Регентство госпожи Манаи

Новая армия. Пепельная равнина. Проклятие Морито. Битва Горящих Свиней. Верная стрела. Гнев матушки Уйми. Падение Юэя.

В прошлой главе я поведал о гибели великого Шио в битве с Лунным Охотником и о том, как госпожа Манаи растратила огненную суть тенгуя и принесла в Ситай обугленные останки своего возлюбленного. Ныне же я расскажу о годах регентства, когда императрица, облачившись в траур, правила империей от имени своих сыновей. Ибо, как учил Осия, «Когда уходит великий правитель, наступает время великих испытаний, и лишь истинная мудрость способна удержать небо от падения».

Меж тем не все приняли власть императрицы. Недостойный полководец по имени Гэнба решил, поскольку он являлся дальним родственником Шио, что достоин быть регентом гораздо больше, чем бывшая наложница сомнительного происхождения. Из ссылки в Рюккае сбежал сын господина Канэсаки, сверг наместника в Цуруми и поднял новое восстание. Но самое страшное произошло в северных степях. Кочевники весьма пострадали от пожара, устроенного госпожой Манаи. К тому же для них было величайшим оскорблением поражение их великого предка и праматерей. Потомок Серой Ярости, молодой Уру-хан, собрал большой совет всех двенадцати родов, что кочевали от великого моря до подножия священных гор. Три дня и три ночи горели сигнальные костры, разнося призыв по бескрайней степи. Три дня и три ночи скакали гонцы, пока все вожди не собрались в Чёрном Шатре. Именно там Уру-хан призвал забыть распри, объединиться для того, чтобы не просто совершить набег, а раз и навсегда покончить со Срединной империей. Он поклялся именем предков, что пойдет на Ситай и не оставит от него камня на камне. Все поля в империи он грозился сжечь, крестьян убить и продать в рабство. А на месте полей завести пастбища для коней и баранов. Все зло оттого, что люди ранят землю плугами и мотыгами. Я превращу весь мир в свободную и великую степь, говорил молодой вождь и старейшины других родов одобрительно кивали. Уру-хан преломил священную стрелу и объявил перед окаменевшей тушей Лунного Охотника, ставшего горой, что отомстит за него и его дочерей и внучек. А особенно — за праматерь Шелковые Уста, которую он очень любил и даже посвятил ей памятный камень в степи.

Кочевники собрали небывалую армию. Но приняли решение выдвигаться против империи осенью, когда спадет жара, кони будут в полной силе, а житницы Срединного государства будут ломиться от зерна. Конечно, еще со времен первых императоров при каждом хане было немало соглядатаев и шпионов империи. Потому госпожа Манаи узнала о предстоящем нашествии пару недель спустя из срочной депеши. Стояла середина лета, у императрицы было не так много времени, чтобы достойно подготовиться к этому.

Но во всем дворе она могла доверять лишь Урангону, с которым они сблизились, как лучшие друзья. Однако евнух, весьма сведущий во многих государственных делах, в вопросе войны был беспомощен. Как говорится, воевать способен лишь тот, кого есть копье. А его копье, к сожалению, было утрачено. Тогда госпожа Манаи взяла подготовку в свои руки. Прежде всего она отослала из столицы неверного Гэнбу. Она велела ему немедленно подавить бунт в Цуруми. Тот обрадовался, поскольку надеялся сговориться с родом Канэсаки, удвоив таким образом свою военную мощь.

После госпожа Манаи призвала в Ситай старого полководца, господина Морито. Этот человек был стар и сед, но верность его династии Тай была столь же непоколебима, как священная гора Нийпо. Он учился военному делу ещё при императоре Акине, помнил времена расцвета империи и питал глубочайшее отвращение к интригам и предательству. Едва получив письмо от императрицы, он привёл к Ситаю свою личную дружину, состоявшую из трёх тысяч преданных воинов — ветеранов, прошедших с ним не один десяток сражений.

Но этого было очень мало против многотысячной орды, собранной Уру-ханом. И тогда госпожа Манаи вышла на площадь Небесного Гласа. Именно там чиновники зачитывали императорские указы и проводили большие праздники. Императрица совершила неслыханную вещь — она лично вышла к народу. Перед огромной толпой госпожа Манаи поведала о страшной угрозе с севера. Она сказала, что всего лишь слабая женщина, которой далеко до блеска могущества ее великого супруга. Потому ей нужна помощь. Всякий мужчина, взявший в руки оружие, должен был защитить не ее лично, а свою деревню, свой род и семью от безжалостного истребления. Она во всех красках поведала о том, что хочет сделать Уру-хан в случае победы. И площадь закричала в один голос слова поддержки и восславила императрицу.

Вскоре в войско господина Морито устремился огромный поток добровольцев. Конечно, большинство были крестьянами, торговцами и ремесленниками. Но, как учил величайший знаток военного дела, князь Тацуми: «Войско есть тело. Ветераны — его кости, на которых держится всё. Новобранцы — плоть, что покрывает кости. Без костей плоть расползается бесформенной массой. Без плоти кости лишь хрупкий скелет, который сломает любой удар». Потому ветераны начали своим примером обучать новобранцев, и к осени госпожа Манаи уже располагала большой и неплохо подготовленной армией, хоть и уступающей вдвое в численности кочевникам.

Войска встретились на Пепельной равнине, к югу от места, где погиб великий Шио. Эта равнина и стала пепельной именно из-за последующего гнева госпожи Манаи. Перед началом битвы Уру-хан, желая продемонстрировать своё превосходство и унизить противника, выехал вперёд и громко предложил поединок. Согласно древнему обычаю степняков, если один из вождей вызовет на бой лучшего воина врага, и тот примет вызов, битва может решиться в честном единоборстве. Уру-хан был уверен, что никто из ополченцев или даже ветеранов не сравнится с его лучшим стрелком — могучим воином по имени Мэрген. Он был настолько силен, что его лук был выкован из железа, а вместо тетивы была натянутая стальная струна. На Мэргене не было доспехов, ибо он не нуждался в них. Кожа его отливала цветом закатного солнца, ибо в младенчестве мать окунула его в молоко священной кобылы, что паслась у подножия Караджина. И с той поры плоть его стала подобна броне, и ни одна стрела не могла пробить её, ни один меч не мог рассечь. Но когда мать купала его в молоке, ветер принёс листик с далёкого дерева, и листик тот прилип к его щеке, и когда мать сняла его, на том месте осталось бледное пятно в форме листа, и это было единственное уязвимое место на всём его теле, о котором знали лишь он сам да его мать, давно ушедшая к Девяти источникам.

