Стыд и гуманизм

Год был високосный и по нашей, семейной, традиции, считался не совсем хорошим. Но этот год был триумфальный, ибо олимпийский. По всему миру гремела московская Олимпиада, а как только фанфары отзвучали, и добрый мишка улетел на воздушных шариках, наступил и мой личный триумф. Тем летом я наконец-то приобрел автомобиль. Это были подержанные Жигули, уже много повидавшие, в нескольких местах примятые, с треснувшим стеклом и гремящей на все лады подвеской. Но этот механический агрегат умел ехать своим ходом, чем и очаровывал. В Мексике говорят, что по Хуану сомбреро, а у нас скажут, что по Сеньке шапка. Я был счастлив и полностью уверен, что все сумею надлежащим образом отладить. У меня на СТО «Жигули» были хоть мелкие, но знакомства. На них я и уповал.

***
Но станция, как показала жизнь, была совсем не рядовым советским предприятием: она имела свой специфический функционал, в основе которого лежали блат и подношения. Заехать туда было совсем непросто, а коли заедешь, тебя ждет отсутствие всего, что нужно. Все крутилось на запасных частях для новых гарантийных авто, вот вокруг них и вращалась центрифуга предложения и спроса. И меня закружило, понесло, но как-то мало-помалу вмятины выпрямились, железки между собой скрутились, что-то смазалось, а что-то подтянулось. Особо примечательная история вышла с приобретением «очков» на фары.

У этой модели они были сдвоенные и изготовлялись из хрупкой пластмассы, а к своему месту должны были прищелкиваться. Они были доступны как для крадунов, так и сами по себе вываливались от тряски — лопались и крошились. И вот без них автомобиль выглядел как полуфабрикат. В общем, те очки стали предметом охоты у владельцев этой модели. Вот и мне пришлось заказать это дело пацанам, которые в ночное время промышляли по городу по разным надобностям.

И вот, что получилось из этого заказа. Был уже октябрь, дело к ночи, и я собрался лечь спать, как вдруг в дверь постучали. Я, не чувствовавший за собой ни долгов, ни обязательств, запросто открыл дверь. И тут же мне без каких-либо объяснений завернули руки за спину и потащили вниз по лестнице. Хватка у парней была крепкая, и сопротивляться не было возможности. Меня ловко закинули в УАЗик и повезли, как потом оказалось даже не в УВД, а в КГБ! Там в тесной камере сидели двое пацанов, которые приняли мой заказ на «очки», при этом один из них был только в трусах. Получилось, что его достали прямо из кровати. Похоже, им бока намяли, и они изложили правдивую историю своих намерений, назвав и меня как заказчика. Но тут нас долго не продержали и где-то уже через час вытолкали таких нарядных на крыльцо управления, то есть в холодную октябрьскую ночь.

Конечно, никто не стал нас развозить по адресам. А случилось вот что — пацаны в какой-то подворотне нашли ту самую модель Жигулей, она скромно стояла под не горящим фонарем и ничто не предвещало угрозы. Она казалась легкой добычей, и наши герои начали выковыривать «очки». Но это авто было под круглосуточным надзором: оно участвовало в какой-то оперативной разработке. Так что пацанов приняли за шпионов и, отследив их, взяли уже по месту жительства, и очки, конечно же, отобрали. Ребятки помешали проведению какой-то важной операции, за что и натерпелись страха.

Я через неделю купил такие же «очки» на барахолке. Наверное, они тоже были ворованные. Подклеил и вставил их туда, куда они попросились. Мне показалось, что многострадальная машина даже улыбнулась. Однако хотелось большего. Мой товарищ правдами и неправдами приобрел Волгу ГАЗ-24. Она была списана за ненадобностью из таксопарка и была латана-перелатана. При работающем двигателе вся тряслась и чахоточно кашляла. Но все же это была Волга! 

Как показало ближайшее время, эпоха всей этой техники подошла к концу. Моряки начали привозить подержанные японские автомобили, а это был уже совсем другой автомир.

***
И вот я за рулем Крауна вишневого цвета, да еще и с рояль-салоном. Такое чудо техники не с чем было и сравнить. Перед глазами сиял жидкокристаллический спидометр, стрелка на котором все пыталась заскочить за 100 км. Я с трудом сдерживался от соблазна давить на газ.

Было изумительное осеннее утро. Краски нашей осени ослепительны, ярки и поэтичны. Кругом поля, кукурузу уже собирают, а соя еще будет стоять до хороших заморозков и кормить множество диких птиц и копытных. Колеса шелестели по дороге в одной музыкальной ноте, как на спусках, так и на подъемах. А из множества динамиков пел Владимир Асмолов: «Выбирай фуражку потесней…». На душе было легко и прозрачно, как перед хорошим праздником. Нет-нет, через дорогу перелетали фазаны. Если самочки-курочки были серые и помельче, то самцы-петухи выглядели чудом из чудес. Они были красными, как кленовые листья, и одновременно светились радугой, даже в полете солнце успевало на них отыграть волшебными бликами.
 
