощники отправлять. Раз Алексей на это не способен. Это ж надо было додуматься…
– Извините, Олег Геннадьевич, некого было.
Зав посмотрел сквозь Лёшу и покачал головой.
– Да, Герман. – Зав принял боевую стойку. – Давай-ка ты и твои мальчуганы не будете трогать Александра.
– Олег Геннадьевич, как вы вообще могли подумать! – Гере на сцене бы невинность изображать. – Я ваще никого не трогаю. Они сами лезут.
– Вот и хорошо. Я лично буду следить.
Зав, слегка подпрыгивая от своей значимости, удалился.
– Поел колбаски.
Досада Геры могла накрыть всё отделение. Но пока только остановилась в подложечке пробегавшего мимо и теперь лежавшего около батареи и скулившего бритоголового.
– Хочешь конфетку? – Елизавета Григорьевна протянула Гере сосачку.
– Давай. Спасибо.
– Завтра хавку пациентам принесут. Так что пожрём Гера, не парься. – Лёше очень не хотелось физически гасить гнев этого бугая, на которого переложили часть обязанностей по отделению. Но если пришлось бы, то не впервой.
Совсем забыл про должок перед этим смотрящим. Вряд ли оставит в покое. Но хоть ночь проживу благодаря заву. Как громко сопит этот стукнутый током!
– Лёш, глянь, там этот не очухался? – Елизавета Григорьевна посмотрела на часы. – А то может сегодня его обратно, к себе, отправим.
Пришлось Лёше переться в надзорку. Постояв около эстешного и похлопав его по мордасам, но не получив обратной реакции, санитар решил отдохнуть, примостившись жопой на подушку деда.
– Слышь, Лиз. Долго дед лежит у нас. Он же не по профилю. – Лёша пошлёпал по стариковским губам пальцем. – Есть другое отделение для слабоумных старичков.
– Ты не видишь, что койки пустые есть? Нагрузки на отделения нет совсем. А без нагрузки и премии платить не будут.
– Да срать заву на нагрузку! Он за бабло кладёт таких пердунов. У них там война идёт за такие деньги. – Санитар вздохнул. – Или вон тот, молодой идиотик. Ни мычит, ни телится. Он чё в дурке должен лежать? Его мамке надо съездить куда-то вот и сдала на время отпуска. Типа жалко в интернат отправлять.
– Всё то ты знаешь, Лёша. Только с этого старика денег взять не получится. Да уж лучше старики, чем молодняк сумасшедший. Лежат себе тихонько, смерти ждут.
– Лежат тихонько. – Возмущение Лёши, к счастью, ни на ком не отразилось. – Найдутся когда-нибудь родственники, но потом не захотят забирать. Помнишь, я одного отвозил? Детишки его месяц обещали забрать. И хер. Позвонили им на домашний в выходной – дома. Я подвез его под дверь хаты. Дзынь, дзынь. Они лопухнулись и открыли. Ну я и впихнул их папашу. И дёру. Док говорит, что потом звонили, угрожали. Но на том и замялось всё.
Тут любитель электронов подал признаки сознания.
– Смотри, смотри! – Максимка яростно замахал. – Говнюк шевелится.
Медсестра снизошла в надзорку. За ней устремился вечный сопровождающий по ответственным делам Костик.
– Как настроение? – Елизавета Григорьевна участливо толкнуло тело в плечо.
Тело резко открыло глаза и село на кровать.
– Шоколадное.
– Чё, обосрался? – Заржал Костик.
Тело сузило глазки и плюнуло Косте на тапки. Руку Костика успела поймать медсестра.
– Не смей. – Спокойно и монотонно.
– Шок сделали и ладно. – Тело ловко попало в тапки. – Отведи в мои покои. Хамавато тут у вас.
– Слышь, болезный. – Лёша взмахом остановил медсестру с пациентом. – Ты хоть бы рассказал про свои ощущения. А то мы вряд ли испытаем такое счастье.
– За сигаретку. – Быстро согласился эстешник.
Лёша кинул в протянутые руки «примку».
– Тебе же зуб лечили?
– Ну.
– Гну. А перед этим вкалывают от боли? Так вот и здесь также.
– Да ты подробнее давай, шизик.
– Прикури. – Респондент протянул сигарету.
– Я тебя сейчас в жопу прикурю. – Появившийся на пороге надзорки Гера со свитой отбили у рассказчика желание поглощать никотин. – Чеши дальше.
– Ладно, жмоты. Как шарахнут и мозг становится, как зуб. Немеет. Вот с зубом ты теряешь еще щеку и губу. Но ты же знаешь, что у тебя есть зуб, но не чувствуешь. Дрелить легко такой зуб. Они разрушают, чтобы потом восстановить. Странный способ лечения. Не? – Он громко прочистил нос во внутрь себя. – А тут занемел только мозг. Ощущение холодной пустоты и сырости. А потом и всё тело. Знаешь, что ты есть. Но пользоваться собой ни того. Как вяленное мясцо.
– Воняешь в смысле? – Подсказал, высунувшийся из-под простыни, Максимка.
– Дурак! Валяешься в мясо.
– Ни хера не понятно. – Лёша расстроился. – Веди его уже, придурка.
Елизавета Григорьевна засмеялась и выпроводила эстешника за пределы своего отделения.
– Ни хера его не берёт. – Лёша поежился. – Видел его пару лет назад. Слюни текут от пилюль, на месте стоять не может, а такую херню несёт – не разобрать. Пока само не отпустит нет толку.
– А помнишь у нас один лежал? Николай, кажись. – Дима толкнул Серого.
– Ну. Длинный такой. Его ещё главная врачиха обхаживала.
– Ага. Так ему десять эстешек вкатили. Типа депрессию лечили.
– И чё?
– Да ни чё. Я перед заходом сюда ходил к нему на хату. Была одна мута. Мать сказала, что скинулся наш мальчик. Залез на дом повыше и вниз башкой. Вот и полечили.
– Да он и до этого постоянно то таблеток нажрётся, то вскроется. – Мягко подошедшая Елизавета Григорьевна, заставила вздрогнуть болтунов. – Говорил, что не его планета. Надо от этого скафандра избавиться, чтобы домой вернуться.
– Точно! – Лёша обрадовался проблеску памяти. – Он ещё постоянно книжку про какого-то принца под матрацем прятал. На шмоне выпадала.
– Всё. Валите из надзорки. – Елизавета Григорьевна махнула рукой. – Пусть спят.
– А ты в ночь сегодня? – Гера заботливо приобнял медсестру.
– Да. Опять некому. – Елизавета Григорьевна ловко освободилась от руки. – Будем с Лёшей развлекаться.
Опять не поел. Да и не хочется. Надеюсь, кому-то отдали пайку. Или снова собаке отнесли? Пофиг. Чё они к деду доманываются?
– А к кому ещё?
Неее. С этим голосом надо что-то делать.
– Дед, это ты говоришь?
– Тише, Александр. Пожалуйста тише. – Старик впервые повернул голову в сторону. – Лучше присядь возле меня. Так можно будет шёпотом общаться.
Пришлось сползти с кровати и сотворить из подобия подушки подобие пуфика.
– Да, это я всё время поскрипывал. – Предвосхитил вопросы старик. – А слышу я тебя, потому что ты иногда проговариваешь свои мысли.
Вот это точно замечали окружающие. Иногда в дурацкие ситуации попадал.
– Ты чё так испугался процедуры?
– Не знаю. – Как он быстро и без предисловий. – Ощущение странное пронзило.
– Расскажешь?
Почему должен ему что-то рассказывать? Он такой же псих. Ещё и сдаст, например, Лёше.
– Не сдам. – Выдохнул старче. – Ты опять проговариваешь слова.
А с другой стороны, кому интересны чужие бредни кроме другого сумасшедшего? И так уже в дурдоме. Дальше точно некуда.
– В этом ты прав. Дальше только морг.
– Что-то губы не контролируются мозгом. Опять. – Ладно, всё равно надо кому-то. – Вы хоть скажите, как вас зовут.
– Зови просто старик. Время стёрло моё имя. – Загадочно. – Рассказывай.
– Не знаю, поймёте ли. – Надо больше воздуха. – Когда его шарахнуло, показалось что душа вышла из тела. Прямо, понимаете, такой свет пронзил комнату: темно-темно-синий с примесью коричневого. И в этом свете душа из его макушки вылетела. Маленький, светлый сгусток белого свечения. Он вращался вокруг оси как бы осматриваясь. И вдруг на верхнюю часть этого беззащитного существа накинулось лассо и стянуло его. А потом резко так дернуло в самую гущу тьмы и всё исчезло. Даже не помню, что потом было. Так, отрывки по пути в надзорку.
– И что ты думаешь об этом?
Надеялся, что старик скажет «забей на этот бред». Но он не дал возможность не верить.
– На ЭСТ изымают душу, а пустое тело оставляют здесь.
– Интересная теория.
Точно бред несу, а этот не останавливает.
– Вон сколько бездушных, живущих на инстинктах, тел в надзорке. И если это аппарат по изъятию души, то у них не шизофрения. Термин не правильный. Ведь это не расщепление души, а полное её отсутствие. Т.е. инопифрения.
– Или изъятие – эксципифрения. – Неожиданно поправил старик.
Он ещё и латынь знает! Ладно.
– Но ты сам подумай. Почему именно у этих людей изымают душу? Не у всех подряд. Не с улицы же их сюда привозят пачками и вытаскивают светоч.
– Некоторые уже рождаются бездушными. Как и животные, они приспособлены для выполнения определенных ролей на планете. И им, как и животным, не свойственно понимание конечности жизни, какие-то высшие идеалы. Например, не только познание окружающего мира, взаимоотношений, но и применение этих знаний в повседневной жизни. Многие могут сказать, что читали книги философов, психологов, классиков. Но ничтожное количество что-то поняло из прочитанного и ещё меньше кто пользуется этими знаниями.
– Интересная мысль. А почему у животных нет души?
– А зачем она им? Многие из них просто пища для человека. Это их роль в обмене органических веществ. Другие созданы для заполнения времени у ученых, которые их каталогизируют, изучают повадки. И конечно, есть животные для приятного отдыха.
– Ладно. Я почти понял твою мысль. Ну, а душу-то зачем изымать?
Вот сейчас прямо накатывает, как в той пыточной комнате.
– Ты тише дыши. А то Лёшика разбудишь.
Фуууууууууууууууу!
– Наверное это банально, но кажется это расплата. За прошлые желания, поступки.
– Ты веришь в дьявола?
– Не знаю. Не уверен в правильности терминологии. Просто если просишь то, что не положено, то надо что-то отдавать взамен. Наверное, всё зависит от того, что просишь.
– Ты поэтому больше желания на новый год не загадываешь?
Кто этот старик? Откуда он это знает?
– Догадался.
– Опять бубнил?
Старик кивнул.
– Так значит и ты здесь не случайно?
– Походу, да. – Как противно! Аж до тошноты. – Время пришло.
– И что же пожелал такого? Женщину, деньги? Или машину?
– Всё ещё проще. В детстве ещё попросил. Поэтому теперь и здесь.
– Я уверен, что дьявол не заключает сделки с детьми.
– Ну конечно! – Уверен он, блин. – Мой сосед, лет двенадцать ему было, очень хотел электронные часы. И получил их. Нашёл в подъезде. Прямо в упаковке. Радоваться не долго суждено было. Скоро он лишился отца. И остался с матерью и с часами. А потом к ним поселился новый отец. И ему пришлось сбежать из дома. Даже часы не взял с собой. Его так и не нашли. А вы говорите «не заключает». Он, наверное, ночами напролёт выпрашивал эти часы.
– Поэтому ты пожелал, чтобы отец никогда не покинул вас?
– Да. Только если умрёт. – Ком в горле душил. – Извините за слёзы.
Неожиданно свет порезал глаза.
– Лёша, смотри. Твой любый ссыкун опять слёзки пустил.
Чёртов Костик.
– Привязать что ли?
– Не надо. – Елизавета Григорьевна, обтянутая шалью, вытащила Костика за ухо. – Пусть сидит возле этого пердуна и плачет. Что ему ещё остается.
И погрузила надзорку в привычный мрак. Хорошо, что не тронули. Как-то легче становилось на душе от беседы.
– Как-то проснулся ночью. Не полностью, а как бывает – в полусне. Вроде ещё не здесь, но уже не там. Сознание почти проснулось, а мозг ещё спит. – Блин, как ему это описать? Ладно, может поймёт. – Проснулся от обычных криков родителей. Но в этот раз их ссора перерастала в нечто большее, чем война за эмоциональное превосходство. Отец не просто орал, он был в бешенстве. Казалось, что он сейчас убьет мать. Было жутко, но не то, чтобы встать и влезть голубой каской между этими войсками, даже пошевелиться не мог. И тут отец заорал, что он уйдёт от нас навсегда. Входная дверь хлопнула так, что с полки книги попадали. А может они упали от другого. Тогда первый раз забыл, как дышать. Вообще не ощущал движение ребер. Шевелить мог только глазами. Но толку от этого. И в этот момент почувствовал, не увидел и не услышал, а именно почувствовал всем детским организмом его. Сразу и не рассмотрел два огонька в самом темном углу. Но понял кто это. И что он может. Это был шанс для ребенка остановить отца. Конечно прошептал, что он может забрать что угодно на обмен. Он махнул густой темью и огоньки погасли. Тьма проникла через макушку в самое вырывающееся сердце. На мгновение стало очень ярко и прожгло всё тело. В общем с огоньками погасло и сознание. Утром проснулся на полу, в моче. Думал, что это и есть цена за просьбу. Даже смеялся, что он такую цену за желание взял. Продешевил он явно. Было не привыкать просыпаться после ночного шторма.
Блин, как смог такое рассказать? Давно не вспоминал. Жуть накрывает до сих пор.
– А оказывается нет. Контракт только сейчас окончился. И теперь здесь – на переработке по изъятию души. Но надо платить за те счастливые дни.
– Отец значит вернулся?
– Да. Через день. С цветами для матери и конфетами для сына. Ссоры были, но без уходов. Радовался, что спас семью.
– Нехороший рассказ для ребенка. Поступок мужественный, но… Ты главного не знаешь.
Показалось, что старик приподнялся над подушкой. Хотя вязки не должны были этого допустить.
– Нельзя продать или отдать душу. Душа — это постоянный элемент для всеобщей связи во вселенной. Она вселяется в тело при рождении и покидает в определенный момент.
– После смерти тела.
– Не у всех. У некоторых и раньше. Но сейчас не об этом. – Старик поморщился от нетерпения. – Так что душа твоя и никуда не денется, чтобы не придумывали всякие. Но можно продать, лучше сказать потерять, какое-то свойство души или изменить плюс на минус это свойство. И душа распадётся. Это сложно объяснить на земном языке. В каждой системе есть плюс и минус. Что-то хорошее и плохое. Ведь о каждом человеке можно сказать двояко. Кому-то нравятся одни твои качестве, а другим - противоположные. Вот, например. Трудоголизм человека – это положительное свойство для начальника. На такого можно всё спихнуть и он всё сделает. За те же деньги. Но это же свойство отрицательное для семьи, любимых, детей этого человека. Такого за работой и не видно. Попробую тебе объяснить в физическом отношении. В атоме есть протон и электрон. Они притягивают друг друга, и система остается стабильно уравновешенной. Но если ты поменяешь заряд протона на отрицательный, то 2 электрона будут отталкиваться друг от друга и атом распадётся.
– Но ещё же есть нейтроны!