Мэрген натянул эту тетиву, страшный вой стрелы пронёсся над Пепельной равниной, и в рядах имперского войска многие побледнели, ибо знали, что стрела, выпущенная из такого лука, не знает промаха. Но она вонзилась в землю прямо перед шатром генерала Морито, тем самым вызывая его на поединок.

В рядах имперского войска воцарилось смятение. Полководцы переглядывались, воины опускали глаза, ибо среди них не было конного лучника, способного противостоять степному стрелку. Это немудрено, конными лучниками в армии империи всегда были союзные кочевники. Но сейчас все двенадцать родов были под волчьими знаменами.


Тогда старый Морито приказал выкатить из обоза боевую колесницу, а потом спросил, кто вызовется быть возницей, а кто стрелком. Управлять лошадями вызвался Такэру, сын господина Морито. Отец побледнел, его сын был совсем молод, он родился, когда старый генерал был уже на склоне лет. Но Морито не произнёс ни слова, ибо в войске не место слезам, и только его рука, сжавшая поводья, на мгновение дрогнула. Такэру, не оборачиваясь, вскочил на колесницу, взял вожжи, и кони, запряжённые в неё, почувствовав твёрдую руку, насторожили уши. Такэру закричал, что готов везти в бой только самого смелого и достойного воина. И тогда из рядов пеших лучников вышел десятник Юэй.

Как вы помните, он был бедным птицеловом, что спас госпожу Манаи, когда она убегала от Проворной Охотницы. И в награду она помогла обрести ему счастье. Он женился на вдове Шимуре, став богатым землевладельцем. Но к тому времени его жена заболела и отошла к Девяти Источникам. Сам Юэй больше не брал новой жены или наложницы, поскольку госпожи Шимура и Манаи были для него идеальными образцами красоты. В день, когда императрица обратилась к народу на площади Небесного Гласа, Юэй приехал в столицу по делам. И с трепетом увидел ту фею, с которой некогда встретился. Только теперь она была старше, но это отнюдь не портило ее красоты и свежести. Юэй жадно ловил каждое слово. А когда госпожа Манаи закончила, он поехал домой, там собрал самых сильных крестьян. И после вместе с этим отрядом записался в армию генерала Морито. И вот сейчас он вызвался на бой, поскольку еще на тренировках показал себя лучшим лучником во всем войске. Они обменялись с Такэру взглядами, и сын генерала одобрительно кивнул.

Мэрген, увидев колесницу, расхохотался, и смех его был подобен скрежету камней, ибо он видел перед собой неповоротливую мишень, которую легко поразить с первого раза. Выстрел Мэргена был подобен молнии. Стрела вонзилась в деревянный борт колесницы, пробив его насквозь, и прошла так близко от плеча Юэя, что тот почувствовал холод металла на своей коже. Но Юэй не дрогнул, ибо знал, что страх — плохой советчик в бою. Он наложил стрелу на тетиву и выстрелил, но она ушла чуть выше головы Мэргена, и кочевник вновь рассмеялся, решив, что противник промахнулся от страха. Однако Юэй лишь пристреливался, ибо ветер на равнине был непостоянен, и ещё он разглядывал своего противника, пытаясь понять, где скрывается его слабость.

Второй выстрел Мэргена был направлен в возницу. Стальная стрела летела прямо в грудь Такэру, но тот, наученный отцом искусству править колесницей, резко дёрнул вожжи, и колесница вильнула в сторону, так что стрела вонзилась в землю там, где только что стоял конь. Юэй ответил, и его стрела ударилась в глаз Мэргена. Его глаза тоже были защищены колдовством матери, и ему ничего не угрожало в случае попадания. Но Мэрген зарычал, ибо понял, что противник не так прост, как ему казалось. Он натянул тетиву в третий раз, и стальная струна запела, как последний стон. Он целился прямо в сердце Юэя, и не было сомнений, что стрела достигнет цели. Но в этот миг Такэру, поняв, что настал решающий час, направил колесницу прямо на коня Мэргена. Стрела со страшным воем устремилась вперед и насквозь пробила тело юноши. Он отпустил вожжи, колесницу занесло, Юэй вылетел из нее и покатился по пепельному полю.

Войско Мориты закричало в отчаянии, кочевники, наоборот, — с торжеством. Однако Мэрген неожиданно пошатнулся в седле. И потом с грохотом рухнул на землю. Из его щеки торчала стрела Юэя, которую тот успел выпустить, прежде чем упал с колесницы. И она угодила точно в едва заметное пятнышко, пробив щеку воина. Юэй с трудом поднялся, он повредил ногу при падении, был весь в крови, но жив. А лучший воин Уру-хана неподвижно лежал на земле с торчащей из щеки стрелой. Войско Срединной империи воспряло и бросилось на кочевников. Те, подавленные гибелью своего легендарного героя, не выдержали натиска и побежали. Уру-хан только выругался, стегнул коня и умчался прочь. Победа осталась за войском генерала Морито.

Что касается Мэргена, его огромный курган до сих пор можно найти в степи. Возле него проходят соревнования в стрельбе, или же кочевники разделяются на две команды и гоняют по полю отрубленную голову козла. Зачем они занимаются последним, я не знаю, но они весьма почитают этот странный обычай. Уру-хан велел перед похоронами содрать кожу с погибшего лучника, из нее он изготовил себе доспех, который назывался Панцирь Мэргена. Многие ошибочно полагали, что он изготовлен из крепкой бронзы, но, как я вам уже рассказал, таково было свойство кожи Мэргена. Позже панцирь оказался среди трофеев в Белом дворце, и во время великого разграбления Ситая в разгар Смуты бесследно исчез. Знаменитый железный лук остался у потомков Уру-хана. Однако больше нет в мире смертного, способного его натянуть. Варвары верят, что однажды среди них родится герой, способный воспользоваться этим луком. И он станет великим правителем, который объединит под своей властью весь мир. Сами понимаете, что этого никогда не случится.

