Сезон проливных дождей. Глава 4

Зима. Отказ от себя.

1.

Зима пахла хвоей, печным дымом и её уходящим телом.

Декабрь лёг на озеро белой костью. Вода замёрзла в одну ночь — просто перестала дышать, и к утру гладь стала матовым стеклом. Она стояла у окна, закутанная в два пледа, и смотрела на лёд. Изо рта вырывался пар — в доме было тепло, но она мёрзла всегда, даже у камина.

— Знаешь, на что похоже? — спросила она, не оборачиваясь. — Будто озеро умерло. Но подо льдом вода живая. Просто невидимая.

Он подошёл сзади, обнял поверх пледов. Она стала почти невесомой — он мог поднять её бещ усилия, и иногда поднимал: переносил с кровати в кресло, с кресла на веранду, с веранды обратно. Она ругалась, смеялась, называла его «сумасшедшим Гулливером», но не сопротивлялась. Ей нравилось чувствовать себя маленькой в его руках.

— Вода живая, — повторил он. — Как ты.

— Я уже не живая. Я — подо льдом. Но ты меня видишь. Ты единственный, кто видит.

Он развернул её к себе. Лицо осунулось, скулы заострились, но глаза горели всё тем же огнём с крапинами-перчинками. Она не сдавалась. Она просто переходила в другую форму существования — как вода в лёд, как день в сумерки. И он любил её в каждой форме. В каждой стадии. В каждом миллиметре уходящего времени.

2.

Январь они встретили вдвоём.

Отказались от гостей. От родственников. От жалостливых звонков. Выключили телефоны и оставили только один — для связи с врачом. Мир сузился до размеров дома, собаки, камина и их двоих. По утрам он топил печь и варил какао с корицей — она любила какао, потому что от него не тошнило. Днём она рисовала, лёжа на диване, — маленькие акварели на обрывках бумаги: снегирь на ветке, сосна в снегу, его руки, держащие чашку. Ночью они лежали под тремя одеялами и говорили, говорили, говорили — о детстве, о первой любви, о неслучившихся путешествиях, о Боге, в которого она не верила, а он сомневался, но теперь оба верили во что-то большее, чем жизнь.

Однажды ночью она спросила:

— Ты когда-нибудь жалел? О нас?

— Ни разу.

— Даже зная, чем кончится?

— Я не знаю, чем кончится. Я знаю, что есть сейчас. Сейчас ты здесь. Сейчас ты дышишь. Сейчас ты рядом. Этого достаточно.

Она помолчала. Потом тихо, почти шёпотом:

— Я иногда жалею. Не о себе. О тебе. Ты мог бы найти кого-то здорового, молодую, без этой проклятой онкологии. Завёл бы детей. Построил бы дом у озера и жил бы долго, счастливо, без всей этой боли.

Он сел на кровати. Зажёг свечу — она любила свечи, говорила, что электрический свет слишком резкий для её глаз. В колеблющемся оранжевом свете он взял её лицо в ладони, как делал сотни раз.

— Слушай меня. Внимательно. Я прожил сорок пять лет до тебя. У меня были женщины. Были отношения. Был даже брак. Но я ни разу не чувствовал того, что чувствую с тобой. Понимаешь? Ни разу. Ты не отняла у меня будущее. Ты дала мне настоящее. Впервые за всю мою жизнь я живу по-настоящему. Не планирую, не жду, не откладываю. Живу. Сейчас. С тобой. Это стоит всего.

Она закрыла глаза. Из-под ресниц выкатилась слеза — одна, скупая. Он поцеловал её в висок. Потом в губы. Потом они любили друг друга — медленно, почти неподвижно, просто чувствуя тепло и близость. И в этом было больше страсти. Это было причастие.

3.

В феврале она перестала вставать.

Не резко, не вдруг — постепенно, день за днём. Сначала перестала выходить на веранду. Потом перестала доходить до кухни. Потом перестала вставать с кровати. Врач приезжал через день. Капельницы, уколы, кислородная подушка. Дом наполнился запахом больницы, но она попросила, чтобы он каждый день ставил в вазу сосновые ветки, и он ставил. Хвоя перебивала химию.

Авось лежал в ногах на кровати и не отходил ни на шаг. Когда она спала, пёс клал морду на одеяло и смотрел на неё влажными карими глазами. Он видел — собака знает. Собаки всегда знают.

Он ухаживал за ней сам. Неловко, по-мужски, учась на ходу. Менял бельё. Протирал тело влажным полотенцем. Кормил с ложки бульоном. Она сопротивлялась слабо, из гордости:

— Я сама. Я ещё могу сама.

— Можешь. Но я хочу. Дай мне это.

И она давала. Позволяла себя мыть, переодевать, носить на руках в ванную и обратно. И каждый раз, когда он укладывал её обратно в постель, она говорила «спасибо» — шёпотом, но с той же интонацией, которую произнесла при первой встрече.