– Молодец, что вспомнил! Эти нейтроны и есть та божественная частица, связывающая плюс и минус, поддерживающая равновесие в душе и создающая из взаимосвязей протонов и электронов личность человека. Ты же помнишь, что атомы не идеально равнозаряжены. Где-то больше электронов, где-то протонов. Поэтому они ионы.
– А разве не бывает уравновешенных атомов?
– Бывает. И тогда получается идеальная душа. Но не у нас смертных. – Старик вздохнул и откинулся на подушку. – Люди — это ионы. И как ионы натрия, там больше протонов, и хлора, где больше электронов, находят друг друга и образуют соль. Это и есть соль земли, про которую пишут в книгах богословы. И только сейчас это обосновали научно.
Интересная теория. Насколько правдивая – фиг знает.
– То есть, человек что-то пожелав запретное или не предназначающееся ему, теряет какое-то свойство души, а на атомном уровне строения души это проявляется изменением заряда на отрицательный, и он становится шизофреником. Так?
– Меняется вся его структура. Это с точки зрения физики. А для мирян это объясняют по-другому: если бог хочет наказать, он лишает разума.
– Говорите как физик, а про бога не забываете.
– Ничего противоречивого в этом нет. Ты же тоже пытался защититься богом дома.
– Откуда вы знаете? – Это точно не проговаривал вслух. Хотя может услышал от кого-то. Странный старикашка.
– Для программиста и этой информации много. Ты суть пойми и прими. И хватит себя ненавидеть.
Из коридора послышался шум.
– Прыгай в кровать. Привезли кого-то.
Дед принял свою обычную позу полумумии. Только успел лечь, как дверь надзорки распахнулась и ввалилась веселая компания: четыре санитара висели на тщедушном мужичонке, который их раскручивал по разным осям.
– Да забодал ты! – Свой возглас Лёша сопроводил ударом в мужское интимное место.
Мужичек на мгновение остановился, посмотрел на Лёшу и еле сдерживая слезы пролепетал:
– Ты чё творишь, падла. Больно же.
Лёше не успел покраснеть от стыда, как получил по лицу ботинком, слетевшим с участника карусели.
– Хана тебе!
В тот же момент на горле буяна оказалась петля из вязок и спустя несколько секунд мужичок обмяк, став матрацем для санитаров.
– Лёша, отпусти поводья! – Один из белохалаточников попытался просунуть руку в удавку. – А то сдохнет наш мерин.
Бросив концы вязок, Лёша пинком согнал бритоголовых с кровати. Удалая четверка быстро применила вязки по назначению.
– О, а че за повязки на носу и ухе? – Елизавета Григорьевна уставилась на санитаров приемника.
– Это просто... – Санитар заржал. – Придурка с хаты забирали наши бордовые братья. Говорят, вроде сам в машину сел, без понтов. А в скорой уже начал выдавать – на фельдшера кинулся. Ну санитар ему обрезком ментовской дубинки и врезал по уху. Связали, кровища хлещет. Пришлось им в травмпункт ехать. Зашили ухо, сюда везут. Он опять возбудился. Санитар опять ему дубинкой. По носу попал. Опять травмпункт. Врач уже просто охерел от второго приезда. Зашили. Но в этот раз решили не экономить на лекарствах – вкололи. Но видимо мало.
– Весело у вас. – Лёша сделал вид что завидует. – Курить хотите?
– Конечно. – Обрадовался санитар в порванном халате.
– Только не «Приму». – Предостерег с расцарапанным лицом.
– Понятное дело. – Лёша из-за пазухи достал пачку с верблюдом.
– Во, это тема.
Взяв по сигаретке, троица удалилась. Лёша проверил вязки у всех пациентов, показал кулак Максимке и, прикрыв неплотно дверь надзорки, водрузился на кресло.
– Ну что Лиз, продолжим чтение бреда?
– Давай. – Не отрываясь от журналов, согласилась медсестра. – Только самое интересное выбирай. А то усну от скучного.
– Не боись, – обрадовался наличию напарника «поржать» Лёша. – Щас. Я тут уголки позагибал.
Смачно смазывая слюной пальцы и пролистав несколько страниц, Лёша полушёпотом, слышным на всё отделение, начал:
«Мы раса, спасшихся бегством от войны на окраинах вселенной. Найдя пригодную к нашему существованию планету, замаскировали свой корабль под Луну и стали наблюдать за аборигенами. Примитивную расу попытались поднять до нашего уровня, посылая научно-разведывательные группы и дозированно давая знания, чтобы подготовить их сознание к встрече с нами. Некоторые наши ученые тяготились медленностью процесса развития обезьяноподобных и периодически вкидывали им большие объемы научного материала. Но примитивный мозг не способен понять даже десятой доли даруемого. Мы отделились от аборигенов, кинув им некоторые технологии и сдерживаем их путем возвращения к их религиям, провоцируем войны, управляем придуманной нашими учеными системой под кодовым названием «экономика».»
Лёша наигранно заржал:
– Прикинь мать, что пишет. Вот омлет у человека в голове.
– А ты сам не задумывался об этом? – Неожиданный вопрос от медсестры дурдома.
– Лиз, тебя кто-то из надзорки укусил? – Лёша перекрестился и закрыл лицо тетрадью.
– Да пошёл ты. – Елизавета Григорьевна рассмеялась. – Читай дальше.
– Не буду, пока полностью не разденешься и не докажешь, что ты в порядке.
– Лёша, б**ть. – Медсестра кинула в сторону кресла ручку. – Чё орешь на всё отделение!
Лёша поднял ручку и броском вернул её на стол.
– Ладно, позже осмотрю.
Получив в ответ жест среднего пальца, Лёша деловито пролистал несколько страниц:
– Вот, что ещё хотел тебе донести из этого ведра знаний. Не всё буду читать. Только прикольное. Смотри, не ржи громко.
«Отчет о работе с местным населением и их характерологические особенности»
Из тотального наблюдения за историей развития с момента вхождения нашей расы в контакт с аборигенами и внедрения наших технологий:
Пункт 5. Новому поколению землян необходимо проходить весь цикл развития предыдущего сызнова. Несмотря на практически неограниченную способность познавать опыт предыдущих поколений представленный в разных доступных, вплоть от визуально-примитивных форм донесения информации (кино, театр, песни), где собраны квинтэссенция знаний даваемая в коротком периоде времени, до лекций и литературных способов (как художественных – упрощенная форма, так и близкая к науке), предназначенные для более развитых особей, без переживаний каждой особью своего, и по их мнению уникального (что особенно подчеркивает примитивность расы, не способной к познанию мира, т.е. отсутствие способностей к глобальному анализу и синтезу), информация не воспринимается и не используется для недопущения системных и систематических ошибок предыдущих поколений.
Пункт 28. Путем наблюдений и опытов в рамках дозволенных вселенской конвенцией определена особенность этой планеты. Планета питается энергией аборигенов и для поддержания своего симбиоза их трупами. С этой целью планета постоянно продуцирует мозговые волны на частотах горя и тоски, а для усиления выделения этой негативной энергии прибегает к массовым и локальным войнам, что способствует возобновлению энергии ядра планеты и обогащению органическими веществами поверхностного слоя.
Пункт 99. Нами были использованы две неизбежные войны для уточнения этих данных, а также для очистки местной расы от их примитивного прошлого. Это был вынужденный шаг, т.к. простое, безжертвенное, внедрение технического прогресса сталкивалось со стеной мракобесия, передаваемого из поколения в поколение. Пришлось пойти на рискованный эксперимент – уничтожение части популяции, в основном мужских особей, с целью прерывания процесса передачи на генетическом уровне примитивных надстроек сознания. Это дало огромный толчок в их развитии, в том числе и в принятии технологий. Но случился и побочный, неожидаемый, эффект. Популяция стала стремительно разрастаться. Произошло это благодаря медицинским технологиям (изучение строения местных тел на минимально возможном уровне заняло несколько столетий из-за активного сопротивления местной фауны) и технологиям предупреждения катастроф. Но данный факт не выявлялся на других планетах, несмотря на более глубокое внедрение наших достижений. И ещё предстоит изучить причины столь масштабного размножения.
Вывод: к сожалению, вынужден считать нашу миссию по воспитанию из аборигенов полноценных жителей вселенной проваленной. При контрольном эксперименте по возвращению ко времени до нашего активного внедрения прогресса во всех областях для выявления уровня закрепленных в их генетическом сознании знаний и понимания этих знаний с целью передачи потомству практически девяносто пять процентов популяции вернулось к исходному пониманию устройства мира, что говорит о невозможности взломать и переделать внутренние установки этой расы, которая стала банальным потребителем продуктов прогресса на более высоком уровне.
Поэтому дальнейшую передачу и внедрение знаний считаю нецелесообразным и рекомендую приостановить работы в этом направлении, при этом сохранив наблюдение за их развитием. Эта раса малоперспективна».
– Да, сказочный…, – Елизавета Григорьевна не договорила.
– Подожди. Тут ещё приписка: «Отчет требует более детального описания. В доработку». – Лёша перекинул тетрадь медсестре. – И откуда у них такие мысли своего величия берутся? Мания величия называется?
– Бред величия, Лёш, бред. – Медсестра полистала тетрадь. – Так правильно говорить.
– Писец. – Лёша был расстроен. – Всякую херню здесь видел, но такое!
– И не говори. – Елизавета Григорьевна свернула тетрадь в трубочку. – Ладно, я в процедурку спать. А то скоро уже домой. А там дел, как у местных Наполеонов.
– Давай. Я тоже здесь подремлю.
Лёша закутался в одеяло. Елизавета Григорьевна с тетрадями в подмышке удалилась в свою опочивальню. В надзорку заглянул Костик, обвел всех прищуром и закрыл дверь. Он постоянно, не безвозмездно, конечно, дежурил около дверей палаты для особо буйных, давая отдохнуть медперсоналу.
– Как им не стыдно читать чужие мысли? – Старик вновь скрипел. – Да мало ли что человек пишет. Он это явно писал для себя. Просто конспектировал некоторые мысли в фантастико-литературной форме. А им лишь бы поржать.
– Вы сами сказали, что здесь как в бане. Или в морге. – Тоже было противно это издевательство.
– Точнее предбанник. – Старик кашлянул. – Ладно, отдыхай. Светать скоро начнет.
Но заснуть не удалось. То мгновение, когда дергается нога и переходишь в сон прервалось резким толчком в бок. На кровати сидел Гера и тыкал в ребра.
– Ну что, свинья, не спиться? – Гера приблизился к носу. – Колбасы от тебя не видать, я так понял. Поэтому будешь своим здоровьем расплачиваться.
Видимо выпученные глаза испугали Геру.
– Да не ссы. Не буду я тебя трахать. И без меня желающих полно тебе очко раздербанить. – Уже легче. Или нет? – Будешь мне таблетки свои отдавать.
Разведенные руки должны были показать, что это невозможно. Но не для Геры.
– Будешь. – Очень неласково погладил по голове. – Учись, как таблетки пить надо. Прячешь их под язык или за щеку поглубже заталкиваешь, выпиваешь воду, сам показываешь рот, только широко не разевай, отворачиваешься и в ладошку. Ну и мне приносишь. Понял? Смотри не проглоти. Я знаю сколько и какие тебе назначили. И слюнями не пачкай. А то будешь на другое слюни пускать. Понял?
Ну таблетки допустим могу ему отдавать. Всё равно от них никак. Надо головой кивнуть. И после «дружеского» похлопывания по щеке и щелчка в пах, Гера оставил надзорку. Звенящие яйца явно не способствуют засыпанию. А тут ещё и Костик в проёме нарисовался.
– Самое стрёмное в жизни: голодным быть и в жопу вые***ься. А остальное – просто жизнь, – целенаправленным шёпотом изрёк он и скрылся.
Вся вековая философия в одной фразе.
10100
Не знаю, как описывать и тем более понимать события знакомства и беседы со стариком. С чего он вдруг заговорил? От скуки? Как ловил бормотание, даже если медсестра с Лёшей не замечали? А может это галлюцинации? Неужели увиденное в пыточной так подломило психику? И тогда получается, что психотерапевт прав: осколки треснувшего, но в основном целого (иначе вообще бы крышу сорвало) сознания упали в темное и примитивное, где и породили бормотание. Может этот старик ненастоящий? Хотя его видят все остальные. А реальны ли остальные? Не, Лёша уж точно из жира и ненависти. И медсестра. Они же ворочают старика, кормят, дают таблетки. Остальные? Конечно, можно предположить их условность. Но и эти, надзорчане, постоянно старика использовали как место для тайника. И то, что психотерапевт говорил, что старик не мог разговаривать из-за полнейшего слабоумия – так это как раз и есть бред. Очень легко записать человека в психбольные, если он не хочет с тобой разговаривать. Тем более очень сомневаюсь, что этот душекопатель видел моего соседа. Скорее всего зав ему наплёл специально, чтобы спровоцировать, а тот и повторил. Попугай нетрахнутый. Нет и ещё раз нет! Старик есть. Старик разговаривал. И всё на этом.
Вот сам старик с какими-то странностями. Может из-за старости, но у него всегда было идеально выбритое лицо. Ни волосинки. Как будто эпиляцию сделали. И очень яркие голубые глаза. У пожилых радужка обычно выцветает, а у него сохранилась. Наверное, как в детстве. А ещё густые, длинные, аж до самых плеч, седые волосы. Он очень походил на родственника. Точно помню, что видел похожее лицо на старом фото в альбоме у бабушки. Но кто был тот родственник – не нашёл в памяти. И как можно считать человека слабоумно–сумасшедшим с такой мудростью в беседах?
– Ты как к жизни относишься?
Странный вопрос от человека привязанного и на клеенке.
– Не знаю. Что-то не задумывался. Просто живу, наверное. А вы?
– Да по настроению.
– Оригинально. А это как?
– Ну, когда всё плохо, настроение на нуле, тогда жизнь — это тюрьма. Появляются мысли о побеге из застенка. Понимаешь о чём? – Старик многозначительно посмотрел. – Но потом вспоминаешь, что в тюрьме надо просто отбыть срок. А чтобы не свихнуться приходится занимать время, загружая мозги и руки. Не важно чем. Главное помнить, что это тюрьма. И всегда приходит время выхода на свободу.
– А когда всё хорошо?
– Тогда жизнь —игра. Любые неудачи — это просто препятствия для достижения цели. В эти редкие периоды весел, беззаботен, оригинален и любишь всех. Кто любит тебя. Но такое бывает редко.
Старик не просто проживает эту жизнь. Он анализирует её. И себя в ней. Как-то спросил его:
– А вы кем были по профессии? Кем были по жизни?
– Я тот, кто есть здесь и сейчас.
Сначала обиделся на такой ответ. Раскрываю ему душу, делюсь, а он вот так. Но потом дошло – он не хочет грузить своей жизнью, может даже, давить авторитетом. Дает возможность почувствовать себя. Встречаешь нового человека и начинаешь рассказывать: где учился, кем работал, чего достиг. И всё про рассказчика ясно – уже сам нарисовал свой образ в сознании человека, не дав этому человеку самому разобраться, познать на своем, чувственном, уровне. Человек и воспринимает собеседника без собственного анализа, подавляя свои первые, и скорее истинные, чувства.
Мудрости у старика было пропорционально опыту. А опыта у него…
–Ты Ветхий Завет читал?
Смутил этот вопрос на заре нового века.
– Да, знакомился.
– Помнишь историю про Эдем?
– Конечно.
– Не буду спрашивать твоё мнение. Вижу, как напрягся. – Старик обслюнявил губы. – Ты знаешь, что Бог специально создал это дерево, чтобы человек якобы сам сделал проступок и вышел из рая. Что неожиданно?