Сына генерала Морито решили предать огню, как было принято на их родине, на границе с Западными горами. И когда тело Такэру, обмытое и облачённое в белые одежды, возложили на погребальный костёр, старый Морито стоял у изголовья и не мог вымолвить ни слова. Он проклинал себя за то, что не сберёг сына, проклинал Небо, что даровало ему наследника лишь на склоне лет, чтобы отнять его в самый неподходящий час. Проклинал Мэргена, чья стрела оборвала жизнь Такэру, проклинал Уру-хана и всех кочевников, что пришли на его землю, проклинал даже богов, равнодушно взиравших на эту бойню. И когда он в последнем вздохе проклял весь мир, из уст его вырвалась чёрная сила, что коснулась каждого, кто был рядом, в том числе и Юэя, стоявшего в отдалении с перевязанной ногой. В тот же миг сердце старого полководца остановилось, и он рухнул на колени, упав лицом в прах, где лежало тело его сына. Так умер генерал Морито, и проклятие, рождённое отчаянием, словно тень, легло на душу Юэя.

Войско вернулось в Ситай с победой, но при этом обезглавленное. Госпожа Манаи лично приняла Юэя в Золотом дворце. Когда он вошёл, хромая и опираясь на посох, она долго всматривалась в его лицо, и в глазах её мелькнуло узнавание. Она вспомнила того юного птицелова, что спас её от коршуна. Теперь он был не юноша, а мужчина в самом расцвете сил, могучий, подобно тигру. Она расспрашивала его о жизни после их встречи, и когда он поведал о смерти госпожи Шимуры, слеза скатилась по её щеке. Но более всего поразило её то, как переменился его ум. Юэй, выросший в бедности и не знавший грамоты, за годы, проведённые в поместье, наверстал упущенное. Он прочёл немало книг, но более всего полюбил военные трактаты. «Записки князя Тацуми» и «Четыре победоносные стрелы» он мог цитировать наизусть, словно эти строки были высечены в его сердце. И госпожа Манаи поняла, что Небо не случайно привело его в войско. Она даровала Юэю титул гуна и назначила командующим армией.

Юэй-гун упал на колени перед императрицей, говоря, что он не достоин подобной чести. Но госпожа Манаи ласково отвечала, что ему нет равных во всей Срединной империи, и ее выбор не обсуждается. И в тот миг, когда он склонял голову, ему показалось, что кто-то шепчет ему на ухо, что он достоин большего.


Меж тем Уру-хан не отступил от своих планов. Его войско, несмотря на поражение, понесло небольшие потери. В бегстве кочевники потеряли лишь самых слабых, а ядро армии осталось нетронутым. Обычно бывает наоборот, но генерал Морито не стал преследовать бегущих, ибо, пораженный горем, он оплакивал сына. Хан вновь собрал воинов под волчьи знамена и сказал, что в этот раз они ударят кулаком по пустому.

Он двинул своё войско вдоль границы империи и вышел к восточному побережью. Там, на прибрежных скалах, стояли крепости, построенные ещё во времена Икайры, — суровые каменные твердыни, призванные защищать восточные земли от пиратов и морских разбойников. Но после гибели Шио гарнизоны этих крепостей, состоявшие из разжалованных военных и каторжников, попросту разбежались. К тому же эти земли были отделены от центральных мятежной Цуруми, которая готова была вновь стать удельным царством.

Охранять пограничные крепости было некому. И потому кочевники вступили в плодородную долину, не истратив ни одной стрелы, ибо ворота стояли распахнутыми. Весть о вторжении достигла Ситая через несколько дней, и госпожа Манаи, выслушав донесение, немедля послала гонца к Юэю, который тогда находился в северных землях, собирая новые силы. Юэй, получив приказ, сразу выступил, ведя за собой войско из ветеранов Морито, добровольцев и нескольких отрядов конницы, что удалось собрать в северных провинциях.

Путь его лежал через Цуруми, где всё ещё находился Гэнба, пытавшийся сговориться с родом Канэсаки. Те были согласны на тайный союз, но требовали в случае победы десять лет избавления от налогов и одного из рода Канэсаки на должность главного советника при малолетнем императоре. Гэнба на это никак не мог согласиться: фактически второе условие означало бы, что при малолетнем Кэнсине было бы два регента. Переговоры почти зашли в тупик, когда к ним пришла весть о приближении Юэя. Господин Канэсаки понял, что так может проиграть все, что удалось выиграть за это время, и отозвал второе требование, заменив его разрешением от Гэнбы разграбить город Хофу, в те времена второй по богатству после Ситая. Уладив разногласия, Гэнба предложил план, согласно которому Канэсаки подпустит поближе новое войско, и они вдвоем его атакуют, причем нападение Гэнбы будет неожиданностью, поскольку он считался лояльным императрице.

Но их планы пошли прахом, потому что Юэй-гун не остановился в Цуруми. Он провёл войско мимо, на восток, и за два дня его армия преодолела путь, на который обычно уходило не менее пяти. Они встали лагерем на холме в дне пути от кочевников, на той стороне широкой реки, что отделяла долину от побережья. Лагерь был разбит наспех, но укреплён так, как только могли позволить обстоятельства: рвы, частоколы, сторожевые башни. Но Уру-хан, узнав о приближении врага от своих разведчиков, не стал ждать утра, а решил ударить ночью, когда имперское войско погрузится в сон.

В полночь, когда луна скрылась за тучами, а ветер, обычно дующий с моря, стих, кочевники бесшумно переправились через реку. Они не жгли факелов, не били в барабаны, шли в полной тишине, и лишь звон сбруи да лёгкий стук копыт выдавали их приближение. Часовые на сторожевых башнях заметили движение, когда варвары были уже в ста шагах от лагеря. Они ударили в колотушки, зажгли сигнальные огни, но было слишком поздно. Орда Уру-хана ворвалась в лагерь, как чёрный поток, и паника мгновенно охватила спящее войско. Воины выскакивали из шатров, хватая оружие, но не видели врага в кромешной тьме. Крики смешались с ржанием коней, и кровь воинов текла рекой.

Юэй, услышав шум, вскочил с походной циновки и в мгновение оценил обстановку. Он понял, что в темноте и панике его войско обречено, если не предпринять что-то отчаянное. И тогда он отдал приказ, от которого даже его ближайшие командиры пришли в замешательство. Он велел открыть загоны, где содержались свиньи, взятые в поход для пропитания. Пока воины исполняли приказ, Юэй приказал облить их маслом и поджечь. Обезумевшие от боли свиньи с диким визгом, который заглушал звуки битвы, ринулись прямо на кочевников. Их горящие тела осветили лагерь неровным пляшущим светом. И это позволило увидеть врага. Кроме того, горящие свиньи в панике сшибали коней, вносили сумятицу в ряды кочевников. Кони шарахались от огня, и ряды захватчиков смешались.

