Глава 18. Ключи на память

— Ну, что доктор? Как она? — обречённо спросил Пётр.

Врач с отвращением посмотрела на него поверх очков:

— Возможно, она никогда не станет матерью. А если это и произойдёт — я бы очень удивилась. Потому что это будет чудо… которого вы… не достойны.

Взгляд врача словно пригвоздил и без того убитого горем Петю к стене. Бледный, растерянный, он почти беззвучно прошептал:

— Это был несчастный случай…

— Да, да… конечно.

— А-а-а… можно мне её увидеть?

— Сейчас она спит. Но после… я обязательно спрошу её об этом.

Тамила, скрутившись комочком, неподвижно лежала, глядя в одну точку. Вся её жизнь буквально в считанные секунды пронеслась перед глазами. Слёзы давно высохли, и, казалось, сердце тоже иссохло навсегда. Больше никаких эмоций: ни обида, ни жалость к самой себе, ни безответная, преданная любовь к мужу — ничто уже не тревожило душу. То, что она отсюда никогда не вернётся к своему Петрушеньке, было очевидно. В битве за свою любовь, между ней и наукой, она проиграла. А на новую любовь у неё уже не было ни сил, ни желаний, ни смысла. Но и к родителям она тоже не хотела возвращаться.

Тамила закрыла глаза. Она ещё толком не говорила со своим врачом, но понимала: произошло страшное. Тело болело так, словно его пропустили через мясорубку.

Дверь в палату открылась, и на пороге снова появилась строгая женщина-врач в больших очках. Забавно сложив губы трубочкой, она вновь измерила Тамиле давление. Нахмурив брови, что-то тихо, невнятно пробормотала, утвердительно кивнула и, теперь уже обращаясь к Тамиле, мило улыбнулась:

— Ну, деточка, и как мы себя чувствуем?

— Не знаю, — честно призналась Тамилочка.

Врач тепло, по-матерински нежно погладила девушку по руке:

— У меня есть дочь. Почти твоя ровесница. Если у тебя что-то наболело и не с кем поделиться — не стесняйся. Я твой лечащий врач. Зовут меня Евгения Григорьевна.

— Спасибо, — голос Тамилы прозвучал безжизненно и тихо.

— Ну хорошо. Поправляйся, Милочка. Можно я тебя так буду называть? Уменьшительное от Тамилы.

— Можно, — так же равнодушно ответила Тамила.

— Вот и отлично. Мне с тобой ещё нужно будет кое о чём поговорить, — загадочно произнесла врач, заботливо укрывая Тамилу одеялом. — Если что, вот эту кнопочку нажимаешь — и придёт медсестра. Если понадоблюсь я — позови. Пока не прощаюсь, — сказала доктор, направляясь к двери.

— Евгения Григорьевна! — громко позвала Тамила.

— Да, Милочка? — удивлённо обернулась врач.

— Это был… мальчик?

— Да-а… А откуда ты знаешь?

— Знала. Я всегда это знала.

Тамила отвернула голову к окну:

— Я никого не хочу видеть. Никого.

— Как скажешь, девочка.. но, родители-то тут при чём?

— Никого, — упрямо повторила она.

— Я тебя понимаю, деточка, — тихо сказала Евгения Григорьевна и бесшумно вышла.

Потянулись бесконечные вереницы дней. Тамила медленно, но верно шла на поправку. Она по-прежнему не разрешала мужу навещать её. Лишь спустя некоторое время решилась на встречу с родителями.

На Анну Сергеевну и Виктора Васильевича больно было смотреть. Тамила почувствовала ком в горле. «Боже мой, — подумала она, — они-то здесь при чём? На самом деле… права была Евгения Григорьевна».

Она раскрыла объятия сразу для двух своих самых близких и дорогих сердцу людей:

— Родные мои, как вас мне, оказывается, не хватало!

— Ничего-ничего, доченька, — шмыгнув носом, сказала мама. — Всё самое страшное уже позади. Тебе нужно жить и как-то с этим смириться. Самое главное — ты жива и здорова. Как мы с папой за тебя переживали!

— Ну ладно-ладно, мать, — вмешался в разговор Виктор Васильевич. — Не травмируй ты её и без того покалеченную душу. Жива — на том спасибо!

У Тамилы сжалось сердце:

— Бедные мои, самые дорогие, самые любимые. Как я вас измучила своими жизненными перипетиями. Но… — сквозь слёзы улыбнулась она, — я вам обещаю. Всё обязательно будет хорошо.

Мать расцеловала Тамилу и вопросительно взглянула на мужа. Тот, нахмурив брови, отрицательно потряс головой. Это не ускользнуло от взгляда молодой женщины. Перехватив их немой диалог, она настороженно спросила:

— Что-нибудь ещё произошло?

— Нет-нет, — родители дружно замотали головами.

— Но я же вижу, — заупрямилась Тамила.

Наступила неловкая пауза.

— Ладно, мать. Ты говори. А я пока пойду… покурю.

— Что? Ну что?!

— Прежде всего успокойся, моя хорошая. Самое страшное, как мы говорили, уже позади. То, что произошло, рано или поздно должно было случиться. И… чем раньше, тем лучше.

— Да не томи ты меня, мама! После того, что я пережила, меня уже ничего не испугает. Страшнее этого ничего не бывает. И даже ты этого не можешь понять, потому что ты не теряла. Не рви мне душу — говори прямо!

— Тамилочка… Тамилочка, доченька, успокойся, пожалуйста. Я всё расскажу, не расстраивайся ты так. Я всё скажу.

Анна Сергеевна перевела дух:

— Твой муж уехал неделю назад. В Бостон. Его там ждут. Я не сильна в науке… Но он сказал, что, как устроится, вызовет тебя к себе. Квартира и дача — в твоём полном распоряжении. Ключи он оставил у нас.

Скорбный монолог Анны Сергеевны прервал дикий, необузданный смех Тамилы.

Мать, побледнев, выбежала в коридор за помощью.

Тамила, откинувшись на подушки, безудержно хохотала.

Буквально через минуту в палату ворвалась Евгения Григорьевна во главе с медсестрой, а за ними зашли насмерть перепуганные родители.

Увидев врача, девушка стала смеяться ещё остервенелее. Почему-то вид растрёпанной, растерянной женщины в больших очках, с чуть вспотевшим лицом, сейчас очень напомнил ей мужа. Она вспомнила тот миг, когда он впервые её увидел, — и весь класс, дружно смеясь, кричал, что у него очки вспотели.

Как же давно всё это было. И как это было недавно... А когда они впервые поцеловались, им тоже мешали очки. Петька трясущимися руками то снимал их, то водворял обратно на нос. И как они бессовестно соскальзывали в самый неподходящий момент…

Тот страшный час, что родители провели в больничном коридоре, ожидая врача, показался им вечностью.

— Она у вас молодец! Крепкая девочка, — ответила Евгения Григорьевна на немой вопрос родителей, выйдя из палаты. — Она выдержала и этот удар…