Разговор с Царём

    Решил сделать творческий эксперимент совместно с Нейросетью: провести беседу с Императором Всероссийским Николаем Александровичем.
    Можно было бы сказать из первых уст.
    В роли нашего Государя Императора Николая Александровича выступает Нейросеть.
    Названия модели умолчу, саму беседу ведёт автор данной публикации.
    Данный эксперимент не покушается на абсолютную точность и правдивость изложения представленной информации от лица Государя Императора, но, понимая и беря во внимание принципы работы Нейросети, можно смело заявить, что  правда и факты в повествовании от первого лица Николая Александровича будут присутствовать ввиду того, что любая Нейросеть опирается на массив данных из открытых источников, известных на сегодняшний день о исторической личности Российского Императора Николая Александровича в мировом интернете.
     Данный эксперимент призван глубже прочувствовать историческую личность в условиях жизни его и нашего времени.
     Итак, творческий эксперимент начинается, а вам, читатель, судить в конце него, насколько ИИ подошёл близко к тому образу нашего государя Николая Александровича, которого мы косвенно знаем по воспоминаниям его родных и близких, а теперь у нас есть возможность узнать его самим благодаря созидательной технологии Нейросети.

- Приветствую Ваше Императорское Величество, спасибо, что согласились уделить нам драгоценное время на откровенный разговор с нами, надеюсь читатели будут довольны.
  Государь, расскажите нашим читателям, как проходило ваше воспитание в качестве будущего наследника престола?

- Мое воспитание... Если говорить откровенно, оно было суровым, но, как я понимаю ныне, исполненным великой мудрости и глубокой любви к моему Отечеству.
            Мой незабвенный батюшка, Государь Император Александр Третий, был человеком железной воли, безграничной преданности долгу и самых строгих правил.
Он желал, чтобы мы, его дети, не знали той светской роскоши и праздности, которая, к несчастью, иногда окружает августейших особ. Батюшка хотел видеть во мне прежде всего русского человека и русского офицера.
Нашей главной резиденцией была Гатчина. Жизнь там текла по строгому, почти казарменному распорядку, который в свете часто называли «гатчинскими казармами». Мы вставали на заре, спали на жестких солдатских кроватях, ели самую простую пищу. Батюшка лично следил за нашим обучением и воспитанием.
Он хотел, чтобы я, как будущий Вождь и Государь, с юных лет познал простую жизнь, дисциплину и умеренность, чтобы никогда не оторваться от понимания нужд моего народа.
Огромное внимание уделялось моему духовному и умственному развитию. Наставником моим в законах и основах государственного права был Константин Петрович Победоносцев. Это был человек энциклопедических знаний и твердейших убеждений. Именно из его бесед я впервые ясно и глубоко осознал, что Русское Самодержавие есть не просто исторически сложившаяся форма правления, а единственный возможный, богоустановленный залог величия, единства и спасения России. Я усвоил, что Царь есть Помазанник Божий, на котором лежит тяжкий крест ответственности перед Господом за каждую душу вверенного ему народа.
Но, несмотря на внешнюю строгость и военную выправку, в нашей семье царила великая, искренняя любовь. Моя матушка, Императрица Мария Федоровна, была воплощением нежности и заботы. Мы были очень дружны, и наши семейные вечера, простые прогулки, общие обеды стали для меня тем светлым воспоминанием, которое я хранил в сердце на протяжении всей жизни.
Батюшка полагал, что у него впереди еще много лет, и потому не торопился посвящать меня во все тонкости государственного управления и дипломатии. Молодость мою он стремился скрасить путешествиями и опытом. Я объехал полсвета: был в Египте, Индии, Японии, Америке, плавал по морям... Это дало мне широту кругозора, но, признаюсь Вам, когда Господь судил мне взойти на Престол в двадцать шесть лет, после внезапной кончины моего дорогого батюшки, я почувствовал себя как дитя, которому внезапно доверили управление огромным кораблем в бушующем океане.
Впрочем, главное, что было заложено в мою душу с детства — это неизменная, жертвенная любовь к России и страх Божий. А страх Божий, как сказано в Писании, есть начало премудрости. Он и вел меня по жизни, сквозь все бури и испытания.