Я не был пленником охотничьих страстей, но, по правде, едва не заразился этой первобытной хворью. Случилось, что однажды мне довелось помочь одному не городскому человеку разобраться с городскими проблемами, за что я и был приглашен с оказией в гости в далекую деревню — у меня как раз была пара дней свободных. Оказалось, что этот человек был то ли охотоведом, то ли егерем, что для меня было одно и то же. И я на тех еще своих чудо-Жигулях двинулся к нему на пару ночей погостить. Осень в том году, наверное, тоже была ранней, но, с его слов по телефону, поутру уже лужицы прихватывало. Набрав городской снеди и заправив своего верного коня до полного бака, я двинулся в неведомое. Дорога была долгая, и я все время пытался вспомнить, что же я знаю про охоту на боровую дичь. А пригласил он меня, как я понял, пострелять именно «петухов».

В теории я что-то знал, так как дружил с одним хорошим человеком, который имел генеральский мундир своего ведомства и руководил охотничьим ведомством региона. Правда, в мундире я его никогда не видел, и со мной он дружил с удовольствием, ибо я, один из его окружения, был абсолютно равнодушен к охоте. Остальные так или иначе домогались до него по поводу лицензий и других охотничьих благ. Удивителен был сам факт, что такой хороший человек смог попасть на эту должность. По слухам, на то была причина. Вроде как его предшественник поехал отчитываться в Москву в шапке из краснокнижной выдры и кому-то попался на глаза, за что был ошельмован и снят с должности. Так, волей случая, чьей-то глупости, да чьего-то хорошего настроения, хороший человек получил эту должность. Но это только слухи. Дикая фауна нашего региона очень многочисленна и разнообразна. И главными задачами были разумное регулирование этого ресурса и милосердная эксплуатация. Мой товарищ-генерал всегда повторял, что главное, чтобы землевладельцы не высыпали яд на поля, ибо охотники просто не в состоянии нанести существенный вред зверью и птице. Что касается фазанов, то при благоприятных условиях курица может за сезон выдать три кладки по 20 яиц. При сытной кормежке будет большой процент выживаемости, что означает появление в регионе огромного количества фазанов. Так что охотники в сезон им совсем не угроза.

Место, где родился, вырос и жил охотовед, было не совсем деревней, скорее селом с крышами, покрытыми шифером, со школой, почтой и клубом, куда вход был оформлен в виде греческого портика, подпираемого двумя деревянными кедровыми колоннами. Но тут же рядом был и плетень, давно проросший бодыльями.

В селе мы долго не задержались. Погрузив весь груз в Жигули и досыта напившись колодезной воды, дальше двинулись на заимку. Он меня явно ждал раньше, и сейчас спешил: не хотелось ему по темноте добираться. У них тут был свой режим работы и отдыха. Пока ехали по довольно приличной грунтовке, мужчина увлеченно рассказывал, что у него там корова Маруся, два коня и трактор. Есть и свои делянки, где он выращивает пшеницу, кукурузу, сою и еще что-то, сейчас уже точно не помню. Всем этим он подкармливает зверье, в основном кабана, и делает солонцы для копытных. И развелось у него на этих посадках огромное количество «петухов», за которыми он меня и везет.

Где-то уже к 17 часам мы прибыли на заимку. Это был заброшенный старообрядческий скит. Тут нас встретил сторож неопределенного возраста и национальности, да к тому же еще и однорукий. Но, как потом выяснилось, стрелять он мог с одной руки лучше, чем другие с двумя. Поужинали моей городской снедью из супермаркета. Изба была протоплена, а на печи булькал огромный чайник, источая ароматы и леса, и поля. Я вышел на улицу и был просто ошарашен. Небо было похоже на огромный купол, вытканный миллиардами звезд. Чистейший воздух ущелья давал мне возможность лицезреть крышу мироздания. Немножко ныла голова, наверное, от переизбытка кислорода и углубленного дыхания. До того, как лечь спать, пили чай и говорили обо всем; я в основном слушал разные истории о тех, кто живет рядом с этой красотой. Постепенно тепло от печки и звездное небо за окном сморили на сон.

Проснулся я последним. Голова была ясная, а тело готово к приключениям.Завтракали холодной ухой из хариуса, которая настоялась, превратившись в холодец, и опять пили чай с шиповником и клюквой из настоящих охотничьих кружек. Охотник вручил мне хорошую двустволку «вертикалку» и показал, как с ней управляться, что оказалось совсем несложно, и дал в придачу тяжелый поясной патронаж, забитый патронами. Себе же он взял старую одностволку и сунул в карман три патрона.
На заднем сиденье своей машины я увидел еще карабин, которому тоже надлежало ехать с нами. Жигуленок быстро завелся, прогрелся, и мы двинулись добывать дичь. Ехали, наверное, километр, в сторону границы. Слева была неширокая долина, где человек явно прикладывал руки. Кукурузу ни с чем нельзя спутать, а дичкой она не бывает. Вот какова была наши экипировка. У меня на поясе тяжелый патронташ, в руках — двустволка, а за спиной — мешок для трофеев. У охотоведа — в руках одностволка, за спиной — кавалерийский карабин, что, наверное, является обязательным для профессионала. Кукуруза быстро закончилась, и мы вышли на открытое пространство, лоскутно заросшее соей и пшеницей.