Ну такой интерпретации точно не слышал.
– Продолжайте, пожалуйста.
Надеюсь, это никто не слышит.
– Ведь Адам и Ева, по сути, были детьми, которым по их развитию было лет шесть - семь. У них не было понимания стыда обнажённого тела, они играли, веселились, вели образ жизни беззаботных детей. И были также непослушны. Можешь сам сравнить со своим детством. Бог видел, что они не развиваются в идеальных условиях. И надо было как-то выпроводить из рая, как это делают родители, отправляя детей из дома. А выйдя из рая они смогли стать взрослыми, стали рожать потомство, учились заботиться. Они начали развиваться: познавать мир, сомневаться, анализировать. Ты молодой ещё и тебе сложно это представить. Но жизнь ещё предъявит доказательства моих слов. Главное не забудь их.
Такое вряд ли забудешь. Получается Бог специально всё подстроил для взросления своих детей? Сложно это представить человеку, постоянно опекаемому родителями.
– В Библии много разумных, но зашифрованных, текстов. Например, Ной. Его постоянно подкалывают сторонники эволюции спасенными комарами и прочими омерзительными тварями. А почему не предположить, что он прибыл с другой планеты со спасенными животными? Ведь это узко воспринимать ковчег не межпланетным судном. Ну, а растения и все низшие животные уже были здесь. Может даже какие-то человекоподобные племена. Это как открыватели земель привозят с собой кошек или кроликов туда, где их не было. И почему сейчас не видно эволюции, кроме как у вирусов и бактерий? И то у них эволюция горизонтальна, только для выживания. Нет никакой эволюции. Всё создано один раз.
Ну вроде логично, если предположить. Вообще его очень беспокоила тема веры. Вот не люблю эту интимную сторону души обсуждать, кроме как с зеркалом. А он как будто специально вытаскивал из потаенных глубин. Хотя больше о себе рассказывал, но было ощущения какого-то единения с его мыслями. Будто уже переваривал это в сознании, но память не давала информации о повторе.
– Если бы ты встретил Бога, что попросил бы для себя?
Это было очередное неожиданное начало ночной беседы.
– Не знаю. Здоровье, наверное.
Кажется логичное желание пациента психбольницы.
– Здоровье? А зачем? Все равно ведь умирать. Ты можешь контролировать всё, что происходит в твоем организме? Нет. Человеку главное, чтобы не болело и не мешало жить. А что там внутри кишит и бурлит - не важно. Разве нет? Да и с любой болезнью можно договориться: пей таблетки вовремя и не будет проблем. Глупое желание.
– А вы бы что попросили? – Язвительная интонация, но он пропустил мимо.
– Ничего.
– А, понятно. Такой религиозный альтруизм. Ничего не попрошу и получу всё. И даже встречи с Его Сыном не попросили бы?
– Почему я должен хотеть встречи с Иисусом? Я Его не знаю, не видел. Был ли Он вообще. – Старик мечтательно посмотрел в потолок. – Я скучаю по бабушке и деду. Вот их я хотел бы там увидеть, поговорить.
– Ну если так, то с отцом бы поговорил. Практически не общались с ним. Он всё время на работе, потом отдыхал перед телевизором. Ничего про жизнь не рассказал. А ведь, как и вы, уже имел жизненный опыт. Хоть бы деньги научил зарабатывать. Редкие моменты воспитания в подростковом возрасте заключились во фразах «да у тебя таких еще сотни будут» – это когда первая любовь накрыла и упорхнула, и «не позорь меня перед гостями своими кровавыми соплями» – когда второгодники в школе избили. Даже не помню образ отца в последний день, слова, которые он говорил перед смертью. Стерлось или погреблось где-то.
Старик тяжело вздохнул.
– А в церковь вы ходите? – Если бы знал, что сейчас услышу – промолчал бы.
– Давно уже нет. После одного случая отвернулся навсегда. – Опять тяжелый вздох. – Кумовья у меня были. Простая семья из прошлой, атеистической, страны, но с какими-то частичками переданной дедами верой. То есть яйца на Пасху красят и свечки иногда ставят. Не из тех боголюбцев, что презирают всех, кто не соблюдает пост и не крестит еду, но при этом ругаются с детьми, завидуют соседям и ненавидят супругов. Для них достаточно быть при трапезе в церкви, ходит на службу и укорят «мирян» в отсутствии веры. И кажется, им этого вполне достаточно для заполнения душевной пустоты. Или даже мозговой.
Старик замолчал. Подобие слезы проступило в уголке глаза.
– Извини, скатился не туда. – Старик помолчал. – Они даже не крещенные были. Я их хоть малышку заставил покрестить. Стал её крёстным, вмести в церковь ходили. Так вот, она горемычная и заболела. Раком крови, врачи сказали. И так тяжело, что через неделю в реанимации без сознания лежала. Мать её тогда умоляла меня, чтобы я батюшку попросил прийти к ней в палату. Врачи разрешали в таких случаях. Я с раннего утра его дожидался у дверей храма. Рассказал ему про несчастье такое. А он прогнал меня, только сказав, что это наказание родителям за не почитание церкви. Я на коленях стоял, не перед образом, а перед ним, умоляя прийти, хотя бы для успокоения родителей. Но он, великий из судей, послал меня требы писать. Я написал, на все деньги, что у меня были с собой. Ведь я ответственен за девочку и перед Богом, и перед родителями. Умолял его три дня прийти к ней. Но он только говорил, что это наказание её родителям. Я же возражал, что девочка крещенная. И я её крестный, вот перед ним на коленях. Он отвернулся и вышел прочь. Так она и померла. Без покаяния и причащения. А мама повесилась, сразу после похорон. Вот они судьи земные.
Старик плакал. Безысходность бытия накрывала. Ещё и воспоминания всплыли.
– С отцом были в одной области у родственников. – Тоже прорвало. – Его тогда растащило по батюшкам поездить. Поехали к одному, по совету родственников. Церквушка невысокая, деревянная. Радом домишка одноэтажный, в котором батюшка с тремя детками жил. Его жена в роддоме четвертого и пятого рожала. Обстановка простая. Пост тогда был, поэтому на столе плетеная корзинка с бубликами мелкими и леденцами. У батюшки глаза горят, веет от него какой-то духовностью. Верой. Он суетится, на стол накрывает. Отец отвел его в сторону, поздравил деньгами с прибавлением и всё. Уехали. Что-то не то для него было. Хотя староста сказал, что на праздники именно сюда народ стремится. Но отцу другое надо было. Поэтому поехали в другую церковь. Здание церкви высокое, из красного кирпича, было за кованным забором, с джипярой во дворе. Зашли в келью трехэтажную. Сидит огроменный батюшка за дубовым, длинным столом и из глубокого блюда креветки поедает. Отец поймал удивленный взгляд и выставил за дверь. О чём они говорили не знаю. Но долго. Отец вышел довольный и сказал, что креветки бескровные животные и их в пост можно потреблять. Родственник потом объяснил, что этот батюшка сводил деловых людей за проценты на благо храма.
– Тоже мне новость. – Старик хихикнул. – Видывал я таких. Спросил у такого кто построил такой красивый храм. Он ответил, что он. Если уж он забыл про Бога то, что говорить про людей, забывающих кто им помогает и направляет. Хоть бы помнили про тех, кто был рядом. Не говоря уже о Боге.
Однажды чуть не поссорились со стариком на этой теме.
– Ты ходил в церковь?
– Конечно! Зачем спрашиваете?
– На входе видел церковные прислужки книгами, образами, свечами торгуют? Гам стоит, иногда ругань в Храме Господнем. А сами служители? Да они без пожертвования и не благословят иной раз. А какие склоки у них идут внутри, ужас! За квартирку получше, за местечко потеплее. И кляузы друг на друга сыпят.
– Вы как будто сами в церкви служили?
– Нет. Не имел чести.
Старик прожевал какую-то молитву.
– Было время. Тяжко на душе было. Хотел спасение в семинарии искать. Но прежде с батюшками пообщался. О Господи! Ну ничем, кроме знания писания, они не отличаются от мирян. Только ближе к Богу они себя мнят, ибо служат Ему. Ты посмотри на их одеяния дорогие, как у первосвященников пару тысяч лет назад. И надменный взгляд.
– Но вы же не Христос! Зачем так о них?
– Не Христос, ты прав. – Старик хитро прищурился. – А ты знаешь, что Бог уже был здесь? Недавно. В наше время.
– Как это? Когда?
Виски взвыли от напряжения. Как это может быть, чтобы пропустил Его приход?
– Не может быть! Ведь в писании написано, что Он явится всем! И это будет не как тогда, а так, что все на коленях стоять будут.
– Послушай, ты меня. Он был здесь и ушел. Посмотрел на людей, которые всё разложили на молекулы и атомы, и нашли причину всего. Но стал ли от этого человек счастливее? Нет. Всё осталось тоже. Все заслуги присваивают себе, забыв об Его Отце. Всё также ищут славы, денег, счастья.
Не смешная шутка. Старый дурачок.
– Я пошутил. – Старик хихикнул. – А ты представь, что было бы с Иисусом, придя Он сейчас по-настоящему. Мы бы увидели Его первыми. На соседней койке. И Апостолы рядышком, привязанные лицами вниз.
– Не боитесь, что Он накажет за такие мысли? Например, смертью.
– Не боюсь. – Стариковское лицо стало в тот момент серым. – Если я, по Его мнению, большее не гожусь ни на что в этой жизни, то пусть убивает.
С ним можно было поговорить обо всём. Даже самом нескромном.
– Почему люди влюбляются?
– Для того же для чего и животные – продолжение рода.
– И всё? А как же любовь, описанная романистами?
– Ну, это я про любовь с первого взгляда. Та, что на низшем уровне возникает.
– Типа в подсознании?
– Да, типа. А ведь там сплошные инстинкты. Вот когда ты влюбишься головой, а не сердцем, вот тогда это и будет любовь. Настоящая.
– Только для размножения? Не верю в это.
– Я не занимаюсь верой людей. Рассказываю лишь то, что понял. Но ты никому про любовь такое не говори. А то экономика рухнет.
Стебётся старикашка. Хотя может и нет.
Кроме мудрости и ясности ума в суждениях у него был дар предвидения. Он наперед знал многие события в отделении, хотя вязки не давали перемещаться в пространстве, и предупреждал об опасности. Особо удивляла его уникальнейшая способность замирать на весь день. Старик объясняет своё дневное молчание необходимостью подзарядки и маскировкой от врачей, чтобы не перевели в другое отделение. Но после заката и до самого утра он не затыкался.
В последнее время какое-то беспокойство накрывает. Нет, не панические атаки. Что-то другое. Как легкая, тянущаяся тоска на душе, что ли. Непонятные ощущения надвигающихся перемен. Вроде также курю, с чифиром не перебарщиваю, даже меньше пью. А неспокойно. Этот попугайный псыхотерапевт не звонит. После последней встречи позвонил «этой». О чём-то говорили, она не сказала. Только погладила по голове (даже противно не было) и передала, что он сам потом встречу назначит. И тишина. Что-то мутят с завом. Но зачем? Месть от зава? Это понятно. Есть за что. А этот будет мстить за подколы? Мстить психбольному? Ну это уж должно быть очень низко для врача. Хотя, кто же их поймёт. Они ведь тоже люди. Просто люди со своими мозговыми проблемами. Но учились в душах ковыряться. Интересно, а их самих тестируют на профпригодность перед выдачей дипломов?
Снова злоба и тоска
Темень на душе
Я борюсь с собою гад
Ад всегда во мне
Я наказан за себя
Что таким рождён
И на Землю в карантин
В тело помещен
Отбываю срок судьбы
За провинность всю
Что когда-то совершил
Где-то. Не пойму
Память стерли у меня
Кто, за что и где?
Душа плачет в неглиже
БОГ! Прости уже!
10101
– Лёша! – Как-то очень истерично прозвучало. – Напряги их уже, чтобы вымыли коридор. Сегодня же обход при главвраче.
– Чё за тупое название!
– Да она питерская. Поэтому «при главвраче», «на отделении». Саму коробит. – Елизавета Григорьевна поморщилась. – Давай уже трудофилов в коридор.
– Щас. – Лёша вылез из кресла. – Гера!
Как обычно раскатывая воду по полу, Максимка увлекся этой примитивной игрой и незаметно для себя уперся шваброй в остроносые бежевые туфельки.
– Опять ты, Максим. – Зав изо всех сил изображая милосердие, двумя руками отодвинул полотера в сторону. – Активная трудотерапия.
– Я вижу. – Главврач переступила, предложенную давящим лыбу Максимкой для протирки обуви, омерзительную как по запаху, так и по виду, тряпку.
Кроме туфелек с мелкими побрякушками на бесталиевую, невысокую фигуру был накинут несгибающийся накрахмаленный халат. Саму окружала свита в халатах попроще. Главврач бодро процокала шпильками мимо стоящего Геры, улыбающегося зубочисткой между редкими зубами, в холл со входом в несколько палат. Заглянув поочередно во все, главврач провела пальцем по косяку и с чрезмерным неудовольствием показала почерневший палец заву.
– Генеральная уборка через день по плану, – выпалила мелкая и скукоженная старшая медсестра.
– Ну, конечно. – Главврач знала все отмазки наперед.
Неся своё недовольство прямо к надзорке, главврач махнула в сторону бывшего бассейна.
– Я когда приказала разобрать?
– Ждём вашего заместителя по АХЧ, –выпалил зав.
– Хорошо работаете. Всё чего-то ждете.
Около надзорки Елизавета Григорьевна с Лёшой почётно охраняли стол и дверь.
– Ну как Алексей? – спросил зав, стараясь поспеть за главврачихой. – В наблюдательной палате всё в порядке?
– Да. Как всегда.
Лёша открыл дверь и первым вошёл в надзорку. Конечно, по этикету он должен был пропустить дам. Но здесь другие правила.
– По кроваткам сели, – зычно скомандовал санитар.
Не хотелось покидать нагретую спиной стенку возле старика. Нежный хлопок по голове заставил осмотреть процессию, всё ещё не решавшуюся переступить порог ада.
– Ну! Тебе опять объяснять правила? Или сам примешь положение?
Ха, при главвраче ты не посмеешь.
– Алексей, новенькому объяснишь режим и правила поведения в отделении позже.
– Да он не такой и новенький. – Оправдывайся, оправдывайся. – Хорошо. После обхода ещё раз объясню.
Подбежавшая медсестра отвлекла внимание доктора:
– Александр поступил к нам недавно. Но вот в последнее время что-то постоянно молчит. На вопросы не отвечает. И…
– Я в курсе. – Сухо перебила её главврач и подошла.
В курсе чего? Почему она сама обращает внимание на простого больного?
– Молчишь значит, Александр. Ну сегодня придется что-то решать. Да, Олег Геннадьевич?
– Да, обязательно, – почти заикаясь и сильно краснее, выдавил зав, явно не выучивший домашку.
Откуда появляется эта робость у взрослого мужика перед субтильным созданием, не выделяющимся ничем, кроме социального положения? И что они будут решать? Может отпустят наконец-то?
На сим процессия удалилась. Как-то быстро и не феерично всё прошло. Только зав на прощание показал кулак Лёше и помотал головой.
– Чёй-то он? – Лёша растеряно пялился на медсестру.
– Не трогай Шурика, вот что. Он под наблюдением самой, – расшифровала мимическое послание Елизавета Григорьевна.
Лёша тут же занял своё рабочее место в кресле, укрыв ноги одеялом.
