Дыши

Я сижу в пабе с бокалом стаута — одиннадцать процентов обещают путешествие в дремлющие уголки психики, — и напиток делает своё дело: он размыкает тиски, что давили, — переплавляет их, превращая сжатие в пар, в головокружение, в зыбкое чувство, что мир можно потрогать ладонями, как мокрый асфальт после ливня. На улице — Росгвардия, ни с того ни с сего, как будто кто-то вызвал их в мою голову, — молодые люди обнимаются под тёплым июньским дождём, смеются и танцуют, позируя для съемок на смартфон. Я стою с бокалом у входа и думаю: вот оно, волшебство, которое нужно кому-то рассказать. Нужно — но не ему. Не Кто-Не-Известен, не тому, чьё имя я вплела в свои нейронные сети, как матрос в узлы, не зная, зачем, и не помня, что развязывать будет больнее, чем вязать.

У меня есть для него имя — Кто-Не-Известен. Но на самом деле это просто ходячий экран, старый смартфон с треснувшим стеклом, который я ношу в кармане пальто, чтобы, заскучав, смотреть в его пустой свет. Я писала ему: “Ты нереальный. Мне хочется произносить твоё имя”, — и эти слова падали в пропасть, не оставляя эха. Он отвечал: “Ну произноси”, — и в этом “ну” — дверь, которая никогда не открывается, но всегда приоткрыта. Я начинаю заново, меняя тактику, как пловец меняет стиль, не приближаясь к берегу. Потому что главное — не его ответ, главное — сам звук мяча, бьющего о стену: “тук-тук”, я здесь, я жива, я ещё бросаю.

Моя отец был буддистом? Нет, он был молчаливым призраком, который не отражал меня, а просто занимал пространство. Моя мать была тенью, которая вторгалась и отступала, как волна, оставляя на моей коже мокрый песок — следы её тревог, её замечаний, её нелюбви, которая маскировалась под заботу. Она не давала мне зеркала — она давала мне инструкцию: “Будь вот такой”. Моё существование она отрицала. Когда я орала и меня невозможно было проигнорировать, она всё равно умудрялась игнорировать, делая удивленное лицо и удаляясь. Для близких я была беззвучным невидимым призраком, для которого не было места, не было энергии, не было кислорода. И я научилась дышать чужими голосами, ловить их, как радиоволны в глуши. Я звонила незнакомцам в шестом классе, просто чтобы услышать их голос, а потом ставила их в свои фантазии — на сцену, где я была режиссёром, сценаристом, актером и единственным зрителем. Мой внутренний театр никогда не пустовал: там всегда горели софиты, и актёры выходили на бис, даже не зная своих ролей.

Я думала, что это норма — жить в этом театре. Что все так делают. Что каждый носит в себе маленький кинотеатр, где крутят фильмы про любовь, про уход, про возвращение. Мне каждый раз бывало больно, когда попытка перенести красоту экранной жизни в реальность спотыкалась о саму реальность. Вот и в этот раз ходячий экран заговорил о других женщинах. Он говорил о них с лёгкостью, иногда с грубостью, иногда с нежностью, как будто перебирал чётки, — и я вдруг (как будто это сенсация) увидела, что он *есть*. Что он существует отдельно от моей проекции, как ясень за окном, который не обязан отражать мой вишнёвый сад. Это был удар — не по сердцу (сердце давно в курсе), а по моему пузырю, по моей стеклянной сфере, которая очередной раз дала трещину, и воздух со свистом вышел наружу. Я ушла. Я вернулась. Я стала холодной, как зима в неотапливаемой комнате, неделями не давала ему тепла, и он терпел — он терпел потому, что без меня тух, как свеча в безвоздушном пространстве, как рыба, забытая в аквариуме. Я была его внешними жабрами, его донором, его проводником в мир, где он иногда чувствовал себя живым.

Но я не хотела быть его воздухом. Я хотела быть его кривым зеркалом — гладким, непроницаемым, хрустальным. Оно диктует, кем ты будешь. Оно само не дышит и не даёт дыхания тому, кто смотрит в него. В этом пространстве живое влачит существование внизу - под тяжелой каменной плитой. Его не слышно и не видно. И в этот раз я поняла: я устала быть кривым зеркалом. Это роль моей матери. Она научила меня не-дышать, но рывками я выхватывала жизнь из жизни и кислород сквозь вакуум. Я знала всегда, но сейчас я уверена, - я хочу быть собой - даже если “собой” будет просто тёмная комната без света. Я просто буду свободно дышать.