И тогда Юэй, собрав вокруг себя отряд из самых верных и отчаянных воинов, ринулся в самую гущу сражения, туда, где развевалось и выло на ветру волчье знамя Уру-хана. Он пробивался сквозь ряды врагов, его стрелы находили цели в темноте, ибо он был лучшим лучником во всей армии. Уру-хан развернулся и бросился бежать. Но его настигла стрела Юэя. Она вонзилась Уру-хану в зад, пробила его насквозь, вышла из мужского корня, пришпилив хана к собственному коню, словно свинину из Хофу, что нанизывают на острую палочку. Как видите, Панцирь Мэргена не помог недостойному правителю, ибо главная броня это расположение Неба. Конь Уру-хана сумел пробежать еще несколько ри, неся на себе мертвого седока, а потом они вместе рухнули наземь.

Войско империи праздновало победу, и все славили Юэя, который спас их от неминуемой гибели. Но когда утреннее солнце осветило поле битвы, Юэй стоял над телом поверженного хана и не чувствовал радости. Ему казалось, что кто-то стоит за его спиной и тихо смеётся. Это был голос проклятия, которое росло в его душе, словно чёрное дерево, пускающее корни в самое сердце. Юэй отогнал наваждение и приказал отрубить голову Уру-хана и отправить её в Ситай как доказательство победы. Но тень, поселившаяся в нём, не ушла, она затаилась, ожидая своего часа.

Эта битва позже была названа Битвой Горящих Свиней и считается одной из самых выдающихся побед Юэй-гуна. После его израненное войско возвращалось в Ситай через земли Цуруми. Кони едва переставляли ноги, воины спали в сёдлах, а обоз растянулся на много ри, поскольку повозки с ранеными двигались слишком медленно. И когда они вступили в узкую долину, где дорога сжималась меж двух холмов, их встретили ряды воинов Гэнбы. Все как на подбор свежие, сытые, с начищенными доспехами. Это была западня, и Юэй, осмотревшись, понял, что его войско не выдержит нового сражения. Он отдал приказ остановиться, и Гэнба, выехавший на белом коне, с лёгкой усмешкой предложил отдых и пищу для уставших путников. Юэй-гун, сжав кулаки так, что побелели костяшки пальцев, медленно кивнул.

На пиру, устроенном Гэнбой в его походном шатре, мятежный полководец говорил долго и сладко. Он расписывал величие своей грядущей власти, обещал Юэю земли и титулы, и наконец предложил пойти объединённой армией на Ситай, дабы отстранить госпожу Манаи и взять регентство в свои руки. Юэй слушал, и в душе его кипела ярость, рождённая не столько предательством Гэнбы, сколько бессилием. Он хотел вскочить, обнажить меч и срубить голову мерзавцу, но вспоминал строки из военных трактатов и понимал, что в таком уязвимом положении ему не выиграть этой битвы. И тогда он улыбнулся Гэнбе и сказал, что принимает его предложение, хотя в улыбке его было столько холода, что даже старые воины, сидевшие рядом, почувствовали озноб. Но Гэнба, ослеплённый тщеславием, не заметил этого.


Однако Юэй не сдался. Каждую ночь, когда лагерь Гэнбы затихал, он пытался отправить гонца в Ситай, но все его попытки пресекались: Гэнба поставил стражу вокруг шатра Юэя. И тот понял, что находится в положении почётного пленника. Тогда он решил прибегнуть к хитрости, достойной древних стратегов. На привале, когда армия уже была в дне пути от Ситая, Юэй предложил соревнование в стрельбе: кто выпустит стрелу дальше, тот и победитель. Гэнба, любивший похвастаться своим искусством, с радостью согласился. Один за другим воины натягивали луки, стрелы уходили вдаль, и Гэнба, чья стрела пролетела дальше всех, торжествовал. Тогда настала очередь Юэя. Он долго возился с тетивой, словно проверяя её натяжение, и никто не заметил, как он привязал к древку стрелы тонкую шёлковую ленту, на которой были нацарапаны иероглифы. Он писал их ночью при свете костра, на обрывке собственной одежды. Затем он натянул лук с такой силой, что жилы на руках вздулись, и выпустил стрелу. Она ушла ввысь, исчезнув за горизонтом, и Гэнба, усмехнувшись, объявил, что выстрел не засчитан, ибо стрела должна остаться в пределах видимости. Юэй склонил голову в знак согласия, признав победу тщеславного полководца.

Меж тем стрела Юэя, описав высокую дугу, долетела до Красного дворца и вонзилась в деревянную балку окна Урангона. Евнух, услышав странный стук, вышел на балкон и увидел стрелу, к которой была привязана лента с письмом. Он прочитал его, побледнел и немедленно явился к госпоже Манаи. Императрица долго сидела неподвижно, глядя в одну точку, затем медленно поднялась и сказала, что Гэнба должен быть наказан так, чтобы все её враги, как тайные, так и явные, запомнили этот урок навсегда. Она велела Урангону подготовить приём в Золотом дворце, и когда Гэнба с армией подошёл к воротам Ситая, встретила его как победителя. Все улицы были усыпаны цветами, люди кричали славу мятежному полководцу, а госпожа Манаи, облачённая в золотые одежды, стояла на ступенях дворца, и на лице ее была улыбка, которую в Красном дворце называли «улыбкой тигрицы».

Гэнбу провели в Золотой дворец, где был накрыт пир. Юэя же немного придержал за локоть Урангон. Он тихонько нашептал ему план действий. Госпожа Манаи, будто служанка, лично поднесла Гэнбе блюдо с дымящимся нежнейшим мясом. Гэнба, сияя от гордости, откусил большой кусок и принялся хвалить поваров, говоря, что никогда не пробовал столь нежного деликатеса. Мятежник всегда гордился своим изысканным вкусом и хвастался, что успел отведать мясо почти любого живого существа. И он мог опознать его, несмотря на самый искусный соус и острые приправы. Но в этом случае он не мог понять, чье мясо вкушает. Он поинтересовался у императрицы, говоря, что отныне будет питаться только эти мясом, презрев все остальные.