– Да насрать мне. Слушай, а чё она как клоун красится? Вроде по технике безопасности надо выглядеть скромнее чтобы не провоцировать пациентов.
– Выучил плакат у техбезопы, – рассмеялась Елизавета Григорьевна. – А сколько колец у неё на пальцах, видел? А серёжки до шеи! Но ей можно. И даже нужно. Может кто из наших дурочков хоть ухо ей оторвет с серёжкой этой.
– Ааааа, – Лёша зевнул. – Ну если для этого, то да.
– А ты чё развалился? – Медсестра подперла бока. – Давай Шурика переодевай. Ему через полчаса на манеж.
Что за манеж? Ведь клоунесса ушла.
– Щас. Максимка-придурок! – Лёша, превозмогая притяжение, вылез из кресла. – Тащи новое белье.
Облачившись в свежий костюм военнопленного (домашнюю одежду, может быть, после выступления дадут) и тапки с неоторванной подошвой, был препровождён во врачебный блок в сопровождении Лёши.
Санитар поставил меня лицом к стене и по привычке, его и уже и моей, подперев коленом, приоткрыл дверь кабинета.
– Заводить?
– Через пару минут. – Бархатистый голос бородатого в почётных годах незнакомца остановил начавшее движение тело. – Сейчас все соберутся и начнём.
Сквозь щель не плотно прикрытой двери увидел молодых людей в белых халатах и разнокалиберных чепчиках. Это что? Будут показывать, как экспонат? Кунсткамера? И кому? Один жует. Другой в носу чешет. Девушка маникюр свой рассматривает. Этим будут показывать? Не согласен на такое. Но при попытке повернуться к выходу, был остановлен резким рывком за воротник рубашки.
– Куда? Без обеда хочешь остаться? Стой смирно, подопытный.
Ниже падать было не куда. Обезьянкой сделали.
– Алексей, зайдите.
Странно, позвали только санитара.
– Идите срочно в отделение. Какой-то кипишь у вас.
Лёша указал на угол преткновения тела, показал кулак и выбежал, чуть не сбив высоченную человеческую «палку» в куртке на белом халате. Посмотрев с недовольством в спину санитару и презрительно оглядев подопытного, «палка» вошла в кабинет.
– Что у вас за бардак? – Не здороваясь и не закрыв дверь, начала «палка». – Почему пациент без надзора? У вас комиссия с профессором и студентами. Какой пример будущим врачам!
– Выйдете вон и не мешайте! – От такого рыка «палка» шарахнулась к стене. – Вы кто такая, чтобы врачам указывать?
«Палка», явно ожидая противоположные эмоции от виновников бардака, спрятала лицо в ладошки, выбежала из кабинета и скрылась в кабинете зава.
– Ты бы повежливее с ней. – Один из врачей, не отрываясь от писанины, посоветовал коллеге. – Всё-таки главная медсестра.
– Да пусть она будет хоть наиглавнейшей. Она – всего лишь медсестра и не имеет права указывать врачам что делать. – Бунтаря растащило. – Вот в армии нет главного прапорщика, который бы ходил и трындел на офицеров. Так почему в медицине есть параллельная вертикаль подчинения медсестер? Это же полностью нарушает подчиняемость заведующему отделения, который не может нормально управлять коллективом.
– Всё равно, зря ты так. Щас заву придется успокаивать её. А она всё равно пожалуется глав. И ты опять без премии будешь.
– Да пофиг. – Бунтарь поутих. – Вот, студенты, вы только что познали внутрибольничное устройство соотношения подчиняемости.
– Хорошо загнули, – засмеялся профессор.
Пройдя мимо тела, в кабинет грозно ввалился зав.
– Я тебе потом всё объясню.
Предупреждение зава не нуждалось в именной направленности. Всем было ясно.
– Давайте начинать. – Профессор взял историю болезни.
Зав осмотрел тело.
– Постойте немного, Александр. Мы вас пригласим.
И прикрыл дверь. Смысла в его движении было мало. Слышимость от этого упала незначительно.
– Молодой человек поступил к нам недавно. – Занудно начал зав. – Активного лечения пока не получает. Пока наблюдаем.
Наблюдаем. Вкатили в первый день и теперь наблюдают. Жопа до сих пор на курорт просится. Вкратце пересказав поступление, перешёл к результатам обследования. Это было интереснее.
– Заключение невролога: «Без неврологической симптоматики». Терапевт: «Здоров».
Невролог там такой же, как и везде. Только понтов немного меньше, чем у псыхотерапетва.
– Жалобы? – Постукивая по известным местам, поинтересовался врач.
– В детстве ночные страхи были. К неврологу ходил…
– Я бы в твоем детстве вообще ссался по ночам. – Невролог полистал историю болезни. – Или даже срался. Свободен.
Терапевт, та вообще давление померяла и в рот заглянула. И всё обследование «специалистами», которое озвучил зав.
– Теперь своими выводами поделится наш клинический психолог. – Зав это произнес особенно торжественно.
Психологиня та вообще странная: неуклюжая, в огромных очках, прыщавая. Хотя весь опыт близкого контакта с женщиной в жизни и ограничивался воспоминаниями первой влюбленности в подростковом возрасте, но это точно не была женщиной хоть чьей-нибудь мечты. Ну очень уж необычная красота, которая отвлекала от ответов на вопросы кучи её тестов «необходимых для уточнения диагноза». Могла бы что-то поумнее сочинить для объяснения этого бреда выставления «галочек». Сначала пытался думать отвечая, а потом понял, что это бессмыслица и начал от фонаря ставить не только «галочки».
– Мои выводы…, – начала психологиня.
– Да, я прочитал ваше заключение. – Чувствовалась предвзятость в голосе профессора. – Вы не могли бы объяснить комиссии почему у пациента, как вы пишите в заключении, повышенный уровень тревожности, аутизации и в тоже время высокие показатели по графе лжи?
– Тест не позволяет выявить причину, а только выявить эти показатели. Но по этим данным можно в дальнейшем работать с клиентом.
– Здесь больница. И эти люди – пациенты, а не клиенты. – Профессор вспылил на ровном, как кажется, месте. – Прошу вас это не забывать.
Повисла пауза.
– Ваше заключение носит исключительно формальный характер. Я считаю, что оно не может быть приобщено к решению комиссии.
Послышался шум падающего стула.
– Я дипломированный специалист. – Голос психолога дрожал. – Я обучаюсь в аспирантуре и готовлю материал для кандидатской. И вы не имеете права не доверять системе тестов, через которые прошли тысячи человек. А значит они более чем верны в своих результатах.
Дверь распахнулась, и очередная обиженка покинула кабинет. Пришлось самостоятельно прикрыть дверь. Но оставив щелочку.
Неловкую паузу заполнил шепот врачей, сидящих около двери.
– А прав профессор. Навязали этих специалистов по душам с заочный образованием.
Врач-бунтарь тут же отозвался шепотом:
– Придумали профессию в противовес психиатрии из этих недоделанных. Почему больше у ни одной медицинской специальности нет таких аналогов?
– Прикольно было бы посмотреть на аналоги проктолога или гинеколога.
– Ага, которых учат в пед.институте и не рассказывают ни про анатомию, ни про физиологию.
– А сейчас, – слабое пародирование покинувшей, но не сломленной психологини, – я доложу вам результаты монописуального теста Какашко-Менструальновича на шести миллионах страниц, и вы моментально поймете откуда у этого пациента, мужчины неопределенного возраста, запоры на фоне его переживаний по поводу травмы ануса и отсутствия месячных.
Смешок заставил выйти из ступора присутствующих.
– Давайте наконец посмотрим нашего пациента, – предложил профессор, откладывая историю болезни.
– Александр, зайдите пожалуйста.
Зав даже не удосужился выйти в коридор. Ну и ладно, не графья. Но с места не сдвинусь.
– Александр! – вновь позвал зав.
Нет его! Весь вышел. Пришлось заву поднять тяжесть своей задницы и за рукав завести тело в кабинет.
– Присаживайтесь. – Профессор указал на стул посередине комнаты.
Нет уж, постою. Зав с усилием надавил на плечи и усадил на стул. Решил сидеть прямо и смотреть только в окно. Ни одна мышца на лице не шевелилась. В голове крутилась песня про несдающийся врагам корабль. Отец её очень любил напевать.
– У пациента можно наблюдать кататонию. Помните, я вчера вам рассказывал?
Профессор сделал паузу и попытался найти утвердительный ответ в бездонных глазах студентов, явно мечтающих о сне. Он взял руку и попытался поднять её. Не удалось.
– Вот и пассивный негативизм. Сопротивляется. Что характерно для эндогенного процесса. Но...
Профессор обошел манеж, они действительно сидели по кругу, и встал напротив, просверлив в голове дыру взглядом. Как же они это любят! В области лба стало нестерпимо. Но выдержал.
– Но эта симптоматика появилась после внезапной, трагической смерти отца. – Чеканит слова будто наслаждается ими. – А значит тут присутствует психотравмирующая ситуация. Хотя можно предположить, что именно она стала толчком для проявления более серьезной патологии.
Предательская слеза прокатилась по щеке. Пальцы впились в бёдра. Всё тело начинало трясти.
– Вот видите, уважаемые будущие, не дай бог, конечно, психиатры. У кататоника невозможно вызвать таких эмоций.
Крыса! Подопытная крыса. Надавил воспоминаниями об отце. Гад!!! А ведь даже не заплатят за выступление.
– Я думаю, пациента можно отпустить, – надменно сжалился профессор. – Он очень многое показал.
Зав подорвался быстрее молнии и схватил за локоть.
– Александр, подождите в коридоре. Сейчас за вами Алексей придёт. – Зав повернулся к студентам. – Вот вы. Побудьте пожалуйста с ним в коридоре, чтобы Александру не было скучно.
Слюной его забрызгать что ли? Да ладно, а то ссаться начнет. И так стоит озирается по сторонам, от страха начал ногти грызть. Вот оно влияние кинематографа на неокрепшие умы. Хотя, может не надо было вставать на колени и упираться лбом в стену коридора и расставлять руки? Ну очень уж хотелось приорать над ним. Да и так лучше слышно этих дискусантов.
– Я считаю, что надо убрать эти негативные симптомы, а потом уже посмотреть, что там останется. И уже лечить причину.
– А если это проявление невроза? – Зав хрипел.
– Значит будем лечить невроз.
– Не повредит ли ему такой радикальный подход в лечении?
– А если это шизофрения? – Профессор повысил тон. – И мы упускаем время, в процессе которого развивается негативная симптоматика, которая может привести к его инвалидизации. Ведь основные симптомы появились не сразу после смерти отца, а в течении нескольких месяцев. Что говорит в пользу шизофрении, а не невроза.
– Не знаю, не знаю. Возможно. – Зав по ходу сдался.
– Тогда так и решим. Только надо всё правильно оформить. – Скрип стула. – Вот, уважаемые студенты, так и происходят обсуждения сложных пациентов.
Вот так? Они гении что ли? За столько времени решить чужую судьбу.
– Хватит выделываться. Молодняк только пугаешь.
Лёша подхватил тело и поволок в отделение. Странно, но в надзорку не попал.
– И куда его? – Лёша кинул тело на скамейку. – Надзорка забита.
– Не знаю. – Елизавета Григорьевна рассматривала палатный список. – Зав сказал в палату. Вот только к кому?
Ээээ! Какая палата? Обратно, к старику! Почему язык не шевелится?
– Давай к Гере. Хоть развлечения будут.
– Ага. Потом сам будешь главврачихе объяснять про потерю девственности его жопки и рта. – Елизавета Григорьевна морщилась. – Пусть в крайней палате полежит. Пока надзорка не освободится.
– В домашку одевать? – Лёша вновь подхватил тело.
– А смысл?
Санитар усадил тело, державшее постельное, на кровать. Здесь точно не привязывают. И психи поспокойнее.
– Опять чашка в палате?
– Лёш, какая чашка? Тебе привиделось.
– А это что? – Лёша указал на тумбочку.
– Это – кружка.
– Вася, кончай брехать. Быстро убрал в тумбочку до следующего шмона.
Вася недовольно вздохнул и убрал чашку-кружку с варевом в тумбочку.
– Придурка этого не трогайте.
Спасибо за «крышу». А если тронут, что им будет? Психам.
– Кому бы он всрался, – выразил общее мнение Вася.
Но тем не менее подошёл.
– Чё, ты псих?
Странный вопрос. Пожал плечами.
– Псих, значит.
К Васе подскочил мелкий и невзрачный.
– А как не псих, если здесь? А ты знаешь, как мне диагноз влепили за то, что я написал письмо генсеку про мастера-вора? – Невзрачный запрыгнул на кровать и плюхнулся в позу лотоса. – Гласность у них тогда началась. Но не для всех. Посадили перед тремя психиатрами и те перекрестными вопросами довели меня, что я бросился на них. Ну нельзя так над человеком издеваться! Вот так, простыми вопросами, но с такой издёвкой, что никто бы не выдержал.
– Да, времена не те. Сейчас проще убить человека, чем в дурку отправить. – Вася вернулся к кровати и достал кружку. – В восьмидесятых нарков с помощью простыней перевоспитывали.
– Это как? Чёт я такое не видел. – Невзрачный перелез по кроватям к Васе.
– Да замотают в мокрые простыни несколько особо наглых и положат рядком около окошка. Простыни на солнышке высыхают, стягивают буйную натуру и перевоспитывают. А кто особо нетерпеливый был, тому камфору в четыре точки на спине. Жуткая боль. Я еле перенёс. А вот у одного судороги начались прямо в простыне. Зрелище на века.
Вася самодовольно отхлебнул благородного чифира.
– Да, раньше нарки отдельно от «синяков» лежали. В западло было. А сейчас и нормального нарка не найти. Все подряд бухают. – Голос из угла комнаты с сожалением выдохнул.
– Зато в девяностые экстрасенсов разрешили. Вот где веселуха началась. – Невзрачный вышел в центр комнаты и сел на шпагат. – Привезли как-то абсолютного психа. Бегал, орал, кому-то доказывал. На силу привязали. А ночью визг поднял. Его другой придурок подушкой душил. Еле оттащили. Оказывается, он узнал в этом психе экстрасенса, из-за которого и загремел в дурдом. Что-то ему казаться началось после сеансов. Пришлось его в другое отделение перевести. Всё мечтал придушить экстрасекса.
Вася ржал, давясь чайком.
– Не придумал? Точно не?
– Вася, вон новенький падлой будет, если я гоню.
Вася ещё громче заржал, поглядывая в сторону новоприбывшего. Реакцию проверяет? Пришлось закрыть глаза. В голове шумел рой мыслей, но поймать хоть одну из них было невозможно. Эти тучи жужжащих неожиданно разрезал ослепляющий свет. Попытался сконцентрировать все душевные силы на переносице и неожиданно появился стальной взгляд отца. Протянутые руки по ощущениям отделились от тела и замерли вдоль туловища. Ни пошевелиться, ни крикнуть. Глаз, холодный и жёсткий, полностью подчинил сознание и тело. Узнать бы почему и зачем всё это. Но рой куда-то делся, взгляд пропал. Стало пустынно в голове и холодно во всем теле. Может так приходит смерть?
Смачный плевок в лицо заставил открыть глаз.
– Ой, извини. Извини!
Толстый, мало похожий на стандартного психа, подскочил и вытер рукавом заплеванное лицо.
– Я случайно. Во рту сухо.
Он сел на кровать, вновь вскочил и быстро закружил по палате, тяжело дыша и стараясь собрать слюну.
– Когда же лечить начнут? Хоть бы воды дали.