Сегодня я решила провести эксперимент: выпить и не написать ему. Писать только для себя. Запись в блокноте — как скальпель, как пунктир на карте безумия:

*14:10 — пиво Iron Abyss, стаут, 0,3 л. Чёрное, как моя тоска, но с густой пеной — как надежда.*
*14:22 — выпила 0,05. Голова плывёт, как судно без руля. Тиски — эти стальные объятия тревоги — отпускают. Хочется поделиться с Кто-Не-Известен, как приятно останавливать себя. Я останавливаю себя.*
*14:45 — хочется написать, что я уважаю его путь, хоть это и путь саморазрушения, путь вверх по лестнице без перил. Я смогла не написать.*
*15:30 — написала два предложения про его таблетки. — Провал? Или компромисс? Я выбрала сухую тему, как выбирают сухое вино, чтобы не пьянеть, но почувствовать вкус.*

Зачем я написала? Потому что алкоголь ослабил мой контроль, и автоматизм взял верх, как старая привычка дёргать ручку закрытой двери. Но я выбрала тему, которая не требует флирта, не требует любви, — просто обмен информацией, как между двумя пациентами, сидящими в приёмной. Это был шаг назад — но я не упала. Я просто дотронулась кончиком пальца о гладь реки и отошла, оставшись на берегу.

И всё же я спрашиваю себя — этот вопрос висит в воздухе, как забытый телефонный звонок: что держало меня за этого человека? (как и ранее за десятки других, похожих и непохожих на него). Он был чужой, как соседний дом через улицу, который я вижу каждый день, но никогда не вхожу. Он просто был там — всегда доступный, всегда пассивный, как мягкая игрушка, которую я таскала за собой, как ребёнок таскает плюшевого мишку, вытирая о него слёзы.

В моём детстве мать была холодильником, который жужжал ночью, вторгался в мою комнату, переставлял вещи, требовал. Я научилась прятаться в фантазиях — там никто не мог войти. Там я была богом, творцом, режиссёром. Я фантазировала о близости, которую никогда не чувствовала в семье. О близости с одноклассниками, коллегами, продавцами, случайными прохожими. Моя голова была как комната, стены которой увешаны лицами, и я могла войти в любое, как в маску. Это была моя единственная территория, мой остров, моя тюрьма. И я устала быть богом в тюрьме.

Я хочу, чтобы Кто-Не-Известен был последним. Не как человек, а как способ-средство быть с кем-то без реальной близости. Вспоминая тот день, когда посмотрела на его слова о её желании, о его страсти, о её теле, понимаю, что кроме боли, кроме лекарств, кроме его кота и искажённого космоса, он ничего не может мне дать. Ни тепла, ни даже взаимного флирта. Он был пустым контейнером, как пустая бутылка на дне реки, которую я набила своими камнями, чтобы она не всплывала. Но я не-мать (снимаю с себя эту прилипшую майку) и я не отвернусь больше от его крика, что он живой и что он сам по себе, что ему нужно пространство, наполненное кислородом.

Но как же мне столько лет удавался этот трюк - превращать  “чужих” в “близких”, пусть и квази-? Нейробиологи говорят: дофамин не различает реальное и воображаемое. Психологи говорят: повторение ранней травмы, попытка переиграть прошлое. Я говорю: это попытка поймать призрак-тень, который всегда будет ускользать и всегда будет рядом. Это требование: “оживи меня”. Но поцелуя мало - нужно ещё, чтобы принцесса вздохнула свободной грудью.

Я вспоминаю психолога — того, который сказал мне: “Мне безразлично, что там у вас”. Эти слова — как ржавый гвоздь, вбитый в стену моего доверия. Я ношу его десять лет. Когда я вижу его на улице, я отворачиваюсь, как от света, который режет глаза. У него родился сын с дефектом лица — и я радуюсь этому, как кармической расплате, как будто мир наконец-то восстановил справедливость. Я знаю: это детская часть, нелепая, тёмная, которая хочет, чтобы обидчик страдал. Но пока я держусь за эту радость, я остаюсь в его тени и опять без кислорода.

Но сегодня, сейчас, я не хочу ни своей боли, ни чьей-то ещё боли. Я хочу просто быть — как дождь, который идёт, не спрашивая разрешения. Без зеркала, без зрителя, без сценария, без занавеса. Как есть. По миллиметру выкапывая то живое, что ещё осталось там - внизу - под каменной плитой, которую заботливо укладывали на меня мать, разного рода воспитатели и учителя квази-жизни.

Я закрываю чат с перепиской. Выплескиваю воду и рыбу в реку. Рыба, которую я кормила год, больше не просит еды.  Она будет жить — или не будет — но это уже не моя забота. Моя забота — научиться дышать самой, без чужого голоса в трубке. Научиться видеть себя в тишине, где нет отражений. Научиться быть рыбой, которая не ищет аквариум, а просто плывёт — в никуда, в себя, в свет или во тьму — но дыша.