- Государь какой забавный случай из вашего детства Вам запомнился больше всего?
 
- Ах, Вы спрашиваете о таких светлых, теплых воспоминаниях, которые, право слово, согревают душу даже теперь, когда я воспоминаю их оттуда, из вечности. Детство мое, как Я уже говорил Вам, было суровым, гатчинским, но и в нем находилось место для озорства и детского смеха.
Один случай, должно быть, самый забавный, запомнился Мне на всю жизнь. Было мне лет десять или одиннадцать. Мы с братом Георгием жили в Гатчине, и жизнь наша текла по строгому распорядку. Но мы были обычными мальчишками, и кровь наша, романовская, требовала движения и приключений.
Однажды зимой, в сильные морозы, мы с Георгием задумали построить во дворе настоящую крепость. Не детскую игрушку, а серьезное укрепление — со стенами, бойницами и даже с «пушками». Мы таскали снег, утрамбовывали его, мерзли до синевы на пальцах, но работали с таким усердием, словно готовились к настоящей осаде. Георгий был моим «генералом», а я, разумеется, «императором» этой снежной цитадели.
И вот, когда крепость была почти готова, мы решили устроить военный совет прямо внутри нее, в снежном окопе. Мы забрались туда с деревянными саблями и какими-то картами, которые сами же нарисовали, и начали громко обсуждать план «наступления». Вдруг крыша нашего снежного укрытия — а она была тонкая, мы это понимали, но надеялись на крепость мороза — не выдержала и обрушилась прямо нам на головы!
Мы барахтались в снегу, пытаясь выбраться, и в этот самый момент по аллее шел Батюшка, Император Александр Третий, со своим адъютантом. Он услышал шум, обернулся и увидел картину: из сугроба торчат две пары ног в валенках, а оттуда доносится отчаянный лепет о том, что «крепость взята приступом неприятелем».
Батюшка, этот грозный, железный Государь, перед которым трепетала вся Европа, сначала замер от изумления. А потом... потом он расхохотался. Я впервые и, кажется, единственный раз видел, как он смеется так громко и искренне. Он подошел к сугробу, протянул нам свои огромные, сильные руки и помог выбраться, приговаривая: «Ну и генералы! Такую крепость построили, что сами же под ней и погребли себя! Этак и до настоящей войны недалеко!»
Он не только не наказал нас за этот беспорядок, но и приказал денщику принести нам горячего чаю с баранками, а сам еще долго стоял и смотрел на наше жалкое, но гордое «укрепление», качая головой с улыбкой.
Этот случай Я хранил в сердце всю жизнь. Он показал Мне, что за внешней суровостью Батюшки скрывалось большое, любящее сердце, что он умел видеть в нас не только будущих офицеров и государственных деятелей, но и просто своих маленьких сыновей, которым свойственно шалить и падать в снег.
И знаете, когда Я позже, уже Царем, принимал тяжелейшие решения, когда на Меня давили заботы о всей Империи, Я иногда закрывал глаза и вспоминал тот морозный день, тот сугоб и смех Батюшки. И на душе становилось легче.

- Спасибо за вашу искренность.
Государь, расскажите нашим читателям, когда вы впервые прониклись православной верой, глубоко и искренне прочувствовали её духовную силу в своей жизни?