Госпожа Манаи, улыбнувшись той же улыбкой, тихо ответила, что это мясо его собственного сына, которого она велела зарезать сегодня утром, когда армия Гэнбы подошла к воротам. Гэнба замер, лицо его исказилось, и он попытался извергнуть съеденное, но в тот же миг стражи, стоявшие у него за спиной, обнажили мечи и срубили ему голову. Голова покатилась по мраморному полу, и даже отрубленная, она всё ещё хранила выражение ужаса. Госпожа Манаи медленно обошла тело и, подняв голову за волосы, повернулась к застывшим приближённым Гэнбы. Никто не произнёс ни слова, ибо каждый знал, что теперь её власть неоспорима.

Юэй, услышав три удара в гонг, вскочил из-за стола со своими верными воинами. Пока стражи Манаи казнили личную гвардию Гэнбы, Юэй ворвался в шатры, где расположилась армия мятежников. Он вышел перед ними, подняв меч, и сказал, что Гэнба мёртв, и что он, Юэй-гун, командующий армией императрицы, предлагает им выбор: сложить оружие и вернуться на службу империи или умереть вместе со своим господином. И они, увидев голову Гэнбы, которую принесли на блюде, побросали оружие и пали на колени. Так Юэй присоединил к своей армии войско мятежников, а госпожа Манаи так устрашила врагов, что больше никто не смел даже поднимать на нее глаза.

Однако госпожа Манаи все же проявила излишнюю мягкость. Нужно было предать казни весь род Гэнбы, а она ограничилась только им самим и его первенцем. И это не прошло без последствий. На берег великой Уйми в траурных одеждах вышла вдова недостойного Гэнбы. Она, как и господин Урангон, была дочерью дракона Рюдзи и смертной женщины. И она в своем горе обратилась к своей божественной бабке. Женщина опустилась на колени у самой воды, распустила волосы и начала плакать, и слёзы её падали в реку, смешиваясь с водой. Она рассказывала Уйми о том, как жестока императрица, как она заставила Гэнбу съесть собственного сына, а потом отрубила ему голову на пиру. Она говорила, что госпожа Манаи демон, принявший облик женщины, и что её правление принесёт только беды и гибель. И Уйми слушала её, и сердце богини, и без того полное гнева на людей, наполнилось состраданием к плачущей женщине.

И когда наступила весна, Уйми разлилась так, как не разливалась со времён гнева матушки на речного рака Зелёного Ползуна. Воды её поднялись выше самых высоких дамб, затопив поля и селения вдоль всего течения. Деревни исчезали под водой, как камни, брошенные в омут, люди спасались на крышах и деревьях, но многие не успели, их унесло бурным течением. И раздутые и бледные тела, плавали среди обломков домов и утопленного скота. Скот, который крестьяне берегли всю зиму, пошёл ко дну, и поля, которые должны были дать урожай, превратились в грязные болота. Начался голод, а вслед за голодом пришёл мор, ибо вода, отступив, оставила после себя стоячие лужи, в которых плодились болезни. Люди умирали целыми семьями, и некому было хоронить их, поскольку те, кто остался жив, слишком ослабли, чтобы копать могилы.

И тогда среди крестьян, доведённых до отчаяния, начали распространяться слухи, что всё это наказание Неба за неправедность императрицы. Говорили, что госпожа Манаи погубила великого Шио своими колдовскими чарами, что она продала душу злым духам ради власти, и что теперь боги отвернулись от Срединной империи. Слухи эти множились, как сорная трава, и чем отчаяннее становились люди, тем охотнее они верили в них. И в этом нет ничего удивительного, до сих пор грязные уста продолжают повторять эти мерзости.

А потом появился человек по имени Нагата. Он был сыном бедного писаря и с детства мечтал о карьере, но ему не хватало ни усердия, ни способностей. Несколько раз он пытался сдать экзамен на должность чиновника, но каждый раз терпел неудачу. Зато он обладал даром красноречия, который не мог найти применения в императорской канцелярии. И теперь, когда империя стонала от голода и мора, Нагата нашёл свою стезю. Он ходил по деревням и говорил людям, что конец света близок. Он утверждал, что Небо скоро поменяется местами с землёй, что солнце погаснет, а луна упадёт на землю, раздавив всех нечестивцев. Он говорил, что только те, кто отрекутся от императрицы и вернутся к изначальной чистоте, смогут спастись. И люди слушали его с замиранием сердца, ибо его слова были подобны огню, греющему озябшие руки.


К Нагате стали присоединяться недовольные крестьяне, потерявшие свои дома и семьи. Они называли его пророком, а себя его воинством. Они шли за ним, и с каждым днём их становилось всё больше. А когда движение разрослось, к нему примкнул и род Канэсаки, который так и не был до конца подавлен. Господин Канэсаки, сидевший в своих землях и выжидавший удобного момента, увидел в восстании крестьян шанс вернуть утраченное влияние. Он послал людей к Нагате, предложив ему оружие, припасы и военных советников в обмен на обещание восстановить род Канэсаки в его прежних правах, когда они захватят Ситай. Нагата, который уже начал верить в собственную божественность, с радостью согласился.

И вот уже огромная крестьянская армия, вооружённая косами, цепами и ржавыми мечами, полученными от Канэсаки, двинулась на Ситай. Они шли нестройными толпами, но их было так много, что пыль от их ног застилала небо. Они жгли усадьбы богатых землевладельцев, грабили города, которые не могли оказать сопротивления, и освобождали крестьян из долгового рабства, пополняя свои ряды. Имя Нагаты, пророка конца света, гремело по всей стране, и даже те, кто ещё недавно смеялся над его пророчествами, теперь смотрели на него с трепетом.

И госпожа Манаи, сидя в Золотом дворце, смотрела на карту империи, где на месте полей и городов теперь были лишь чёрные пятна: выжженные земли, затопленные деревни, голодные города. Она призвала двух самых верных ей людей: Юэй-гуна и господина Урангона. Они втроем держали совет, что делать дальше. Урангон пообещал попробовать успокоить матушку Уйми. Юэй же взял на себя подавление восстания. Однако он сказал, что война с крестьянами может быть бесконечной: стоит разбить одну армию, как в другом месте появится другая. Нужно было ударить не по вражескому войску, а самой сути, вызывающей бунт.