Странный тип. Мечтает о лечении. Он не ошибся больницей? В проеме появился круглый силуэт медсестры-семафор. Значит опять без ужина.
– Садитесь на кровать, давление померяю.
Странный рухнул на панцирную сетку и продавил её до пола. Веса в нём было центнера полтора. По качанию головы медсестры было понятно состояние пациента.
– Давление у вас высоковатое. Да и пульс шарашит.
– Медсестричка, помоги пожалуйста. Сам ведь лёг сюда от пьянки лечиться. Доктор сказал - с утра лечить начнёт. Я ему заплатил, чтобы бросить. А тебе заплачу ещё больше, чтобы отпустила. Не доживу я до утра с таким лечением. Отпусти ты меня.
– Пойдёмте со мной в процедурку. Сделаю укольчик от давления, таблеточку дам чтобы поспать. Всё будет хорошо. Только в другой палате поспите. Пойдёмте.
Сидевший на кровати Вася покачал головой:
– Что док творит. Взял алкаша откапать за бабки и свалил домой. А медсестре сейчас париться с ним всю ночь.
– Да не в первый раз. – Отозвался невзрачный. – Раз в месяц такие типы нарисовываются. И все думают, что им здесь помогут. А вот фигушки.
– Повезло, что за деньги. Так бы народной медициной вылечили.
– Это как?
– Просто привязали бы и всё. Через пару дней полегчало бы.
Дурдом. Во всех проявлениях. Как же тоскливо без старика. Он своей болтовнёй хоть голову забивал, мысли выстраивал. А сейчас даже трёп местных не помогает.
– Шурик, ау!
Удар по кровати заставил тело подпрыгнуть над сеткой.
– Ну что, Шурик. Ты теперь окончательно один из нас. – Гера толкнул ноги к стене и развалился рядом. – А значит ты должен проставится своим корешам. Ну и должок отдать. Когда я с пацанами колбаски от твоей мамки поем? Чё молчишь?
Страх, жуткий страх беспомощности. Никто не спасёт. Даже старик.
– Тащите при****ыша ко мне. – Гера ткнул в пах. – Там ему объясню.
Четыре руки подхватили зажмурившееся тело и потащили.
– Та-а-ам, та-ам. – Невзрачный махал руками перед семафорящими глазами, стараясь подавить невовремя проявившееся заикание. – Там новенького опускать собрались.
– Да твою!
Глобусообразная медсестра выскочила из процедурки, где остался стоять со спущенными штанами не доспасенный алкаш.
– Да ложку к херу привяжи, если не встаёт на это говно.
Тело уже было поставлено в позу наказания и жёстко зафиксировано, но карающий орган отказывался работать. А если погрузиться в подсознание, то можно ничего не почувствовать? Самое время попробовать.
– А ну, стоп!
Громкий крик медсестры остановил экзекуцию и прервал погружение в царство мрака.
– Гера, ты меня знаешь. – Моргание медсестры устрашающе нарастало. – И знаешь, где мой муж работает. Быстро его в надзорку.
– Да он оборзел окончательно, – начал Гера скулящим голосом.
– Тебе сказали не трогать его. Или ты ваще беспредельщик? – Несмотря на ситуацию, голос у неё не дрожал. – Зав сегодня дежурит. Ты в курсе? И он ещё не приходил на обход.
– Ой, ля! – Гера выронил ложку. – Быстро тащите его в палату.
– В надзорку! – крикнула медсестра.
Голая жопа была помещена на кровать, лицо укрыли штанами. Снизу монотонно возмущался выселенец. Спасен, кажется.
– Олег Геннадьевич, всё нормально у нас. Да, тишина. И вам спокойного дежурства.
Медсестра положила трубку телефона.
– Спасибо. – Голос Геры был преисполнен пусть и наигранной, но благодарностью.
– Забудь о нём. Зав постоянно отчитывается перед главврачихой за него.
– Хорошо, хорошо, Любушка. Больше ни пальцем его. На твоей смене.
Гера прошаркал мимо закрытой двери надзорки. Сердце выскакивало, в ушах пульсировало. Это не конец. Он придёт за мной. Придёт! Почему старик молчит? Хоть бы слово. Пустовато без него. И страшно.
– Кто разрешил без моего указания пациента в наблюдательную палату помещать? Это нарушение закона!
Вот и утро. Опять этот зав в бешенстве. Ну чё так орать-то. Даже в жёлтом доме красного цвета нет возможности поспать.
– Ночная передела, что его спасли надзоркой. – Елизавета Григорьевна растерянно теребила руками журнал. – Вёл он себя не очень с нашими старожилами. Они решили его проучить.
– Да понял я. – Зав взял журнал и пролистал его. – Всё записано как надо. Это хорошо.
Конечно хорошо. Только зав не знает про второй журнал, в котором всё записано как было.
– Елизавета Григорьевна, передайте по смене чтобы завтра его не кормили. И сегодня, пожалуй, без ужина пусть будет.
– Я завтра тоже в день. Сама прослежу.
– Ну и хорошо.
Зав пощупал шею, подвигал руку, открыл рот и заглянул вовнутрь. Юный следопыт.
– Вы зря, Александр, таблетки не пьете.
Откуда он знает? Гера сдал? Так они ему самому нужны.
– Во-первых, они должны были уже помочь вам избавиться от побочных эффектов аминазина.
Так вот почему шея постоянно напряженная и слюни текут.
– Во-вторых, вас тупо сдали. Скорее всего те, кто берёт у вас эти таблетки.
Ну это уже на понт берёт. Типа «мне тут сказали».
– Но это уже не важно. Есть решение врачебной комиссии о применении более радикального метода лечения. Ваша мама, или кем вы её считаете, уже дала согласие на проведение этой процедуры. Так что завтра и начнём. А пока отдыхайте.
Зав якобы по-дружески похлопал по руке.
– Елизавета Григорьевна, из палаты не выпускать, в туалет с индивидуальным сопровождением. Круглосуточное наблюдение.
– Понятно, Олег Геннадьевич.
Значит согласие пациента им не нужно. Есть решение комиссии и согласие якобы родственницы. И всё. Можно делать с человеком что захочется. Надеюсь, это не лоботомия? Уверен, что он, заведующий, знает, что лекарства не доходят до организма. Даже попытки нет что-то изменить. Конечно же он профессору не признается в своём недолечении. По бумагам всё ровно. Как и медсестры, которые прячут ампулы с аминазином, когда он неожиданно поступает в отделение, в своих шкафчиках, для более тяжелых пациентов. Чтобы ночью отдежурить спокойно. По собственной жопе знаю, что практически все уколы, назначенные или типа назначенные врачом делаются или не всегда на усмотрение медсестры. Она главная в отделении, как только врач вышел. Так чего завтра ожидать? К чему готовиться? К смерти? Вряд ли они убьют тело. За труп отвечать придётся. А вот душу, личность уничтожить могут. Старик, ты что молчишь?
– Александр, давай укольчик тебе поставлю. Чтобы поспать.
Елизавета Григорьевна бесцеремонно отодвинула штаны и пронзила кожу иглой. Никаких ощущений. Холодное сознание постепенно провалилось во вселенскую пустоту. Наверное, это и было дао.
10110
Психотерапевт всё не звонит. И это прекрасно! Можно хоть на время остаться со своими мыслями и чувствами. Столько энергии съедает подготовка к беседе с ним, что потом приходишь на излечение души, а душа уже выдохлась. И сидишь пустым, как дурачок. Он чувствует твою слабость и начинает заполнять мозг своими паранаучными идеями. А на сопротивление сил не осталось. Потому что дома обрисуешь беседу, выстроишь тактику вплоть до мимики, проработаешь все возможные его подколки и счастливый наслаждаешься победой. А боя ещё не было. Так с пацанами в детстве было. Пришли на три часа раньше на футбол, размяться типа. Ну и к началу матча устали. И конечно же проиграли. Вот так и с ним. Постоянный страх проигрыша, какое-то напряжение. Вроде никчёмный человек по жизни. А в душе сидит. Так не только с ним. И с отцом было, когда чувствовал, что сегодня будет разговор. И с другими людьми. Вот если неожиданная беседа, то всё норм. Потом только отходняк, самоанализ, ругань что не так сказал. Но это уже потом, а не заранее. Со стариком такого не было. Легко общались на любые темы. Настолько накрыли эти разговоры с ним, что и забыл об отце окончательно. Спрятал его там, в чулане души.
– Вся проблема учёных и всяких уфологов в том, что они хотят найти инопланетян как амебу - с помощью приборов. Микроскоп наоборот, например. Это так не работает. Они так не позволят найти себя. И будут дальше маскироваться под людей.
– Я думал вы мудрый человек. Наверное, даже учёный. А вы тоже в эту фигню верите.
– А учёный — это не человек по-твоему? Знаешь, что в библии написано: по делам узнаете их. Не может, не заложено в человеке столько жадности, тщеславия, стремления к геноциду, ненависти к соплеменникам. Да, возможен процент убогих, повторяющих поступки «тех». Но они же их и сдают нам. Поэтому и вылазят разоблачения о тайных миллиардерах, которые денег ложью и грабежом набрали, а деть их некуда. Не дают их потратить. Насильниках. Убийцах ради удовольствия. А вот о «тех» нам ничего не известно. Потому что вся информация у них под контролем.
– Вы прямо как автор тетрадок, над которыми ржали в отделении, говорите.
– А ты не согласен, что такое явление как «экономика» выдумано?
– Нет.
– Задумайся. Человеку нужны еда и зрелища. От этих двух низменных потребностей и развивается всё остальное. Только боле изощреннее, замысловатее. И всё больше навязывается разнообразие однообразия. Но при этом глупый лозунг толкают везде: «потребность определяет предложение». Неужели у людей была потребность в тупых книгах, бессмысленных песнях, постоянно усложняемых бытовых приборах и модернизирующихся машинах? На телеге сотни лет ездили и все довольны были. Ты видел сколько видов молока в магазине? Зачем? И так во всём. Лишь бы отвлечь от жизни и заставить постоянно выбирать. И потом чувствовать неполноценность, что не то выбрал. Наверное. А все эти придуманные термины, что большинство не только не выговаривает, а не понимает. Потому что их невозможно понять. В них нет смысла, кроме как «купи дешевле – продай дороже». И вся теория экономики. Кстати, создание неологизмов – это один из признаков шизофрении.
Он очень распылился на этой теме.
– А эти ржущие и есть яркие представители низших аборигенов не способных к познанию. Поэтому так свободно и можно издавать книги с истинами под грифом фантастики. Местные всё равно не поймут. Ведь среди «тех» есть и желающие добра. Все, кто обладает широкими знаниями, которым вроде неоткуда взяться в цивилизации обезьян, должны были наводить на мысль о приходе таких людей из вне, как в фантастической повести братьев. Они пытались внести достижения своей цивилизации в наш мир, чтобы человекообразные приматы развивались. Но всё бессмысленно. Это как вопрос: изменится ли человек, если общественные сортиры будут чисты? Нет. Никогда.
– Хотите сказать, что фантастика на самом деле не фантастика?
– Доходит? – Старик радостно ухмыльнулся. – Вся эта написанная фантастика и есть путешествие во времени. Писатели написали книгу в прошлом, именно в той точке, когда они написали и осталось их произведение, которое о будущем. То есть они смогли узреть события известные им наперёд. И в подтверждение что их машина времени работает говорит то, что часть написанного сбылось в твоём нынешнем настоящем. Ты же, находясь в настоящем, читая книгу путешествуешь в прошлое, когда была написана эта книга, и в будущее, о котором была написана эта книга, наблюдая постепенно наступающее это будущее в своём настоящем. Но как они бы смогли написать о будущем, которое постепенно сбывается, если бы не были посвящены в тайны передовых технологий?
– В принципе, наверное, вы правы. – Тогда он сильно грузанул. – А им почему разрешили написать? Да ещё и издали.
– Тут несколько целей. Первая: проверить поверят ли приматы в эти идеи и определить уровень их готовности к встрече с истиной происходящего. Вторая – выявить тех, кто поверил, осознал и пытается распространить истину среди приматов. Ну и спрятать их от незрелой публики. Хотя бы в дурдом. Институт провокаторов работает ещё с времен царской охранки. И будет работать всегда. Ведь лающая собака не так опасна, как молча идущая на тебя. И подобных людей сложно выявить. Но они могут спалиться, поверив, что у них есть единомышленники. Для этого можно создать искусственную оппозицию с привлечением знаменитостей и авторитетов, наполнить будоражимыми мозги песнями и лозунгами. А можно просто издавать книги и снимать фильмы про инопланетян. Дорого? Оно того стоит, чтобы удержать власть. Третья – если что-то всплывет, то можно списать на то, что человек перечитал фантастики. И этот бред оттуда. И опять в дурдом. Лучшая маскировка правды — это вынесение её в толпу. Там она изменит форму, постепенно смысл извратят, и она потеряется навсегда.
– Так вы всё-таки верите в инопланетян?
– Я не верю, что обезьяна могла полететь в космос. По крайней мере без помощи из вне.
– А технологии?
– Они подстраивали этот мир под себя. Поэтому и впускали технологии в толпу. Дозировано. Им так комфортно. Они теперь могут в открытую пользоваться ими.
Помню на этом моменте голова начала сильно болеть. Но его уже было не остановить.
– А знаешь почему раскрыли все бункеры, а секретные объекты разрушены? Потому что они улетели. И забрали с собой ядерное оружие. Его нет на планете. Только понты у правителей остались. А тогда после войны не испытания были, а демонстрация силы прилетевших. И чтобы окончательно убедить местных ¬- взорвали пару городов островного государства.
– Я путаюсь. То вы говорите, что инопланетян здесь нет. То они есть.
– Они были. Они попытались. Но улетели. Жаль не научили как изжить дурдома и тюрьмы.
– Они?
– Да. Герои этих фантастических романов. Поэтому вновь храмы, культ золота и всё, что было до их прилёта. Даже актеры постепенно улетают. Тебе повезло – увидишь упадок всего на этой планете. Наша цивилизация приматов ещё долго будет собирать осколки технологий на обочине их дорог и пользоваться ими. Но развитию это не способствует. И это мало кто понимает. Я таких не встречал.
– Так вы уверены, что мы не одни во вселенной?
– А ты действительно считаешь, что всё мироздание сотворено ради семимиллиардной кучки бестолочей, верящих во что угодно кроме здравого смысла? Если так, то тогда ты один из них.
Не знаю, как относится к его словам. Вроде бред, но почему-то задумываешься. Или приплел сюда фантастов (он даже не знал сколько книг фантастических «проглотил» подростком) чтобы понятнее было и надо теперь сбросить эту шелуху явного бреда и увидеть истину?
Мерзкая, непонятная погода. Настроение унылого енота, напивающегося чая и скуривающего всё подряд. «Эта» стала подкладывать сигареты с фильтром. Так и разорится вскорости. И заварник поставила в комнату.
Что ж так тянет душу наизнанку, так бы и выблевал её. Как тогда. Предчувствие какого-то кошмара навалилось. Знал бы на перёд что будет, может и сбежал. Почему старик, со своим даром предвидения, молчал в ту ночь? Так нужна была его помощь. Может специально, чтобы прошёл через это один. Или ему нечего было сказать в тот момент по этой ситуации? Наверное, не было у него такого опыта.
Очень не хватает старика.