В одну из ночей она разбудила его под утро.

— Послушай, — сказала она. Голос был ясным, почти прежним. — Я хочу, чтобы ты кое-что пообещал.

— Всё что угодно.

— Когда меня не станет, ты не будешь сидеть в этом доме и разговаривать с моими картинами. Ты вернёшься в мир. Найдёшь кого-нибудь. Моложе тебя. С мокрыми плечами и дурацким резюме. И скажешь ей: «Я вас беру, потому что у вас сухое резюме и мокрые плечи». И проживёшь ещё сорок лет. Обещай.

Он хотел возразить. Хотел сказать: «Без тебя — ни дня». Но посмотрел в её глаза и понял: это её последняя воля. Не просьба. Требование любви.

— Обещаю, — сказал он. И впервые за время болезни соврал. И она знала, что он врёт. И улыбнулась.

— Вот и хорошо. А теперь обними меня. Очень крепко. Чтобы я чувствовала.

Он обнял. И она заснула в его руках. За окном шёл снег — густой, февральский, заметающий все следы и дороги.

4.

Март пришёл без неё.

Она ушла на рассвете. Тихо, без агонии, без прощальных слов — просто перестала дышать во сне. Он проснулся от тишины — Авось не выл, а просто положил голову на её неподвижную руку и закрыл глаза. За окнами, над замёрзшим озером, занимался бледный, едва розовеющий рассвет.

Он не плакал в тот момент. Плакал позже — через день, через неделю, через месяц, в самых неожиданных местах: в очереди за хлебом, на заправке, на веранде, где она рисовала. Слёзы приходили внезапно и так же внезапно уходили, оставляя после себя странное, горькое спокойствие.

Похоронил он её сам — как обещал когда-то, «до конца». Сам выбрал место на холме над озером, куда они часто поднимались в августе. Сам вырыл могилу — земля была мёрзлой, неподатливой, и он долбил её ломом три дня, пока не углубился достаточно. Местный священник, старик с трясущимися руками, отпел её коротко, без лишних слов — чужих здесь не было.

На могиле он поставил деревянный крест. Без имени, без дат. Только вырезал ножом то, что она просила: «Здесь лежит живая вода. Подо льдом».

5.

Дом он не продал.

Остался жить. Не из упрямства, не из чувства долга — просто в этом доме всё ещё жила она. В каждом отрезке. В каждой трещине на потолке. В картинах, развешанных по стенам. В собаке, которая по-прежнему ждала её у двери каждый вечер, а потом, не дождавшись, клала морду на его колени и вздыхала — длинно, по-человечески.

Весной, когда лёд на озере треснул и вода снова стала видимой, он впервые за долгое время взял в руки ручку. Не для того, чтобы отвлечься. Чтобы записать. Всё, что помнил. Собеседование, мокрая скамейка — не та, заменённая, а настоящая, живая. Море, где она кричала «здесь будущее». Веранда, где они любили друг друга при луне. Больница. Капельницы. Её последняя улыбка.

Он писал долго. Всю весну. Всё лето. Всю следующую осень. И когда закончил, на столе лежала рукопись без названия. Он отнёс её в город, в издательство, куда-то на четвёртый этаж старого дома. Редактор — женщина в очках, с усталым лицом — прочитала за ночь и позвонила утром:

— Мы берём. Это… это не роман. Это что-то другое.

— Знаю, — сказал он. — Это отказ от себя.

Книга вышла в октябре. Он не стал писать посвящение — просто поставил в начале три буквы: её инициалы. Те, что знал только он. Те, что нашёптывал ночами, когда никто не слышал.

6.

Авось состарился и ушёл за ней следом. За это время на озере построили лодочную станцию, издательство выпустило вторую книгу, а потом и третью, уже не о ней — но каждая всё равно возвращалась к ней, рано или поздно.

Он сидел на веранде и смотрел на воду. Озеро было тем самым, из её мечты. Окна на восток — как она хотела. Солнце вставало прямо над соснами, заливая веранду оранжевым светом. Он закрыл глаза и вдруг почувствовал запах — слабый, почти стёршийся: ромашка, табак, дождь на асфальте.

— Ты пришла, — сказал он вслух.

Никто не ответил. Но плед на соседнем кресле шевельнулся, хотя ветра не было. И Авось, которого уже не было, ткнулся мокрым носом в его ладонь. Или это память ткнулась — теперь уже не разобрать.

Он улыбнулся.

— Я знал, что ты не уходила. Подо льдом. Всегда подо льдом.

Солнце поднялось выше. Озеро блестело. Вода была живая.


Весна. Лето. Осень. Зима.
Отказ от тишины. Отказ от надежды. Отказ от правды. Отказ от себя.
И в конце — отказ от смерти. Потому что пережитое остаётся.
Потому что любовь не умирает.
Она просто переходит в другую форму.
Как вода в лёд.
Как время в память.
Как ты — в меня.