Госпожа Манаи согласилась с его разумными доводами. Вместе они придумали план, как подавить восстание Нагаты, не проливая слишком много крови.

Урангон отправился к берегу великой Уйми. Он сбросил с себя одежды и вошёл в воду. Там он опустился на колени и воззвал к своему отцу, речному дракону Рюдзи. Он долго стоял в холодной воде, вознося молитвы и славословия своему божественному родителю. И вдруг вода вокруг него начала бурлить, и из глубины поднялся речной дракон, чьи длинные усы топорщились от гнева.

Он обвинил Урангона в том, что тот служит неправедной правительнице. Но Урангон смиренно отвечал, что матушку Уйми обманули: его сводная сестра солгала ей, представив себя невинной жертвой. Он говорил о том, что Гэнба был предателем, что он хотел свергнуть императрицу и убить её сыновей, и что казнь его была справедливой. Он говорил долго и убедительно, и Рюдзи, выслушав его, смягчился. Он кивнул и сказал, что попробует успокоить богиню реки, но что для этого нужна богатая жертва, ибо матушка Уйми сильно разгневалась.

На следующий день на берегу Уйми был устроен великий обряд. Госпожа Манаи лично принесла богатые дары: сто быков с позолоченными рогами, пятьсот овец с шерстью, подобной облакам, и множество иных животных, которых с трудом удалось собрать в голодное время. Жрецы зажгли благовония, ударили в гонги и прочитали древние молитвы, призывая матушку Уйми смягчить свой гнев. И когда последнее животное было принесено в жертву, и кровь его смешалась с водой, река начала успокаиваться. Вода стала прозрачнее, течение замедлилось, и на поверхности выступила радужная плёнка — знак того, что богиня приняла жертву. И хотя поля уже были затоплены, и урожай погиб, новых бедствий удалось избежать. Вода постепенно ушла, оставив после себя лишь грязь и разрушения, но не унося с собой больше жизней. Госпожа Манаи же велела открыть государственные склады, раздав зерно голодающим. Помимо этого она расправилась с женой Гэнбы: ее обвинили в колдовстве и казнили в Белых скалах.

Юэй-гун тем временем выступил со своим войском навстречу армии Нагаты. Он не спешил вступать в бой, ибо знал, что крестьянское войско, движимое отчаянием и верой, будет сражаться до последнего, и что победа над ними будет хуже поражения. Вместо этого он остановился в дне пути от лагеря Нагаты и отправил вперёд нескольких своих воинов, которые некогда были крестьянами в его поместье. Они надели простую одежду и не имели при себе оружия, дабы не вызывать подозрений.

Воины проникли в лагерь Нагаты под видом добровольцев. И когда он призвал всех на свою очередную проповедь, они начали спорить с ним, опровергая его идеи и доводы. Они говорили, что Небо не карает людей за грехи правителей, что бедствия — это лишь испытание, посланное для того, чтобы люди стали сильнее, и что предсказания Нагаты — не более чем пустые слова. Нагата, который всегда любил спорить и получал удовольствие от победы в дебатах, с радостью вступил в дискуссию. Он не казнил дерзких спорщиков, поскольку его гордость требовала доказать свою правоту перед всеми. Собрались толпы крестьян, слушали, как их пророк сокрушает аргументы противников, ибо он был красноречив, и даже ложь в его устах звучала, как истина.

В разгар спора один из воинов Юэя громко сказал, что если Нагата лжет, то Небо покарает его прямо сейчас, на этом самом месте. Нагата в ответ на это рассмеялся, говоря, что он еще жив, что доказывает его правоту. И в этот миг послышался пронзительный свист. Нагата запрокинул голову, в удивлении разинув рот. И тут ему в горло прилетела стрела. Она пробила внутренности, вышла из живота и глубоко ушла в землю. Нагата рухнул на колени, а затем завалился набок, и кровь его смешалась с пылью.

Крестьяне, видевшие это, закричали в ужасе. Им показалось, что пророка поразила молния с ясного неба, поскольку они не видели стрелы, которая прилетела с холма, где стоял Юэй. Толпа вскрикнула, и крик этот перерос в панику. Люди бросились бежать, они были уверены, что Небеса покарали лжеца. Мятежники разбегались во все стороны, оставляя лагерь, бросая оружие и припасы. Армия Нагаты, ещё мгновение назад готовая идти на Ситай, развалилась в одночасье, поскольку одним выстрелом Юэй-гун разрушил саму суть этого войска.

Когда Юэй-гун вернулся в Ситай с головой Нагаты на копье, весь город встречал его как спасителя. Госпожа Манаи стояла на ступенях Золотого дворца в алом с золотом одеянии, любуясь красотой и статью своего полководца. Более года её лоно не знало мужского прикосновения. Она смотрела на могучего воина, покрытого дорожной пылью, и чувствовала, как внизу живота разливается жар.

В ту же ночь, когда луна поднялась высоко, она призвала его через верных служанок в свои покои. Юэй вошёл, и слова были не нужны. Императрица сама сбросила с себя верхние одежды, открыв прекраснейшее тело, что не изменилось со времен брачной ночи с господином Киёмори. Она ласкала его широкую грудь, целовала шрамы, а когда его нефритовый жезл налился силой, сама направила его. Но не в сокровенную пещерку, хранившую верность предкам династии Тай. Помня древний обет, данный в Храме Предков, она повернулась спиной, прогнула стан и ввела его твёрдый ствол в свой тесный задний проход. Юэй застонал от неожиданного блаженства, а Манаи, закусив губу, начала двигаться сама. Сначала медленно, затем всё яростнее. Жар, копившийся в ней долгие месяцы, вырвался наружу. Даже без прикосновения к заветной раковинке она вскоре выгнулась в сладкой судороге, сжимая его внутри себя, и пролилась благодатным дождём, оросив бедра и шелковые простыни. Юэй, не в силах сдержаться, излился следом, заполняя её заднюю пещерку густым горячим семенем.


Конечно, раньше я говорил, что игры с задним проходом не ведут ни к чему хорошему. Но лучше так, чем нарушить обещание, данное великим предкам. Так они стали тайными любовниками. Юэй-гун понял, что всегда любил только ее, чудесную фею, что встретилась ему некогда на берегу Уйми. А госпожа Манаи, хоть и чувствовала некоторый стыд перед умершим супругом, не могла остановиться, слишком было ей хорошо в его могучих объятиях. Конечно, ему было далеко до Шио, но она снова чувствовала себя желанной и наполненной. Юэй, бывало, так наполнял ее, что потом требовалась помощь служанок. Они поднимали императрицу над золотым тазиком, давили на живот, и из заднего прохода выливалось столько семени, что оно едва не выплескивалось из подставленной посуды. Позже служанки использовали этот нектар, чтобы натирать свою кожу, отчего она блестела серебристым лунным светом.