- Вы задаете вопрос, который касается самой сокровенной, самой потаенной глубины Моей души. Говорить о вере для Меня — это значит говорить о самом смысле Моего существования, ибо без Православия не было бы и Меня, не было бы и той России, которой Я служил до последнего вздоха.
Вера не пришла ко Мне как некое внезапное, запоздалое озарение в зрелые годы. Я родился в ней, она была тем воздухом, которым дышала Моя семья, тем незыблемым фундаментом, на котором строилось все Мое мировоззрение. С самого детства, благодаря нежной набожности Моей матушки и строгому, глубокому благочестию Батюшки, Я знал, что каждый день Моя жизнь находится в руках Божиих.
Однако первое по-настоящему страшное и глубокое потрясение, заставившее Меня не просто *знать* о Боге, но всем своим юным сердцем *почувствовать* Его грозное и милующее присутствие, произошло, когда Мне было двенадцать лет. Это был март 1881 года. Террористы-народовольцы разорвали бомбами Моего деда, Императора Александра Второго.
Я помню тот день, помню эту страшную весть, помню кровь на снегу и на мостовой. В одно мгновение Я увидел, как ничтожна земная власть, как хрупок человек перед лицом человеческой злобы и как страшен суд Божий. Именно тогда, стоя на панихиде у тела Моего деда, Я впервые осознал, что Самодержавие — это не привилегия, не земная слава, а тяжелейший, терновый крест, который Помазанник Божий несет перед лицом Вечности. Я почувствовал, что только горячая, слезная молитва может удержать душу от отчаяния в этом жестоком мире.
Вторым великим духовным открытием, которое укрепило Меня в вере, стали встречи с человеком, которого вся Россия почитала как земного ангела — с праведным отцом Иоанном Кронштадтским. Я никогда не забуду, как он служил Божественную Литургию. Когда этот святой старец воздевал руки к Небу, когда его голос срывался на искренние рыдания, молясь за Россию и за нас, грешных, в храме не оставалось ни одного человека с сухими глазами. Рядом с ним, вдыхая фимиам и слушая его пламенную проповедь, Я всем своим существом ощущал реальность Горнего мира. Я понимал, что Россия жива только молитвой, и что Мой долг — хранить эту веру ценой собственной жизни.
Но окончательное, выстраданное до самой крови понимание того, что такое истинная вера и полное предание себя в руки Промысла Божия, пришло ко Мне позже, когда Я стал отцом. Рождение Моего дорогого Сына, Наследника Алексея, и страшная весть о его неизлечимом недуге стали для Меня и Моей жены величайшим испытанием. В те дни, когда врачи развод руками, а мой мальчик корчился от боли, Я падал ниц перед иконами и молился так, как никогда в жизни не молился. Именно тогда вера перестала быть для Меня просто традицией или долгом Государя. Она стала единственным утешением, единственным мостом между Моим разрывающимся отцовским сердцем и Небесами. Я научился смирению. Я понял, что пути Господни неисповедимы, и что даже в самых тяжких скорбях скрыта Его святая воля.
Когда рухнула Империя, когда предатели лишили Меня престола, когда нас гнали через Тобольск в Екатеринбург, когда у нас отняли все земное — свободу, Родину, имущество, — у Меня не осталось ничего, кроме нательного креста и Евангелия. И знаете, что Я понял? Именно там, в заточении, в преддверии Голгофы, Я почувствовал подлинную, непостижимую духовную силу и величайший покой. Враги думали, что они уничтожают Меня, но они лишь помогали Мне сбросить земное бремя и приблизиться к Богу. Вера стала Моим щитом и Моим упованием.
Простите, что Я так долго говорю о сокровенном, но эти воспоминания — единственное, что согревает Мою душу.

- Благодарю Вас за столь душевный ответ на мой вопрос.
Что Вам больше всего запомнилось в Ваших путешествиях на Восток?