Тут-то и началось представление. Я шел по одному краю, а он по-другому. Птица была совсем непуганая и подпускала на расстояние шага, а потом взлетала с шумом и, казалось, даже с грохотом. Когда мы дошли до края и встретились, у меня уже было полмешка за плечами, и он тянул к земле. А у охотоведа — только три молоденькие курочки, которых он держал за шею в одной руке. А когда мы присели, он стал их ощипывать, объяснив, что надо это делать, пока дичь горячая.

Потом он их выпотрошил, тут же на небольшом костре опалил. Затем завернул их в чистое полотенце и спрятал в заплечный мешок. Потом он прикопал перья, а требуху оставил на самом видном месте, но все это время он держал карабин на расстоянии вытянутой руки. Что-то его все же беспокоило. Глянув на мой мешок с трофеями, спросил:

— Хватит уже, или есть еще желание пострелять?

У меня еще было желание. Тогда он сказал, что надо уезжать уже сегодня, ибо добыча, если ей не заняться, может испортиться. Я согласился. Охотник переломил свою одностволку и нес ее на плече. Я же под завязку набил свой мешок и был в первобытном азарте. Со стороны это, вероятно, выглядело одновременно смешно и трагично.

К обеду мы вернулись на заимку. На дворовой печке в котле уже что-то кипело, туда охотовед и разместил тех самых трех курочек. Я понял, что это варится обещанный со вчера кондер — суп одновременно из рыбы из горной речки и птицы. И суп этот был замечательный. На второе было жареное кабанье мясо и, опять же, ароматный чай.

Я сходил на речку умыться, залез по пояс в ледяную воду и немножко посидел на бережку. Меня изнутри распирали новые ощущения, и я почувствовал внутри себя что-то старое и, казалось, давно забытое. За обедом я понял причину сегодняшнего беспокойства охотоведа. За день до нашего приезда сторож пошел на вороньи крики и нашел наполовину съеденную тушу чушки. Приходил хозяин тайги, и, возможно, он все еще рядом. Но на речку, куда я ходил, оказывается меня сопровождал охотовед, стоя недалеко с карабином в руках. Чтобы моя добыча не пропала, выдвинулись в обратный путь. Охотовед не остался в хозяйстве, а поехал со мной назад в деревню.

И вот уже минут через 20 после отъезда, я получил свой главный урок на всю жизнь, который касался не только охоты. За поворотом, прямо по курсу подъема, посреди дороги сидел огромный петух. Он был во всей своей красе: шпоры его изгибались, как сабли, а длинные перья хвоста торчали, как антенны. Я ударил по тормозам почти инстинктивно, и стал пытаться судорожно взять ружье с заднего сиденья. Охотовед посмотрел на меня одновременно с удивлением и жалостью, и спросил будничным голосом:

— Ну зачем тебе, разве не хватит? Приедешь на следующий год и убьешь.

И мне стало стыдно. И в тот момент, и когда я мешок с этими божьими созданиями заморозил на своем балконе, и он превратился в чудовищный комок, и когда я отнес его в мусорный контейнер. Такими они были — воспоминания о моей первой и последней охоте.

***
А сейчас мой вишневый Краун, глотая неровности дороги, мчал меня в город. После поворота, у самого подъема стоял огромный фазан, переливаясь в утреннем свете красочным оперением. Я сбросил скорость и посигналил, но он не взлетел, а как-то царственно отбежал пару метров, уступив мне дорогу.

До города оставалось километров тридцать, а стрелка спидометра настырно пыталась переваливать за отметку сто. Но мне пришлось бороться с искушением. Налево был поворот к какому-то населенному пункту, и посреди дороги лежал пустой картонный ящик.

Уже метров через 50 у самой дорожной бровки я увидел то, что навсегда останется
в моей памяти,как остаются на теле родимые пятна, а где-то глубоко внутри — наследственные болезни.

По пыльной обочине, извиваясь короткой змейкой, двигалась процессия, во главе которой была дворняжка — мамка с отвисшими сиськами, а за ней — пятеро щенят, которые обреченно брели друг за другом, свесив ушки и ни на что не реагируя. Видимо, они все были предназначены к утоплению, но из чувства милосердия выброшены на дорогу в том самом картонном ящике. Их мамка в каком-то дворе служила верой и правдой «звоночком», а теперь стала обузой. Если их всех днем не задолбят вороны, то ночью передушат лисы и еноты. Ну а если кто-то из них чудом доберется до первой городской помойки, там их ждут крысы-оборотни.

***
Может быть что-то придумать, чтобы помочь всем идущим в никуда? Или творить добро так и останется лишь намерением?

***
Колеса шелестели по асфальту, но мне уже было некомфортно. Было стыдно от собственной жалости, ибо предложить было нечего, а убивать из каких-то измышлений о гуманности — это не по-людски. Уже давно сгнил красивый Краун, и теперь он на свалке. Уже много раз приходила новая осень, но наследственные болезни неизлечимы, и родимые пятна не операбельны.