Моросит вновь за окном
В стекла бьётся дождь
И ворона под «грибком»
Перья прячет в ночь
Не кричи своё кар-кар
Душу мне не клюй
Ты из тех тупых примет
Чрез плечо наплюй
Пачку снова докурю
Чай покрепче мне
Что же пусто так в душе
Прям не по себе
Если б кто-то предложил
С ним со скал и в даль
Я бы сразу преступил
Всех инстинктов грань
И взлетел бы прямо ввысь
Тело - вниз, толпе
Пусть завидуют теперь
Что я налегке
Я хочу с собой лишь взять
Чувства посветлей
Все обиды и нытьё
Подарю толпе
10111
Нереальная реальность, после укола, началась с летящего кусочками потолка в мозг, качкой стен перед глазами и постепенного погружения в неизбежность. Вернее, это неизбежность поглощала тело. Стало холодно и вяло в пальцах ног. Приятное расслабление видимо было в другом шприце, а здесь досталась тягучее обволакивание усталостью и потерей чувствительности всех клеток. Глаза, из-за опустившихся штор, расслабились. Челюсть неравномерно отвисла. Слюна непринужденно скатывалась наружу. И вместо сна сознание унеслось в пустыню. Странно поднимать горсть песка и не ощущать его. Ветер струйку кристалликов из руки растаскивал в разные стороны. Было очень ярко, но солнца или другого источника желтоватого света не видно. Надо подняться на бархан. Если это сон, то можно высоко подпрыгнуть. И раз! И … скатился вниз. Ветер в полете изменил траекторию и тело слетело далеко вниз. К подножью горы. Так это не пустыня? Вдоль горы протоптанная в песке и не сдуваемая ветерком, тропинка. Значит здесь ходят. И видимо часто. Из-за выступа горы появился бородатый мужчина в вычурной, наспех намотанной набедренной повязке. Он нёс на плече огромный, идеально выструганный и тонко обработанный крест. Именно нёс, а не тащил. Если бы позволяли размеры креста он бы с лёгкостью понёс его в подмышке. Посмотрев в сторону, он приветствовал поклоном и лучезарной улыбкой. От него веяло уверенностью и какой-то добротой, что ли. Улыбнувшись ещё раз, он скрылся за противоположным выступом. Из-за угла появилась женщина в длинной рубахе и с тремя разно размерными крестами. Кресты постоянно выскальзывали из её рук, маленький был особенно юрким и постоянно выпадал. Она пыталась собрать их хоть в какое-то удобное положение, но не получалось. А еще надо было идти след в след. По другому ноги не ставились в песок. На небольшом расстоянии от женщины, сзади, беззаботно и без крестов шли мужчина и мальчик лет десяти. Они весело смеялись, подкидывали песок в спину женщины, играли. Женщина же только изможденно улыбалась и вновь и вновь собирала кресты в охапку. Только они скрылись, как появился молодой человек. Несмотря на небольшой размер креста, он его еле тащил: то у себя за спиной, то перекатывая перед собой, то пытался толкать. Крест был в ужасном состоянии: глубокие царапины по всему дереву, некоторые углы были отломлены или стёсаны. Он как будто был изъеден язвами. Молодой человек остановился напротив и попросил жестом прикурить. Ответил разведенными руками. Он скорчил гримасу сожаления, сморкнулся невидимыми соплями, сплюнул и потащил свой крест. Необычное видение. Надо посмотреть, что там за выступом куда они все уходят.
Но идти по их следам не получалось. Видимо это тропинка для тех, кто с крестами. Пришлось вскарабкаться на пригорок и проползти. За выступом открылось огромное песчаное поле, по которому шли, кто с какой скоростью и с разной походкой, миллионы людей нагруженные крестами. Хотя может быть их было и тысячи, но горизонта не было видно, как и свободного пространства. Всё-таки пустыня. Они шли в направлении огроменных врат, перед которыми стояли сколоченные помещения, похожие на колхозные склады, и, проходя мимо них, сдавали приемщикам свой крест в обмен на чётки. Носильщики крестов самостоятельно, или под воздействием какой-то силы, распределялись на ничем не разделенные между собой потоки. Никто не толкался, ни пытался пролезть. Все смиренно становились в свою очередность. Весельчак с большим крестом встал в «виповскую» очередь, с левого края. Впереди него был только один. Весельчак, идя по своей выделенной дорожке, постоянно оглядывался, приглашая жестом к себе. Были даже те, кто пытался сделать шаг в его сторону, но начинали вязнуть в песке, и чтобы вылезти из зыбучей пропасти приходилось опираться на крест, который, на удивление, не проваливался. Проситель покурить тоже было к нему ломанулся, но стал тонуть. Его вытащили такие же с поцарапанными крестами и поставили на место. Он поклонился им в знак благодарности, злобно сплюнул и … заплакал.
С правого края была очередь для тех, у кого не было крестов. Она заинтересовала больше всего. Но её было плохо видно и пришлось скатиться с горы и приблизиться к тем, кто пристраивался в этом направлении, чтобы рассмотреть и постараться понять кто эти избранные, шагающие с пустыми руками. Может туда надо идти? Но разглядев нескольких приблизившихся и становившихся в эту очередь, тут же взбежал обратно на пригорок. Это были самоубийцы! Порезанные вены, обрывки веревки на шеи, раздробленные черепа. Если остальные выглядели практически одинаково и об их судьбе можно было догадаться по крестам, то этим оставили их предсмертный вид. Да, они все шли на сдачу крестов. А у самоубийц их не было. Они потеряли свои кресты. Или стали не достойны его. Им сдавать нечего было, и они сами скрывались в складе. Выходили они уже с другой стороны, таща на себе новые, тяжелые кресты. Двигались, не поднимая голов в обратную сторону, к горе. Волочили ноги и изредка оглядываясь на врата.
Рука самовольно кинулась искать крестик, подаренный бабушкой на шеи. Его не было. Не было! Нееееееееееееееееееееееееееееееет!!!!!!!!
– Ты чё в стену стучишь, полоумный? – Семафорша испуганно вскрикнула. – Спи тихо, всех дураков перебудишь.
– Давай я его привяжу.
– Костик, не трогай его. Сейчас заткнется и уснёт.
Сон. Просто сон. Как приятно снова дышать. И даже не обмочился. Не думал, что обрадуюсь этому местонахождению. Но это лучше, чем там. Там вроде ничего не угрожало, но чувствовалось какое-то напряжение. Как перед экзаменом. Самым главным в жизни. Или в смерти. Не знаю, как это описать. Старик никак не среагировал. И сейчас молчит. Может его тоже усыпили уколом? Не могу сейчас о нём думать. Хотя он очень бы помог. Крестик! А, блин. Крестик то в приемнике забрали. У «этой», наверное, сейчас. Только бы не выбросила. Иначе мне всё заново, как тем безкрестникам.
Сбежать бы отсюда. Неспроста такой сон привиделся. Что-то будет сегодня.
– Александр, подъём! – Елизавета Григорьевна стояла с полотенцем и зубной щеткой. – Вставай, иди умывайся и зубы почисть.
– Типа они ему ещё понадобятся.
– Не умничай Лёша. Помнишь, что нам высказали в прошлый раз за вонючий рот?
– Да помню. – Лёша для разрядки обстановки пнул бритоголового. – Пошли, Шурка, марафет наведешь.
Никогда не любил индивидуальное повышенное внимание. За этим всегда шло что-то нехорошее. Если хвалили в школе, то на следующий день обязательно ставили «двойку». Вот и сейчас. Ах, да! Сегодня же на какую-то экзекуцию поведут. Ну если зубы заставили чистить, то точно опять крысой придётся быть. Не иначе как к академику на приём.
– Лиз, куда его? – Лёша за шкирку вытащил тело из сортира.
– Пока в надзорку. Команды ещё не было.
Самое противное – это ожидание. А самое непереносимое – ожидание неизвестно чего.
– Старик, ау!
Молчит старче, маскируется. А вот и зав мимо прошлёпал. Даже не посмотрел в надзорку. Странно, но волнения нет. Так, лёгкая дрожь. Может с голода. Хоть бы чай дали.
– Пошли, Шурик.
Лёша ногами обул сидящее тело в тапки и под руку потащил в соседнее отделение. Что-то на приём академика не похоже. А вот и знакомая комната. Заведующий, медсестра местная, пара призывников с неопределяемым по лицу интеллектом. И аппарат. Так вот на что подписала меня «эта»! На решение комиссии о выпотрешивание души. Вот и час расплаты пробил. Надо к стенке прислониться иначе обморок. Голова отъезжает. Тошнит. Опять дыхание сбилось и сердце выход ищет. Или это душа пытается сваливает из тела? Что теперь сделать? Они не отпустят даже если очень хорошо притвориться «нормальным». Отвлеклись на настройку, тихонько к выходу.
– Стоять! Алексей, лови!
Чертов зав. Спиной что ли чувствует? Ну в этот раз точно знаю за что бьюсь. Нет, душа останется в теле! Не позволю. Не дамся! Надо в окно попробовать. Понаставили здесь всего. А к чёрту эти подносы и капельницы. Ага, обманул! Думали к двери ломанусь. Вот и окно. Блин, решетки. Ну хотя бы это сделаю. Напоследок. Перед… ЭХ! Ну теперь всё. Прощайте!
– При мне ставьте, Елизавета Григорьевна. – Зав тяжело дышал. – В три точки. Немедленно!
Медсестра нерешительно посмотрела на довязывающего узлы вязок Лёшу.
– Он опять провалится на неделю.
– Да мне насрать! – Кулаки зава уже синели от сдерживаемой злобы. – Пусть хоть сдохнет! Скотина, единственный аппарат в области сломал. Колите через штаны!
Елизавета Григорьевна послушно проткнула ткань. Сдавленный рык оповестил о точном попадании иглы. И так три раза.
– Расхерачить аппарат ЭСТэ. Это каким же придурком надо быть!
Лёша зачем-то открыл рот.
– Вот именно, придурком. А ты куда смотрел? А, Алексей, санитар сопровождения?
Лёше пришлось отвести глаза от буйного взгляда зава.
– Ладно, поставьте ему кордиамина в другую булку.
Зав больно схватил за волосы и приподнял непокоренную голову.
– А то точно сдохнет. – Он вышел. – И за давлением следите.
Это пожелание уже прозвучало издалека.
– Лёша, завари чифира.
Елизавета Григорьевна уже натягивала манжету тонометра. Синего, как у бабушки.
– С хера?
– На туя. – Медсестра выпустила воздух из аппарата. – Чтобы не сдох, окаянный. Возьми мой чай, весь что есть, и завари.
– Это всё от слабости у зава. Нельзя больных бить, вот он себя так и ведёт по-скотски. – Костя умничал стоя в проеме. – Дали бы мне его, и я его бы сразу…
– А если он тебя? Ты же дрыщ.
Костя обиженно посмотрел на Лёшу.
– Меня в своё время ещё более худые прикладывали. И сразу мозги восстанавливались. Не в весе дело.
– Ладно, Костя, кончай гнать. – Елизавета Григорьевна неожиданно сматерилась. – Тащи лучше «утку» и садись рядом с этим задохликом.
– Сигаретку? – спопрашайничал Костя.
– Держи пачку. – Лёша кинул ему начатую. –Только чтобы не отходил. Не хватало трупака на смене.
На этот раз сознание быстро уснуло. Быстрее мозга. Вот сейчас бы тот сон досмотреть. Он сейчас очень в тему. А, нет. Только надвигающаяся пропасть.
Опять шум вытащил из того мира. Беспокойные приматы. Методичные удары в окно явно пытались привлечь внимание обитателей надзорки. Из-под окна послышалась русско-кавказская речь.
– Эй, психи! Позови вача! – Прозвучал знакомый акцент продавца с базара.
Шустрый паренёк в одной рубахе, просунув член в решетку окна надзорки, не замедлил с ответом:
– Сам ты псих! Иди сюда я тебя вертолетом пущу.
– Да не ори, ты! – успокоил его Лёша подзатыльником. – Лиза, смотри! Ару привели.
– Да ладно. – Елизавета Григорьевна заглянула в надзорку. – Он же удрал. Во Славка матерился! Обещал убить на смерть.
Оказывается, Ара, впервые поступивший в это зазаборное царство Аида, оригинально развёл неопытного санитара Вячеслава. Будучи больше не в силах выносить издевательства от сокамерников, он пообещал Славке два ящика самых экзотических фруктов, которыми торговали его братья на рынке, если он отведет его к родственникам. Ну Славка и повелся. Кушать всегда хочется. Ара сразу включил режим горного козла, как только очутился в знакомых местах рынка, и тут же потерялся среди контейнеров. Говорят, Славка был злее черта. Это на себе ощутили большинство обитателей надзорки. Ему ещё зав вставил и словами, и лишением премии. И вот такая удача.
– Ви чево отпускаете болного на свободу? – вопрошал самый большой из толпы бородатых. – Я жаловатися буду!
Лёша пытался сгладить:
– Не моя смена была. Веди его к двери. Щас открою.
Через минуту Ара был привязан к голой сетке кровати лицом вниз. Без одежды.
– Вот Ара. На ночь придет Славка и ты ему расскажешь про необходимость потребления витаминов в это время года.
Лёша проверил натяжение фиксаторов свободы, отвесил шлепок по голой заднице концом вязки и довольный вышел из надзорки.
– А кто это у нас жопкой к верху загорает? – Гера довольно потёр руки. – Дай-ка я ему дымоходик прочищу.
– Нет Гера. – Лёша рукой уперся в косяк, перегородив путь насильнику. – Его жопа принадлежит Славке. С ним договаривайся. А пока что пусть девственником полежит.
К кровати подошла медсестра с лотком.
– Живой?
И тут накатили воспоминания вчерашнего дня и почему болят ягодица, бедро и икра. И жутко трещит голова. Лежа лицом вниз, чувствовалось ласковое прикосновение вязок по всему телу. Очень понимал Ару.
Как всегда, без лишенных всякого смысла церемоний, Елизавета Григорьевна отогнула край штанов и... Снова колючая боль из кончика иглы. Бедная моя попа.
– В бедро ставить будем? Или тихо будешь лежать?
В ответ она получила мычание.
– Всё молчишь. Ладно живи. На тебе сэкономлю, хоть что-то в запасе будет. – Она подергала вязки. – Лёш, развяжи его. Пусть отдохнёт немного. Пока зав не пришёл.
Санитар долго возился с узлами самим же им накрученными вчера.
– И чего зав взъелся из-за старого аппарата? Там все контакты уже давно отваливаются. – Лёша устал возиться и присел на спину привязанного. – Новый же есть. Чё не пользоваться? Или для себя бережёт?
– Точно, для себя. – Елизавета Григорьевна рассмеялась. – Ты не всё знаешь про аппарат. Его жена одного бизнесмена из-за границы припёрла, после того как зав вытащил её муженька из депрессии старым аппаратом. А муженёк и бухал, и вешался, и на работу забил. Она его таскала по всем врачам. Никакие лекарства не брали. Даже к бабкам ездили и в монастырь ходили. Всё мимо. Только останется один и в петлю. Привезла скорая его к нам после очередной попытки. Ну наш и взялся за него. Три процедуры и он как новенький. Даже пить бросил.
Лёша наконец-то справился с узлами и кинул вязки Косте.
– Сматывай. – Подзатыльник сообщил, что можно повернуться на спину. – Вот это благодарность от пациентов. Да, Шурик?
– А пользоваться им, по крайней мере официально, нельзя. Он не зарегистрирован у нас и сертификатов на него нет. Вот и стоит у зава подставкой для историй.
– Прикол! Аппарат есть, но его нет.
Лёша напоследок пнул пытавшееся пошевелиться тело и вышел. Пустой мозг пытался бороться с туманом, кидая сухие мысли о дальнейшей судьбе.
– Это тебе, молодой человек, ещё фортуна улыбнулась.