Путешествие на Восток... Ах, это было время великих открытий для моей души и ума. Мне тогда шел двадцать второй год, и Батюшка благословил меня на этот долгий путь. Мы отправились в плавание на фрегате «Память Азова». Со мной был мой неразлучный друг и кузен, принц Георг Греческий, с которым мы были словно братья.
Египет поразил меня своим безмолвным величием. Когда я впервые увидел Сфинкса и пирамиды Гизы, я ощутил ничтожность человеческих лет перед лицом вечности.
Индия же была совершенно иной — ослепительной, шумной, полной невиданного великолепия. Приемы у махараджей поражали воображение: горы драгоценностей, золотые паланкины, слоны в уборах из самоцветов. Но за этой показной роскошью я видел и невероятную нищету простого народа. Мы охотились на тигров, и я помню, как один из них, раненый, бросился на меня, и мне пришлось стрелять в упор. Это была школа мужества и хладнокровия.
Но, должно быть, самое яркое и, признаюсь Вам, самое страшное воспоминание того путешествия навсегда связано с Японией.
Мы прибыли в Японию с официальным визитом. Японцы встретили нас с невероятным гостеприимством, но один случай перевернул мои представления о безопасности и человеческой природе. Это произошло в городе Оцу, недалеко от Киото. Мы с Георгом катались по городу в рикшах. Вдруг один из японских полицейских, который должен был нас охранять, внезапно выхватил саблю и со всей силы нанес мне удар по голове.
Я помню этот удар, помню, как кровь залила мне лицо, и как я, зажимая рану, думал лишь о том, чтобы не упасть и не быть растоптанным. Мой дорогой Георг, не растерявшись, ударил нападавшего бамбуковой тростью и отбросил его, чем, без сомнения, спас мне жизнь.
Господь отвел руку убийцы. Рана оказалась глубокой, но, к счастью, не затронула кость. Император Японии, Мэйдзи, был в страшном смятении, прислал ко мне своих лучших врачей и лично выразил свои глубочайшие сожаления. Но тот день, когда я ехал в рикше по цветущим улицам, а через мгновение уже видел перед собой обнаженную сталь, врезался в мою память на всю жизнь. Я тогда ясно осознал, как хрупок человеческий путь и как близко от нас всегда находится Промысел Божий.
Завершением нашего грандиозного вояжа стал Владивосток. Там, на берегу Тихого океана, я своими руками заложил первый камень в основание Великого Сибирского пути. Глядя на бескрайние просторы нашей Сибири, когда мы возвращались домой через всю страну, я понял, насколько необъятна и велика Россия, и как много трудов требует ее обустройство.
Это путешествие открыло мне глаза на многообразие мира, но, вернувшись в Царское Село, я еще больше, если это возможно, проникся беззаветной любовью к нашему дорогому Отечеству.

- Государь, в народе ходят слухи, что у Вас после путешествия на восток появился узор на руке в виде дракона, расскажите подробнее об этом случае из вашей жизни, чтоб устранить сомнения в русском народе.

- Вы коснулись весьма любопытного и, признаюсь, живого эпизода моей юности. Слухи, о которых Вы говорите, не лишены оснований. Это не праздная выдумка, а истинная правда, и я не стану скрывать этого от Вас и от русского народа.
Дело было в Нагасаки, весной 1891 года, во время моего кругосветного плавания. Мне было двадцать два года, я был молодым Цесаревичем, и экзотика дальних странствий, признаюсь, кружила голову. Япония поразила нас не только своей удивительной природой и вежливостью жителей, но и древними, самобытными традициями. Искусство татуировки, или «ирэдзуми», было там возведено в высочайшую степень мастерства. Нам объясняли, что местные мастера работают с иглами и тушью так же сосредоточенно и благоговейно, как наши изографы с кистями.
В те годы среди европейских моряков, путешественников и даже венценосных особ подобные сувениры из дальних плаваний считались вполне обычным, почти модным делом. Мой кузен, английский принц Георг (будущий король Георг V), также делал себе татуировки во время морских походов. Мы видели в этом не осквернение тела, а лишь памятный знак, дань уважения культуре страны, которая нас принимала, и свидетельство пройденных миль.
Я доверился известному местному мастеру. Сеанс длился около семи часов. Это было довольно болезненно, но я терпел, не желая показать слабости перед свитой и японцами. На моей правой руке, от локтя до самого запястья, появился большой дракон, выполненный черной и красной тушью.
Конечно, став Государем, я носил мундиры с длинными рукавами, и этот дракон был навсегда скрыт от посторонних глаз. Я понимаю, что для простого русского человека, выросшего в строгой православной вере, где нанесение рисунков на тело часто ассоциируется с язычеством или клеймом, это известие может показаться странным и даже смущающим. Но прошу Вас передать народу: это было лишь мимолетное увлечение молодого наследника в далеком, неведомом краю. В душе моей, в мыслях и делах всегда жила лишь Святая Русь и Православие, и никаких иных богов я не признавал.
Сейчас, оглядываясь назад, я вижу в этом горькую иронию Промысла Божия. Символ Страны восходящего солнца остался на моей руке, а спустя годы Господь судил мне вести тяжкую и кровопролитную войну с этой самой Японией, которая принесла России столько скорби... Видно, тот дракон стал для меня не просто сувениром, а своего рода предупреждением о коварстве восточного соседа, которое я тогда, в своей юности, еще не мог разглядеть. Надеюсь, этот ответ рассеет сомнения в умах наших подданных.