А вот проклятие Юэя ширилось и росло. Каждый раз, когда он соединялся с императрицей, получал от нее подарок или титул, в нем росло чувство, что ему этого недостаточно. Он достоин гораздо большего. Он постоянно слышал голос в голове. Он шептал Юэю, что он тот, кто разбил кочевников, кто уничтожил лжепророка, кто привёл к покорности мятежные роды. Без него Манаи была бы низложена, а империя рассыпалась бы на осколки. И разве справедливо, что он, истинный спаситель, должен стоять на коленях перед женщиной? И разве справедливо, что трон, который он удержал, принадлежит не ему?

Юэй смотрел на себя в полированную бронзу и не узнавал того, кто глядел на него оттуда. Он видел не птицелова, а императора в золотом халате с драконом на груди. Если Химу был сыном мельника, то почему бы основателю новой династии не быть бывшим птицеловом?

Он стал требовать большего. Он требовал, чтобы его имя упоминалось в указах рядом с именем императрицы. Он требовал, чтобы советники кланялись ему ниже, чем ей. Он требовал, чтобы его портреты висели в Золотом дворце. Манаи, сначала удивлённая, затем встревоженная, пыталась мягко осадить его, но он не слушал. Она дарила ему земли, титулы, золото, но он не насыщался. Каждый новый дар лишь разжигал в нём чувство, что он заслуживает большего. И однажды ночью, в её покоях, когда их тела ещё хранили жар недавней близости, он сказал ей то, что давно зрело в его душе.

Он сказал, что хочет стать императором. Что она должна объявить его своим мужем, возложить на его голову корону и отречься от власти в его пользу. И госпожа Манаи впервые в жизни рассмеялась ему в лицо. Она сказала, что он безумен, что он забыл, кто он и откуда пришёл, что его гордыня ослепила его, что он смешон в своих притязаниях, как ребёнок, требующий луну с неба. И смех её был подобен осколкам разбитого стекла, вонзающимся в его сердце.

В тот миг что-то оборвалось в душе Юэя. И он занёс руку и ударил императрицу по лицу. Голова Манаи мотнулась в сторону, и из разбитой губы потекла кровь. В тот же миг вбежали слуги, услышавшие шум. Они замерли на пороге, увидев императрицу с окровавленным лицом и стоящего над ней разъярённого полководца. Но госпожа Манаи, поднимаясь с колен, отерла кровь тыльной стороной ладони и сказала, что это была случайность, что она поскользнулась и ударилась о резной подлокотник. Слуги не поверили, но никто не посмел возразить. Все знали, что Юэй-гун — спаситель империи, что за ним стоит армия, что никто не сможет защитить их от его гнева. И они молча покинули покои, оставив её наедине с тем, кто только что поднял на неё руку.

Когда дверь закрылась, Юэй сказал, что они должны пожениться. Что он желает стать её мужем и императором. Что он даст ей новых детей. И когда он произнёс эти слова, Манаи впервые за долгое время почувствовала, как в груди её вспыхивают всполохи прежнего огня. Она выпрямилась и сказала, чтобы он не смел трогать её детей. И голос её был твёрже стали. Но Юэй только усмехнулся и ответил, что если она не выйдет за него, он убьёт их всех. И вышел, дав срок в месяц, чтобы подготовиться к церемонии.

И когда за Юэем закрылась дверь, госпожа Манаи долго стояла неподвижно, прижав ладонь к разбитой губе, и смотрела на пустой проём, где только что стоял тот, кого она сама возвысила. Кровь, смешанная со слезами, стекала по её пальцам, но она не чувствовала боли — лишь холодную, ледяную пустоту в груди, где ещё недавно теплилась надежда. Она знала, что время уходит, что у неё есть лишь месяц, чтобы спасти себя и своих детей. И она призвала Урангона.

Евнух явился в покои императрицы и при виде её окровавленного лица задрожал от гнева. Госпожа Манаи рассказала ему всё: о том, как Юэй ударил её, о его требованиях, об угрозах её детям. И Урангон ответил, что есть только один способ спасти империю и династию: уничтожить Юэя и его личную гвардию. Он говорил, что нужно избавиться от тех, кто слепо предан полководцу, а потом захватить власть над армией.

На следующий день госпожа Манаи объявила Юэю, что согласна выйти за него замуж. Она сказала, что осознала свою ошибку, поняла его величие, что он достоин трона. И в честь этого события она пожелала устроить большой пир для него и воинов. Чтобы все увидели, как императрица чтит своего будущего супруга. Юэй посмотрел на неё с подозрением, хорошо понимая, что женщина, которую он ударил, не могла так легко сдаться. Но когда они снова разделили ложе той ночью, и Манаи отдалась ему с такой страстью, какой он никогда не видел, его подозрения утихли. Он решил, что она признала его власть. И он согласился на пир, хотя и сказал, что будет начеку.

Пир был устроен в большом зале Белого дворца, и столы ломились от яств, и вино лилось рекой. Юэй, войдя в зал, с подозрением осмотрел все вокруг. Он проверил вино серебряным наконечником стрелы: яда не было. Он велел слугам попробовать каждое блюдо перед ним, и с ними ничего не случилось. Тогда он позволил себе расслабиться и начал пить, ибо был уверен, что обошёл все ловушки.

Девушки, обслуживавшие пир, отличались необычайной красото: их лица были подобны цветам, движения плавны и изящны. Воины Юэя, опьяневшие от вина и вида этих прелестниц, начали приставать к ним, хватая за руки, шепча на уши непристойности. И служанки не сопротивлялись. Они позволяли увести себя в тёмные углы или пустые комнаты. Там они изощренно ласкали воинов, но при том не снимали одежды и отдавались исключительно в задний проход. Но воины не были против, как гласит древняя солдатская мудрость: «Чем уже русло, тем сильнее поток».