Знакомый скрипучий голос! Но почему днём?
– По кочану. – Старик тихонько рассмеялся. – Извини, не сдержался. Было у тебя такое: услышишь фразу и очень она понравится, а потом только и ждёшь момента куда её пристроить?
– Конечно было.
– Вот.
Старик! Старикашка! Вернулся всё-таки.
– А куда бы я делся? Вот только за тебя обидно. Всю жопу теперь исколют.
– Жопа поболит и перестанет. – Какая-та бравада накрыла, даже под уколом. – Главное - я сломал эту машину дьявола. Теперь все души при телах останутся.
– Не в машине дело. Не в ней. – Старик приподнял голову. – Ты смотришь на жизнь с уровня познаний кота.
– Это как?
Опять мои мозги искушает? Сейчас грузанёт.
– А очень просто. Ты видел, что творится с котом, когда на него наводят включенный пылесос?
– Видел. Игрался в детстве так.
Сейчас почему-то было совсем не весело от воспоминаний ужаса в глазах кота.
– Что делал кот, когда ты подносил к нему трубу?
– Лупасил её лапами. Аж когти отлетали.
– Правильно. Вот так же и ты на месте кота оказался. Ты сломал аппарат, но не избавился от того, кто держал эту трубу и направлял на тебя. Так реагирует практически любой. Редко встретишь человека, который видит дальше кота.
– Вы предлагаете убить врача?
– Зачем? – Старик устало опустил голову. – Это бессмысленно. Их много. Это, во-первых. Во-вторых, я пытался тебе объяснить, что надо смотреть выше трубы пылесоса. Искать источник любой проблемы.
А кто же тогда источник? Кто первопричина?
– Не догадываешься?
– Нет.
– Ну позже дойдёт. – Старик прикрыл глаза. – Ты главное пойми и запомни: надо задавать вопросы. Научись этому. И когда у тебя не останется ответов, значит ты дошёл до первопричины. Ну или ещё мозги не полностью развиты, чтобы идти дальше.
Опять загадки. Кот, пылесос, причина. Уже всё урчит между ушей.
– Задавать вопросы, как санитар? Его любимый вопрос «и чё?».
– Это универсальный вопрос чтобы достать собеседника. Не опускайся до его уровня.
Язык старика «пробежался» изнутри по щекам.
– Вот тебе ещё один пример. Почему управленцев становится всё больше, а толку с этого всё меньше?
– Наверное образование хуже стало. Ваше поколение на каждом шагу прославляет школу и институты своего времени.
– Образование осталось таким же. Всё это ерунда. Преподы же из той школы вышли. Получается, что они тупые, а не новое поколение. А ответ на мой вопрос прост: у повзрослевших начальничков любого уровня есть дети, внуки. Надо всех пристроить. И все хотят быть царьками. Как король из книжки: король есть, а подданных нет. Скоро так и будет. А те, кто идут работать в эти структуры с улицы и думают, что куда-то поднимутся, так зря. Не судьба им. А ведь у всех них высшее образование. Бесполезное вне системы. Но ВЫСШЕЕ! – Старик сказал это с гордостью и поднятым пальцем. – И куча курсов в рамках специально созданных институтов управления. Как сто-двести лет назад жили без этих знаний? Что-то создавали, кого-то побеждали. Эти знания бесполезны. Они нужны только для отпрысков и тех балбесов, которые думают влезть в систему без блата. Но на всех желающих официальных учреждений не хватает. Приходиться создавать новые. Бесполезные, дублирующие. Но если кончится фантазия, а может всё-таки включится благоразумие, так вместо госучреждений будут негосударственные организации. Или фонды, например. С хорошей фантазией можно много чего придумать. Они будут выигрывать конкурсы, гранты. И всё будет у них хорошо. Одна проблема - критическая масса. Чем меньше людей действительно работающих, тем больше недовольных. И среди отпрысков управленцев намного больше опасных смутьянов, желающих достижений и почета, но не способных получить их. Их учили управлять, а не работать. И большинство из них это понимает. Вот тебе и причина революций.
Старик замолчал. Что-то он как-то много и всё подряд. Да ещё как будто торопится.
– Но можно воспользоваться этой системой. Как только ты поймешь её устройство, так сразу и сможешь управлять ею.
– У вас есть опыт?
– Конечно. По молодости попал в дурдом из-за пьянки. Чертей видел, голоса шептали в голове. Месяца четыре отходил. Потом прошло. Но диагноз влепили. Шизофрения. Вот с кем ты общаешься.
– А вы верите в реальность тех «голосов»?
– Конечно же нет. В мире Ньютона и Эйнштейна не может быть такой магии. На другой планете может быть.
– Но вам же шизу поставили. Наверное, не просто так.
– Да пусть ставят что хотят. Их научили это так объяснять. Они и не парятся. Подходил я значит под этот диагноз.
– И как вы жили с таким диагнозом?
– Замечательно! Переехал в другую область и всё – нормальный человек. Никто не спрашивал справки с родного города. Как с чистого листа. Даже права через пару лет получил. А всё, потому что царькам плевать на всё. Сидят на своих тронах и знаться не хотят с себе подобными. Иначе бы давно общую картотеку ввели.
А старик совсем не прост. На своём примере свою же теорию и доказал. Но закрутил похлеще любого философа.
– Ты извини, что болтаю сегодня так много. Какое-то ощущение усталости с утра. Смотрел как ты спишь и завидовал твоему спокойствию.
– Ну спокойствие это искусственное было. Укольчатое.
– Да нет. По лицу читалось, что ты доволен своим поступком. И я действительно горжусь тобой. – Старик искренне улыбнулся. – Когда-то один мудрый старик сказал фразу, которую я старался помнить всю жизнь: «Никому ты не нужен больше, чем сам себе. Ни родителям, ни детям, ни жене. Никому. Поэтому надо любить себя, уважать, беречь. И если ты будешь всё это исполнять и научишься себя любить, то сможешь любить и окружающих. А если к себе как говну относишься, то и на других тебе насрать». Запомни это навсегда, Александр.
Впервые назвал по имени. С чего это?
– А сейчас мне надо отдохнуть. Не шуми только. Хорошо?
Старик подмигнул и опустил голову на подушку. Его лицо стало как-то меняться. Оно постепенно становилось сухим, заостренным. Дыхание стало очень редким, практически не слышным.
– Старик. – Сначала шепот, вдруг заснул. – Стари-ик. Старик!
– Ты чё орешь?
Как всегда недовольный Лёша нарисовался в проеме двери.
– Старик. Ему плохо. – Голос начинал дрожать. – Врача!
– Охренеть. – Елизавета Григорьевна растерянно смотрела на Лёшу. – Заговорил!
Они слышат? Только старик раньше мог.
– Лёша, быстро его в соседнее отделение и не отходи от него. Я за кислородной подушкой. Быстро!
Лёша с лёгкостью приподнял тело и потащил в указанном направлении.
– Ты куда его? – Гера, как всегда, оказался рядом.
– Вовремя ты. Давай со мной. И бойцов своих прихвати.
Вчетвером им стало легче тащить орущего и брыкающего, требующего врача. В соседнем отделении приложили на кровать.
– Так, вы трое. Сидите с ним и не шагу от него пока врач не придёт. Ясно? И не прессовать его!
– Да понятно, Лёша. Иди, Лиза без тебя не справится.
Лёша выбежал. Пара тел поместились на ногах и спине. Даже тяжести их не чувствовал. Что со стариком? Почему?
– Отпустите. Я не буду орать.
– Полежи Шурик. Продышись. – Гера погладил потной рукой лоб. – Всё нормально будет с этим дедом. Сейчас к нему придёт док и всё разрулит.
Ага, конечно. Этот разрулит. Слёзы катятся по-детски: градом и не видно ничего. Было страшно думать, что старик может умереть. Но ведь всегда думаешь о самом плохом, крайнем. На всякий случай. Чтобы потом всё оказалось не так плохо. И это ожидание плохого только усиливает радость от последующего хорошего. Господи! Помоги ему! Ты же помогаешь даже такому никчёмному, рыдающему существу. А старик в миллион раз достойнее твоей помощи. Помоги ему, Господи!
11000
Наконец-то позвонил психический терапевт и пригласил, так и сказал, на приём. Странно, но скучать по нему уже начал. А ведь могли и не встретиться никогда. Только благодаря заву это свершилось.
– Что со стариком?
– Всё, как и с другими людьми. – Зав вновь стоял около шкафа с чайником. – Ничего нового. Продолжает лечение в другом отделении.
– Вам сложно ответить?
– Я ответил. – Зав еле сдерживался.
По сёрбанью кофе было понятно, что врёт. И печеньки сегодня не хомячит.
– Что-то не складываются у нас взаимоотношения, Александр.
– Не было желания складывать отношения в этих застенках.
Или он расскажет про старика, или…
– А ведь я говорил на комиссии, что это скорее всего невроз. – Задумчиво и не понятно о чём он. – Значит так, Александр. Дальнейшее лечение будет проходить по такой схеме: сейчас понаблюдаем пару дней, а затем переведем вас на домашнее лечение. Будете приходить ко мне раз в неделю. Ваша… Кем вы её считаете? Пусть будет сожительница. Несёт ответственность за вас. Ну и будете ещё посещать нашего психотерапевта в обязательном порядке. За непосещение – придется сменить режим опять на стационарный. Вам понятно?
Свобода? Через два дня? Да на любых условиях! А про старика и другими путями можно узнать.
– Да, понятно.
– Вот и замечательно.
Почему-то перевели в соседнее отделение и поселили в палату напротив той, пыточной, комнаты. Наверное, чтобы помнил, что сотворил. Да и в радость было. Правда сидя не в «родном» отделении, не у кого было спросить про моего собеседника. Местные медсестры отмазывались неведением. Сокамерников не пускали на эту территорию. Зав за это время даже не появлялся на этой половине своей вотчины. Через два дня, как и было обещано, «эта» вывела под руку из больницы. От свежего воздуха кружилась голова, солнце наполняло глаза яркостью. Хотелось дышать. Душа пела от сброшенных оков. И… В общем накрыла атака.
Всё. Хватит воспоминаний. Пора идти.
– Добрый день, Александр! Сколько лет, сколько зим.
Это надо же быть настолько банальным, чтобы такое произносить. Хоть бы что-то своё придумал.
– Добрый день. Куда на этот раз присаживаться?
– Конечно же в кресло. – Он вновь убрал макулатуру. – Прошу вас.
Вроде ничего не изменилось в кабинете, но всё вокруг напрягало. И этот как-то суетится. Явно что-то задумал. Вон и история болезни на столе валяется. Не зря сегодня зава вспоминал. Ну посмотрим.
– Как дела спрашивать не буду. Ваша попечительница всё подробно рассказывала. И по вам видно, что скоро вы совсем поправитесь.
С чего это? Лоб плохо помыл что ли? Буковки проступили?
– Но вот есть у нас с вами один очень непростой и непроработанный момент. Самый тяжелый и важный.
Любитель прилагательных.
– Вы про старика?
– Нет, конечно. – Он задымил трубкой, что было сигналом к началу глубокомысленным изъяснениям. – Старик — это проекция вашего подсознания. Об этом, может быть, позже поговорим. На другой территории. А я хочу, чтобы мы с вами проработали причину вашего поступления в больницу. И для этого нам надо вернуться далеко назад.
Опа! То есть он будет указывать, что главное, а что нет. Не, нормально?
– Вы помните день гибели вашего отца?
Опять туда же. И видно по моргалам – не отстанет. Ну ладно, держись.
– Конечно помню. – Он аж наклонился вперёд. – Солнце светило.
Ах, какое разочарование в глазках!
– И всё?
– И всё. Уже говорил, что воспоминания только с момента похорон сохранились.
Он несколько раз затянулся, пытавшись взглядом проникнуть в складские помещения памяти собеседника.
– Может вы расскажете, что тогда было? Вон у вас и история на столе.
– Да, в истории всё написано. И почему похороны были через две недели после его гибели. И кто виноват в его смерти. Всё написано.
– Кто виноват?
– А вы вспомните! – Он бросил свою любимую трубку на стол и вскочил. – Вдруг я специально наговорю вам что и кто был причиной его гибели, а на самом деле всё было не так. И будут у вас в памяти мои слова. Не боитесь внушения?
– Вы бредите, доктор?
Не культурно, конечно. Но надо было остановить это извержение. И нет желания говорить об этом.
– Да нет любезный. Это вы бредите. Столько встреч и ни слова с вашей стороны об отце. Вы даже со своим лечащим врачом не разговаривали об этом. Может вам плевать на него? Может все ваши поступки в течении года – спектакль?
– Хватит! Не обязан это выслушивать!
Встать и идти. И похер. Пусть обратно в дурку кладут.
– Хорошо. Остановитесь.
Он подошёл и руками усадил в кресло.
– Давайте с вами разговаривать в другом тоне. – Он подал салфетку. – Вытрите глаза.
Да, слезы лились.
– Вы всё время спрашивали про старика. Вы о нём хотите поговорить.
– Да.
Слёзы резко закончились. А вот дыхалка стала нагнетать.
– Хорошо. Давайте о нём поговорим. Но потом вернёмся к разговору об отце. Согласны?
– Конечно согласен. – Даже голос не дрожит.
Он сел обратно в кресло и закинул ногу на ногу.
– Что вы хотите знать о нём?
– Где он? Как поживает? Могу ли я его увидеть?
Выпалил все три вопроса, как перед Гудвином.
– Он мёртв.
Челюсть отвисла, угол глаза вновь стал мокрым.
– Я ответил на ваш вопрос. – Опять сверлит взглядом, даже сквозь пелену видно. – Теперь можем вернуться к вашему отцу?
Дрожь, пелена, звуки растянуты. Сердце в ушах, дыхание не чувствую. Сознание пытается погрязнуть в пару от соединения горячей новости с холодной надеждой.
– Он не мог умереть.
– Он разве бог?
Очень стандартно и примитивно.
– Не знаю. Может быть. – Что-то надо выдавить. – Чем докажете его смерть?
– Детский сад. – Опять трубка задымилась. – Как ты достал меня уже.
Слова ударили в ухо и рассеяли пелену.
– Почему на «ты»?
– Да потому что ты опять прячешь свою память и свои мысли за иллюзиями необоснованной надежды. – Опять трубка улетела на стол. – Ты не хочешь признать смерть ни своего отца, ни этого грёбанного, полоумного старика.
Он подскочил к креслу и схватился за подлокотники. Вблизи его лицо превратилось в харю монстра.
– Да, мёртв твой старик! Мёртв!
Лучше закрыть глаза. Ничего, кроме слёз, не могу противопоставить.
– Ты же сам видел, что его накрыли простыней с головой. И тебя оттащили от него. Ты же в тот момент начал опять говорить с людьми. Кричал, чтобы отпустили к учителю. К какому, в жопу, учителю? Чему он тебя научил? Срать под себя и кашей плеваться?
– Не правда, всё не правда. Вы лжёте!
– Я лгу? – Он скинул халат и натянул куртку. – Так дальше невозможно тебе жить. Мы сегодня же решим этот вопрос. Немедленно! Встать!
Такой напор сложно было предвидеть. Тело на ватных ногах было выдворено из кабинета и толчками доставлено на воздух.
– Чё остановился? Вперёд, в приемник.
Оформлять опять в отделение? Удалось вырвать рукав.
– Не бойся. По крайней мере приемника. Топай.
У входа в приемное отделение курил один из «бордовых». Татуировка цифр на пальцах со знаком вопроса отлично характеризовало его прошлое.
– Ключ на месте?