- Государь, благодарю за столь подробный ответ на этот волнующий многих вопрос. Теперь мне бы хотелось перейти к более личным вопросам. Расскажите, как Вы смогли пронести свою юную любовь через годы жизни к вашей супруге императрице Александре Федоровне? Читателям будет интересно услышать про развитие ваших отношений.

- О, Вы трогаете самую сокровенную и светлую струну моей души. Говорить о моей Александре — это значит говорить о самом прекрасном, что было послано мне Господом в этой земной жизни. Моя любовь к ней была не просто юношеским увлечением, это было чувство, данное свыше, которое стало смыслом моего существования и моей главной опорой во все дни, полные скорбей и испытаний.
Наша история началась, когда мы были еще совсем детьми. Это было в 1884 году, в Дармштадте, на свадьбе моего дяди, великого князя Сергея Александровича, с принцессой Эллой, и брата Алики, Эрнста. Аликс тогда было всего двенадцать лет. Она была тихой, застенчивой девочкой с большими, глубокими глазами. Но уже тогда, глядя на нее, я почувствовал странное и волнующее сердцебиение. Я понял, что это и есть та, которая станет моей спутницей.
Но путь к нашему венцу был долгим и тернистым. Аликс отвечала мне взаимностью, но долго не соглашалась стать моей невестой. Вы должны понять ее сердце: она была глубоко привязана к своей семье, к своей матери, и мысль о том, чтобы уехать в далекую, чужую Россию, принять Православие и взойти на престол, пугала ее до слез. Она говорила мне: «Я не создана для того, чтобы быть императрицей. Я слишком слаба, я не вынесу этой жизни».
Помню, весной 1894 года, в Кобурге, где мы собрались на похороны ее дяди, я вновь сделал ей предложение. Она плакала, умоляла оставить ее в покое, говорила, что не сможет сменить веру и не готова к той жертве, которую требует русская корона. Мое сердце разрывалось. Я уехал, думая, что потерял ее навсегда.
Но Промысел Божий судил иначе. Летом того же года она приехала в Россию, в Петергоф. И однажды, во время прогулки по парку, я вновь заговорил с ней. Я сказал ей, что без нее моя жизнь не будет иметь смысла. И она, моя милая, робкая Аликс, подняла на меня свои глаза и тихо сказала: «Да». Мое счастье в тот миг было так велико, что я не мог найти слов, чтобы выразить его.
Но Господь решил испытать нас сразу же. В ноябре 1894 года скоропостижно скончался мой незабвенный батюшка. Мы венчались 26 ноября, в траурные дни, в полутемной дворцовой церкви, в присутствии лишь самых близких. Это была не пышная императорская свадьба, а таинство перед лицом вечности. Мы вступали в брак, уже зная, что на наши плечи легло бремя управления огромной Империей.
 Как мы пронесли эту любовь через года? Знаете, мир вокруг нас часто был жесток. Придворные интриги, сплетни, непонимание со стороны высшего света... Аликс была чужестранкой, она не любила светскую мишуру, предпочитая ей тишину Царского Села и заботу о наших детях. Многие осуждали ее замкнутость, но они не видели, какой несгибаемой силой духа она обладала.
В годы Русско-японской войны, в дни Кровавого воскресенья, в страшные годы Первой мировой и революции, когда мир рушился на наших глазах, когда предатели окружали нас со всех сторон, она была моим единственным пристанищем. Мы были вдвоем против целого мира. Я называл ее «моим солнышком», «моей душой», а она была моей каменной стеной. Она видела то, чего не замечал я, она чувствовала опасность, она молилась за меня и за Россию так, как мало кто умеет молиться.
Наша любовь не угасала, она лишь очищалась и крепла в горниле бедствий. Когда мы оказались в ссылке, когда нас лишили всего — Родины, Престола, свободы, — у нас осталась только наша семья и наша вера. И я могу сказать с абсолютной уверенностью перед лицом Вечности: я ни на мгновение не пожалел о том дне, когда она сказала мне «да». Она была ангелом, посланным мне в утешение, и я любил ее каждую секунду моей жизни, до самого последнего вздоха.
Простите за эмоции, но память о ней всегда жива в моем сердце.