Когда воины расслаблено затихали, руки девушек, такие нежные и мягкие, вдруг становились стальными. Они обвивали шеи солдат тонкими шёлковыми шнурами и душили их, пока те не переставали дышать. Эти прекрасные служанки были переодетыми евнухами, искусными убийцами, обученными не хуже дворцовой стражи.

Юэй, однако, не поддался соблазну. Он сидел во главе стола, пил и смотрел, как его воины уходят один за другим со своими прекрасными спутницами. Он не знал, что они больше не вернутся, но чувствовал что-то неладное. Он потребовал, чтобы госпожа Манаи вышла к нему и сама обслужила его прямо за столом, как простая служанка. Он хотел унизить её перед всеми, показать, кто теперь истинный господин.


И тогда, с низким поклоном, вышел Урангон. Он сказал, что императрица не может выйти, она готовится к церемонии. Юэй, ослеплённый гневом, оттолкнул евнуха с такой силой, что тот отлетел к стене. Он закричал, что если она не выйдет, он сам вытащит её из покоев за волосы, и пусть все увидят, как императрица ползёт перед ним на коленях. И он двинулся к выходу из зала.

И когда Урангон, поднявшись с пола, выхватил из рукава кинжал и бросился на Юэя, из тёмных углов зала, словно тени, сотканные из мрака, выскользнули евнухи-убийцы. Но Юэй, даже пьяный, был воином, прошедшим десятки битв. Он услышал шорох их шагов, почувствовал движение воздуха за спиной и развернулся с быстротой, которую трудно было ожидать от человека его сложения. Первый евнух, подкравшийся сзади, попытался вонзить в него кинжал, но Юэй, не глядя, перехватил его руку, вывернул запястье, и кинжал со звоном упал на пол. Второй, атаковавший справа, получил удар локтем в висок, от которого его голова мотнулась, словно у тряпичной куклы, и он рухнул замертво. Третий и четвёртый одновременно атаковали, но Юэй схватил одного за горло и швырнул в другого с такой силой, что они оба отлетели к стене и сползли по ней, оставляя кровавые следы. Пятый замахнулся кинжалом, целясь в лицо, но Юэй ушёл в сторону, перехватил руку, развернул евнуха к себе и со страшной силой ударил головой в переносицу. Шестой, последний, попытался бежать, но Юэй догнал его в три шага, схватил за шиворот, поднял над головой, словно мешок с зерном, и с такой яростью швырнул об пол, что тело евнуха расплющилось, как перезрелый плод.

Юэй стоял посреди зала, тяжело дыша, и кровь капала с его кулаков, смешиваясь с кровью его врагов. Его глаза, налитые тьмой, искали новую цель. И он нашёл её: на него бежал Урангон с кинжалом. Юэй бросился на евнуха, как тигр на свою жертву. Урангон выставил кинжал вперёд и с криком ринулся навстречу полководцу. Кинжал скользнул по ребрам Юэя, не причинив серьёзного вреда, а пальцы полководца, словно стальные клещи, сжались на шее евнуха. Урангон захрипел, и в глазах его уже начала собираться тьма. Он уже почти попрощался с жизнью. Но тут в проёме дверей появилась госпожа Манаи.

Она была облачена в белое, как в день, когда шла к Девяти источникам, и лицо её было спокойно, как у статуи богини. Она стояла и смотрела на Юэя, и в глазах её была такая печаль, что она пронзила его сердце острее любого клинка. Юэй замер на мгновение, он вспомнил, как она красива. О том, сколько добра она ему сделала. О том, как беззаветно любит ее. Проклятие как будто на мгновение отпустило его. Но было поздно. Урангон, собрав последние силы, выхватил у себя из-за пояса второй кинжал и вонзил его в спину Юэя, прямо под левую лопатку, туда, где находится сердце. Юэй вздрогнул, его пальцы разжались, и он медленно развернулся к Манаи. Он хотел так много всего ей сказать, но из его горла хлынула кровь, и он упал на пол, и его тело забилось в последней агонии.

В ту же ночь все верные воины Юэя были перебиты в тёмных коридорах и комнатах, евнухи Урангона, оставшиеся в живых, довершили начатое. Тела их вынесли и сложили в общую могилу, поскольку не было времени на почести. А утром, когда солнце только начинало вставать над Ситаем, госпожа Манаи, Урангон и трое её сыновей вышли на площадь перед Белым дворцом, где уже собиралось войско. Солдаты, узнав о гибели Юэя, пришли в ярость. Они окружили императрицу, потрясая мечами и копьями, крича, что она убила их полководца, что она предала их, что она должна умереть.

Императрица и Урангон пытались их урезонить, но они не слушали. В госпожу Манаи даже кто-то посмел бросить камень. Но тогда вперёд вышел Кэнсин, которому было всего двенадцать лет от роду. Он был ещё мальчиком, но в нём чувствовалась стать, унаследованная отца, великого Торао. Он поднял руку, и толпа затихла. Он говорил недолго, но каждое его слово было подобно удару колотушки, от которого замирает всё вокруг. Он сказал, что его мать, госпожа Манаи, не убивала Юэя, она казнила предателя, который хотел свергнуть династию и убить его и его братьев. Он сказал, что тот, кто поднимет руку на императрицу, поднимет руку на самого императора. И он спросил, как они смеют угрожать его матери в его присутствии. Солдаты, смотревшие на него, внезапно увидели перед собой не мальчика, а истинного владыку. В его голосе была сила, которую невозможно подделать, и в его глазах горел огонь, который заставлял даже самых старых воинов опускать оружие. Один за другим они падали на колени, кладя мечи к его ногам. И когда последний солдат склонил голову, Кэнсин произнёс, что прощает их, ибо они были обмануты предателем. Он просил их не подвергать опасности его власть и власть его матери, ибо только в единстве сила империи. Так юный Кэнсин, которому было всего двенадцать, спас свою мать и утвердил власть, и в тот день все поняли, что династия Тай не прервётся, ибо наследник оказался достоин своего великого отца. А госпожа Манаи, стоя на ступенях дворца, смотрела на сына, и в ее глазах блестели слезы гордости.

Госпожа Манаи оставалась регентом еще несколько лет, пока Кэнсин учился быть императором. И после с легким сердцем позволила ему править. В стране вновь воцарилось благоденствие, как во времена великого Шио. Однако императрица допустила роковую ошибку, что привело к новым испытаниям и смерти госпожи Манаи. Но как это произошло, я расскажу в заключительной главе этой книги.