– Ну пока повода не было.
– Принеси пожалуйста. – Нервный психотерапевт кивнул в сторону обладателя ватных ног. – Боюсь сбежит.
Нашёл беглеца. Хотелось, конечно. Но ноги предатели.
– Держи док. – «Бордовый» подал ключ. – С тобой пойти?
– Не. Справлюсь. – Он повернулся. – Пошли избавляться от иллюзий.
Опять тащит за рукав. Куда? Красный кирпич зданий режет глаза. Сквозь решетку на последнем этаже торчит чья-та нога, с которой капает желтоватая жидкость. Свора собак нервно обнюхала подошедших и отбежала от покошенного, одноэтажного строения. Огромный замок открывался долго, скрипя и игнорируя дергающиеся движения обладателя ключа.
– Заходи!
Он наконец-то справился с замком и затолкал тело в темный коридор.
– Голову пригни.
Поздновато. Гул в голове дополнил неприятные запахи из темноты. Шлёпание по стене предшествовало появлению грязного света.
– Иди сюда. В эту дверь.
Скрипящая железная дверь отворила вход в низкую комнатку. Проводник пропихнул тело вперёд и приставил к стенке. В комнате было ужасно холодно. Пар изо рта замерзал на лету.
– Готов?
– К чему?
– К этому.
Он стянул покрывало со стола.
– И зачем мне смотреть на этот труп?
Хорошо, что темновато. Может не заметит тряску рук. Не часто присутствуешь в такой компании. Конечно, труп отличался от того, что видел на похоронах бабушки. Её очень красиво приготовили к проводам. Отца вообще в закрытом гробу несли. А этот был каким-то бесхозным, не нужным человечеству. Челюсть подвязана грязным бинтом, глаза придавлены гайками. Голые ступни вывернуты в разные стороны. Руки. Руки лежали вдоль тела. Даже на грудь не сложили.
– Не узнаешь? Неужели так изменился после последней вашей встречи?
– Я его никогда не видел.
Всё ясно. Решил довести до психоза и вернуть в отделение.
– А ты присмотрись.
Он сильнее открыл дверь и труп полностью проявился в полумраке. Обыкновенный жирный старикашка с редкими волосами и широким пробором, с последней в его жизни неаккуратной бородкой, старческими пятнами на лице и грязными ногтями.
– Не знаю его.
– Это твой старик, который тебе жить не даёт.
– Не похож. Даже близко.
Ухмыляется, дурилка. Не прокатил его сценарий вызывания сумасшествия.
– Я так и думал. – Разочарованности в голосе не было.
Он что-то достал из кармана и попытался поймать на это свет. Фото! Фото старика! Только сложенное.
– Откуда оно у вас?
– От вашей мамы. Этот похож на твоего старика?
– Да, это он. Именно он говорил со мной, а не этот дохлый бегемот. – Тело не слушалось, мысли разлетались. – Но не понимаю – как это может быть?
Он разогнул фото. Рядом со стариком стояла бабушка и …
– Зачем вы это делаете? Хотите в дурдом закрыть? Так могли бы сдать просто санитару и не придумывать этот спектакль.
– Послушай ты, любитель ночных бесед. – Он схватил за шкирку и подтащил к трупу. – Вот твой собеседник. Смотри! Он мёртв. И он никак не мог с тобой говорить. На вскрытии у него мозгов почти не было. Понимаешь?
Сумасшествие? Магия? Это не мог быть он. Но и муж бабушки не мог быть на соседней койке.
– Я говорил тебе и про треснувшее сознание, и про подсознание. Помнишь? Не помнишь. – Злорадно лыбится, мразь. – Прикалываться у тебя лучше получалось тогда. Ещё раз, для юмористов. Для того, чтобы ты не свихнулся окончательно после смерти отца твоё примитивное сознание спряталось в подвале и оттуда спасало тебя беседами с якобы с твоим дедом. Так понятнее? А твой дед никогда не был в этом дурдоме. Ты это способен понять или нет?
Он неистовствовал.
– И хватит уже просить свою мать, чтобы она каждый день носила чай и пряники в отделение. Их старику не доносят. – Зачем он задирает руку мертвеца? – Он умер! Вот он!
Весь его монолог глаза пытались найти хоть какое-то сходство с тем стариком.
– Всё ещё не веришь, что это он? А пижама? Её тоже не узнаёшь?
Пижама? Она его.
– Мало ли пижам похожих.
Не хочется верить, что это всё бред. Всё! Все споры и его нравоучения. Неужели это всё уже было в подсознании и просто вылезло после стресса? Не верю! Чем же это доказать?
– А почему он здесь до сих пор? Столько времени.
– Документов нет у него. Поэтому и не берут в городской морг. И похоронить не могут. Администрация пытается сделать хотя бы справку задним числом.
Бред! Это всё бред! И это бред врачей. Всех вокруг.
– Хватит нести пургу! – Не могу больше. – Вы гоните! Весь этот бред. Допустим, что старик и похож на деда. Но этот мертвец точно не он. Ясно?
Вот как подавить желание убить его? КАК?
– Не смей со мной так разговаривать, сопляк! – Зря он схватил за руку. – Пошли в кабинет.
Удар в переносицу, перехват руки, удар ногой в пах. А он так и держится за рукав, опускаясь на колени и зажав яйца.
– Не смей трогать меня!
Всё, стоп! Быстрее отсюда. А то убью. Чёртовы слёзы. Дороги не видно. Сейчас взорвусь от боли. Нет. Опять в дурдом не пойду. Быстро домой!
11001
Сволочи, все сволочи. Ненавижу! Это чёртово бессилие. И всем насрать. ВСЕМ! Не хочу жить! Нет смысла. Знал, что наступит этот момент. Знаю, что делать. В ванную! Закрыться и сделать это. Тихо и быстро. Как мужик.
Тёплая водичка, бритва. Отец умер, матери нет. Старик оказался фальшивкой. И даже девушка – просто долбанутая. Ненавижу слёзы. Зачем жить? Кто-то знает? Нет! Вот и не за чем. Раньше резал кожу аккуратненько. Чтобы успокоиться. Особенно когда отец орал из-за оценок. Или, когда бухой с матерью ругался. А сейчас будет всё по-взрослому. О как потекла, темненькая.
– Сынок ты дома? Вещи раскиданы.
Блин, дверь не закрыл. Надо дотянуться до ручки пока сознание не потерял. Да что ж так скользко! Ай, голова. Точно шишка будет. Не будет, кровь со лба на нос капает. Фу, мозги кружатся. Аж тошнит. Надо прилечь в ванную. Что-то вместо привычного тумана картинки плывут перед глазами. Как воспоминания какие-то. Сейчас блевану.
День вообще не удался. Красивая одногруппница нагрубила, реферат не приняли, в автобусе ногу оттоптали. Надо отдохнуть от этого дня.
– Ты чё так поздно?
Тебе ещё что нужно? Но лучше промолчать. Он сегодня опять не в настроении. Тихонько в свою комнату и свет не включать.
– Вот говнюк! Даже не реагирует на меня. Слышь ты, балбес длинный! Я кажется вопрос задал.
– Ну не кричи так. Наверное, случилось что-то. Пусть один побудет.
– Да пошёл он.
Ну всё. Кажется, пронесло на сегодня. Обойдётся без ругани. А то потом опять атака накроет. Хотя вот это шуршание не к добру. И стонущая дверь, вылетающая с петель.
– Я тебя по-человечески спросил: «Что так поздно?». Сложно ответить?
– Просил же без стука не входить!
– Пошёл ты в жопу! – Бычьи глаза смотрели в упор. – Это моя квартира. Насмотрелся американских киношек. Комната у него отдельная. Без стука нельзя. Дрочишь опять? Я в твоем возрасте уже полинститута перетрахал, а ты всё целкой ходишь.
Отец плюхается в кресло.
– Не твоё дело.
Надо бежать в ванную. Там хоть замок есть.
– Чего? Нет, мать, ты слышала? Совсем охамел. Ещё и прячется.
– Что ты к нему пристал? Хвастаешься своими траханиями. Хоть бы раз по-отцовски поговорил.
– Заткнись уже, женщина! О чём с ним разговаривать? Он мужиком не хочет становится. Может он педик? Эй, сыночка. Ты педик? Или по-модному: ты гей? Ты признайся, всем сразу легче станет. Сейчас это модно. В Европу полетишь – за своего примут.
Попал. Видно, день один из тех. Как же черно на душе становится от его слов. А выкричать темноту нельзя. И ударить никого нельзя. Чернь всё сильнее накрывает. Поэтому лишний шрам ничего не испортит. Нет, сегодня не бёдра. Бритва старая. А вот есть мамкины ножницы. Может от этого станет легче. Кровищи правда почему-то много. Потом смою, не спалят.
– Эй, придурок. Мать хочет, чтобы я с тобой поговорил. Открой дверь. Слышишь?
Пошёл в жопу.
– Открывай, когда отец требует!
– Отстань от него.
– Это ты виновата со своим бабским воспитанием: «Не трогай его, он ещё маленький». А маленький уже совсем оборзел.
В жопу. Все в жопу!
– Заперся, гадёныш. Открывай! – Дверь держит удар. – Хер знает, что про него людям говорить. Не пьёт, не трахается, не разговаривает. Еще и дрочит.
– Иди сюда, помоги лучше.
– Да пошла ты на хер, дура криворукая. – Ещё удар в дверь. – Открой!
Двери в ванную всё-таки надо понадежнее делать. Не выдержала.
– Что, свинтус! Думаешь можешь спрятаться от меня.
А чё замолчал? Уставился? Крови что ли испугался?
– Ты чё творишь? – Он схватился за своё горло. – Это же …! А ну отдай ножницы.
Зачем кидаться на окровавленного человека?
– Отвали ты уже.
– Сдохнуть хочешь? Я тебя сейчас сам утоплю, чмошник.
Хорошо его толкнул, прямо башкой об тумбочку. Живой, но за голову держится. Мама, ну ты то куда лезешь? Без трусов же.
– Всё уберу, мама. Не волнуйся.
Взгляд у неё не хороший. Как у зверя.
– Э, мама! Не надо!
Не услышала. Крышка бочка разлетается о череп. Глаза на мгновение закрылись. Всего лишь мгновение. Матери нет в ванной. Везде кровь. Даже на потолке!
– Мама, ты где?
Блин, к кому первому бежать? Посмотрю, где мать. Этот точно никуда не денется.
– Алло. Я убила своего мужа. Приезжайте.
– Как убила? Что ты говоришь! Может просто ударила?
– Сынок, не мешай. Да, пишите адрес.
Хорошо, что есть стены, по которым можно сползти.
– Ты куда?
– Посиди здесь, сынок. Как позвонят в дверь – открой пожалуйста.
Что она задумала? Хоть на четвереньках, но надо доползти. Ватные конечности мешают. Бедная мамочка! Она сидит рядом с отцом и обтирает его лицо. Зачем? Не проще помочь подняться ему и умыть? Блин, звонок. Теперь надо к двери ползти.
Всё-таки не блеванул. Хоть тошнота ушла. Только громкая пульсация в голове: «Так вот как всё было!» Психотерапевт сказал, что похороны были только через две недели. Это, наверное, из-за неё. А весь этот … с моей семьей… случилось из-за меня. Я один виноват во всём! Я!!!!!!! Только Я!!!!! Но ещё можно всё исправить. Сберечь то немногое, что осталось от этого мира. Или хотя бы наказать действительно виновного.
– Прошу тебя, не надо. Не надо, сынок. – Как она прокралась в ванную? – Отдай лезвие мне. Ненавидь, называй как хочешь меня. Я уйду из квартиры. Живи один. Отдам все деньги и не вернусь сюда. Никогда больше не позвоню в скорую. Не буду беспокоить тебя. Ты только живи. Пожалуйста!
Она стояла на коленях и протягивала руки к лезвию.
– Прости меня за такого отца. За то, что я сделала с ним и с тобой. А хочешь не прощай. Но живи!
Её глаза были наполнены болью, слезами и УЖАСОМ! Ужасом, который поглощает мать при виде самоубийства её ребёнка. Такого никогда не увидишь в жизни. И не забудешь.
Она без сопротивления вытащила лезвие из руки и откинула в сторону. Слезы заполонили глаза. Плачь! Так будет легче. Всем.
ЭПИЛОГ
– Ну что, док?
Наверное, было бесцеремонно взять его трубку и постукиванием выбить из неё противно тлеющую ваниль на стол. Но это просто ребячество по сравнению с тем, куда мне хотелось её засунуть психотерапевту.
– Это никто не издаст. – Он нервно швырнул листки мне на колени и вырвал трубку.
– Уже в печати. Десять тысяч экземпляров. Первый тираж. Как полуфэнтези прокатит. Да ещё и от очевидца. – Длинный, поэтический шарф мягко лёг на воротник. – Приедете на встречу с автором?
Его щека дергалась, губы беззвучно шевелились. Если его сейчас инсульт накроет, точно от гонорара откажусь.
– И название какое вычурное придумали «Записки "сумасшедшего"». Новый Гоголь прям. Всё равно в это никто не поверит. – Психотерапевт брезгливо осмотрел трубку, повертел в руках и бросил её в мусорную корзину. – Странно, вы нигде не пишете местоимения по отношению к себе.
– Так ведь понятно, что в таком месте не может быть личных местоимений. Но, видимо, не всем.
Как же ему тяжело сдерживать злость.
– Так значит вы не делали себе укол, назначенный лечащим врачом? – Что ж тебя так трясёт. – Этим нарушили лечебный режим и…
– А еще сходил к другому врачу. Это преступление?
– Вы официально числитесь в нашей больнице и не посоветовавшись ни с зав. отделением, ни со мной пьете лекарства этого… врача.
– Да, всё так. И чувствую себя намного лучше. Видимо обследование, которое провел мне тот доктор, помогло ему назначить правильное лечение. В отличии от вас и зава.
Всё. Пора валить. А у этого аж лицо перекручивает.
– Прощайте, терапевт непонятых душ.
– Стоять! Вы еще числитесь в больнице. – Гнилая ухмылка.
– Выпишут. За нарушение режима.
Он даже не шелохнулся под тяжестью взгляда.
– Заберу своё?
Те самые тетрадки. Почти все. Даже пылинки нет.
– Совет, напоследок: чаще проветривайте рот. Фрейд от последствий курения умер.
Один шаг и Я за порогом этого безумия. Но сильное чувство обиды остановило меня:
– И кстати. У эпилептика не может быть шизофрении. Передайте заву, что не зря тогда его аппарат ЭСТэшный разбил. Спас себя. И может ещё кого-то. Так что. Не удачи вам всем, док.
Аэропорт. Взлёты. Гул.
– Может со мной?
– Нет. – Она погладила тёплой рукой щёку. – Ты должен сам.
– Хорошо. Я позвоню как прилечу, мама.
Уходят люди, дни, недели
И тихо станет на земле
Но лишь душа в бренном теле
Мотает срок назло судьбе
Её закрыли за провинность
За что? Сейчас не в этом суть
В вериги праха облачили
Ярмо на шею: «Печаль. Грусть»
Плетется тело, неся душу
Не к звёздам, в гроб дорога ей
И сдав одежку арестанта
Душа стряхнется от мощей
И отлетит мгновенно в даль
Вернётся к тем, кого любила
И вспомнит всех - её кто ждал
Лишь только б снова не чудила
Иначе снова кандала…
Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.
Красный кирпич полный текст 18 плюс
© Copyright: Андрей Петрушин, 2026
Свидетельство о публикации №226061900971
Свидетельство о публикации №226061900971
Рецензии