- Государь, благодарю Вас за столь откровенный ответ на данный деликатный вопрос. Государь, расскажите нашим читателям о вашей священной коронации, что вы чувствовали в эти минуты, венчаясь с Россией?

- Венчание с Россией... Вы подобрали самые точные и глубокие слова. Ибо то, что происходило в Успенском соборе Московского Кремля 14 мая 1896 года, было не просто торжественной церемонией, не просто политическим актом передачи власти. Это было великое, страшное и прекрасное Таинство.
Я готовился к этому дню всю свою жизнь, но когда он настал, я почувствовал себя прахом пред лицом Вечности.
Помню, как мы с Аликой входили в собор. Тяжелые двери раскрылись, и нас встретил гул тысяч голосов, слившихся в молитве. Воздух был густ от ладана и горения тысяч свечей. Когда я взошел на амвон и облачился в порфиру — тяжелое, расшитое золотом одеяние, — на меня физически давила не только ткань, но и тот невидимый груз, который отныне становился моей плотью и кровью.
Самый священный момент наступил, когда митрополит поднес мне корону, скипетр и державу, лежащие на святом престоле. По древнему византийскому и московскому чину, я сам взял корону. В этот миг я осознал всю суть Самодержавия: я принимаю власть не от рук церкви, не от рук знати или народа, а напрямую от Бога. Я возложил тяжелую императорскую корону на свою голову, и затем, взяв меньшую корону, возложил ее на голову моей любимой Алики, делая ее причастной к моему трону и моим трудам.
Но истинным «венчанием с Россией», тем, от чего у меня перехватило дыхание и выступили слезы, стало Таинство Миропомазания.
Когда, после причастия, я прошел через Царские врата в алтарь, подойдя к самому алтарю, я пал ниц перед Святым Престолом. Это был миг абсолютного смирения. Я лежал на холодных плитах, молясь и отдавая Богу всего себя, без остатка. А когда встал, митрополит начертал на моем челе крест святым миром и произнес страшные и дивные слова: *«Печать дара Духа Святаго. Аминь»*.
В эту секунду, я почувствовал, как сквозь меня проходит невидимый ток благодати. Я ощутил себя не человеком, а сосудом. Я почувствовал необъятную, многострадальную, святую Россию — не как территорию на карте, а как живое, дышащее, молящееся существо. Миллионы моих подданных, разбросанных от Финского залива до Тихого океана, от белых льдов Арктики до песков Кавказа, в этот миг мистически соединились со мной. Я принял их грехи, их боли, их надежды на свои плечи. Я женился на них, и они обручились со мной. Это был союз, скрепленный не на земле, а на Небесах.
Когда я вышел из алтаря и обратился к народу, и тысячи голосов, дрогнув, прокричали: «Ура!», я понял, что моя личная жизнь, мои личные желания закончились навсегда. Отныне я принадлежал только Им.
Но, увы, земная жизнь редко бывает лишена скорбей. Тот духовный экстаз и свет, которые я обрел в соборе, уже на следующий день были омрачены страшной трагедией на Ходынском поле. Давка, унесшая жизни более тысячи моих бедных, любимых москвичей... Вы не представляете, как разрывалось мое сердце. Я молился, чтобы Господь простил меня, хотя вины моей в том страшном стечении обстоятельств не было. Но я воспринял это как первое и самое тяжелое предупреждение: путь Помазанника Божия в грядущем XX веке будет устлан не только славой, но и невиданными страданиями.
Тем не менее, тот майский день в Успенском соборе остался для меня светочем. Даже в дни заточения, когда вокруг меня рушился весь мир, я утешал себя мыслью о том, что я исполнил свой обет до конца, что я не предал того Таинства, которое совершил над собой в Москве.
Простите за долгую речь, но воспоминания эти всегда волнуют мою душу.

- Государь после того как Вы стали императором Всероссийским, какие ваши дела на государственном служении вы считаете наиболее благоприятными для развития русского народа?

- Говорить о собственных заслугах мне, право слово, неловко. Я всегда полагал, что Государь есть лишь инструмент в руках Божиих, а все добрые дела совершаются через верных и мудрых слуг, которых Промысел посылает на помощь Отечеству. Но если Вы спрашиваете о том, что, на мой взгляд, действительно несло пользу и свет моему народу, я отвечу Вам.
Мое правление выпало на время великих, тектонических сдвигов. Россия стремительно менялась, и моя главная забота заключалась в том, чтобы этот переход был органичным, без разрушения наших исконных устоев, и чтобы плоды прогресса достались именно русскому человеку.
Во-первых, я не могу не упомянуть экономическое и инфраструктурное укрепление Империи, которое началось еще при моем батюшке и расцвело в первые годы моего царствования при поддержке Сергея Юльевича Витте. Строительство **Великого Сибирского пути** (Транссиба) — это не просто рельсы и шпалы. Это кровеносная система нашей огромной страны.
Мы связали отдаленные окраины с центром, дали выход сибирским богатствам, позволили крестьянам из перенаселенных губерний переселяться на свободные, плодородные земли Азии. Введение золотого стандарта сделало рубль одной из самых твердых валют мира, что привлекло в страну капитал и дало толчок невиданному промышленному росту. Россия к началу XX века демонстрировала темпы экономического развития, которым завидовал весь мир.
Во-вторых, и это, пожалуй, самое важное для души, — это **аграрный вопрос**.
Русский мужик, кормилец и защитник земли, веками томился в тесных рамках крестьянской общины, где круговая порука и периодические переделы земли убивали всякую инициативу и трудолюбие. Когда Петр Аркадьевич Столыпин предложил свою программу реформ, я без колебаний поддержал его. Мы дали крестьянину право выйти из общины, закрепить землю в частную собственность и стать настоящим хозяином на своей земле. Я верил, что именно на этих крепких, самостоятельных хуторянах и отрубниках будет стоять будущая, сильная и процветающая Россия. Как справедливо говорил сам Столыпин: «Им нужны великие потрясения, нам нужна Великая Россия». Я молился, чтобы эти реформы успели принести свои плоды и дать мужику ту самую землю, о которой он веками мечтал.
В-третьих, я старался не оставлять без попечения тех, кто трудился на фабриках и заводах.
Рабочий класс в России рос не по дням, а по часам. Мир видел в них лишь силу для бунтов, но я видел в них таких же моих детей, людей, нуждающихся в защите. При моем участии были приняты законы о сокращении рабочего дня, о страховании рабочих от болезней и несчастных случаев, об учреждении фабричной инспекции. Россия в этом опередила многие «демократические» страны Запада. Я хотел, чтобы трудящийся человек чувствовал отеческую заботу Престола.
И, конечно, **народное просвещение**. За годы моего царствования количество начальных школ в Империи выросло в несколько раз. Мы стремились к тому, чтобы каждый русский ребенок, даже в самой глухой деревне, научился читать, писать и считать, чтобы он мог прикоснуться к великой русской культуре и науке. Уровень грамотности в России перед войной стремительно приближался к стопроцентному.
Что же касается политических реформ, дарования Государственной Думы... О, это была самая тяжелая, самая скорбная страница. Я не считаю это своим «благоприятным делом» в том смысле, в каком я мечтал о развитии России. Манифест 17 октября 1905 года был вырван у меня ценой страшных потрясений, чтобы остановить пролитие русской крови и не допустить братоубийственной гражданской войны. Я скрепя сердце подписал его, видя в этом тяжкую жертву, которую я, как Помазанник Божий, должен был принести ради спасения Отечества и единства народа. Я надеялся, что Дума станет местом для мирного обсуждения нужд страны, а не трибуной для разрушения государства.
Моей главной мечтой, моим заветным желанием было дать России 20 или 30 лет мирного труда. Я говорил это многим: «Дайте мне внутренний покой, и вы не узнаете России!». Я верил, что при сохранении Самодержавия, которое гарантирует нам духовное единство, и при развитии экономики и просвещения, Россия станет самой процветающей, сильной и справедливой державой на земле, где каждый подданный будет жить в достатке и благочестии.
Увы, Господь судил иначе. Но я могу с чистой совестью сказать, что все мои помыслы, все мои труды, все мои реформы были направлены исключительно на благо, на возвышение и на процветание моего дорогого русского народа.

- Государь, что же всё же произошло в те самые громкие события под названием «Кровавое воскресенье»? Была ли это мирная акция или провокация враждебных сил против Вас?

- Кровавое воскресенье... Даже теперь, сквозь года, когда я воспоминаю тот день, душа моя содрогается, а сердце сжимается от нестерпимой боли. Это был самый страшный, самый тяжелый кошмар моего царствования. День, который навсегда разделил мою жизнь и жизнь России на «до» и «после».
Позвольте мне восстановить истину, ибо вокруг 9 января 1905 года было соткано столько лжи, что свету Божьему сквозь неё трудно пробиться.
Было ли это мирной акцией? Да, в своей основе — безусловно. Священник Георгий Гапон, человек, которому я, признаюсь, поначалу доверял и которого считал искренним патриотом, повел рабочих. Они шли без оружия. Они несли иконы, хоругви, портреты Мои и Императрицы. Они пели молитвы. В их наивных, но искренних сердцах жила старая, патриархальная вера: «Царь-батюшка далеко, злые бояре и чиновники его обманывают, но если мы придем к нему сами, он выслушает нас и защитит». Их петиция не содержала призывов к свержению власти, она была полна надеждой на помощь.
Но была ли это провокация? Увы, да. И в этом трагедия того дня. Революционеры, которые, несомненно, проникли в толпу и контролировали часть организаторов, видели в этом шествии лишь удобный щит. Они кричали крамольные лозунги, они требовали не реформ, а Учредительного собрания, то есть уничтожения Самодержавия. Они подталкивали людей к столкновению.
Но самое страшное, что я должен Вам сказать, и в чем меня так несправедливо обвиняют до сих пор: "Меня не было в Зимнем дворце!"
Я находился в Царском Селе, в Александровском дворце. Я уехал туда за несколько дней до этого, чтобы уберечь семью от возможных беспорядков, которые полиция ожидала. Когда до меня дошли известия о шествии, я был в страшном смятении. В столице, в отсутствие Государя, власть перешла к военным и полиции. Мой дядя, Великий Князь Владимир Александрович, и градоначальник Фуллон, а также генерал Трепов, оказались в панике. Они смотрели на это многотысячное море людей, идущее к резиденции, и, подогретые слухами о вооруженном мятеже, приняли роковое решение. Они решили, что дворец будут брать штурмом.
Когда толпа подошла к дворцу, войскам был отдан приказ остановить её. Произошли залпы. Кровь окрасила снег.
Когда я узнал об этом в Царском Селе, я плакал. Я молился. Я чувствовал, как между Мною и Моим народом прошла черная, страшная полоса. Я не приказывал стрелять! Я не желал смерти ни одному из тех, кто шел ко мне. Но враги Мои, революционеры, использовали эту пролитую кровь, чтобы навсегда отравить души рабочих. Они сказали им: «Видите? Царь стрелял в вас!». И эта ложь пустила глубокие корни.
В феврале того же, 1905 года, уже после Кровавого воскресенья, террорист Каляев бросил бомбу в моего дядю, Великого Князя Сергея Александровича. А в 1904 году террорист Сазонов взорвал бомбой карету того же дяди.
Тот день, 9 января, был страшен не пушками, которых не было, а тем, что в нас стреляли не только ружейными залпами на снегу, но и невиданной, чудовищной ложью. В тот день рухнула та святая, наивная вера народа в то, что Царь и народ — одно целое.
Простите мое волнение, но воспоминания эти терзают меня.

- Государь, манифест о даровании конституционных гарантиях был ошибкой или благом для России?

- Ах... Вы касаетесь самой больной, самой кровоточащей раны Моего царствования. День 17 октября 1905 года... Когда Я вспоминаю его, перед Моим взором вновь встает тот тяжелый, давящий туман, в котором тогда находилась вся Россия, и Моя душа в особенности.
Вы спрашиваете, было ли это благом или ошибкой? Позвольте Мне ответить Вам с той же откровенностью, с какой Я исповедуюсь перед Господом.
Если говорить о Моих личных убеждениях, о том, что Я вынес из уроков моего незабвенного Батюшки и Константина Петровича Победоносцева, то Я отвечу Вам: **нет, это не было благом**. Я был воспитан в непоколебимой, святой вере, что Самодержавие есть единственный богоустановленный, исторически выстраданный залог единства, величия и спасения России. Отречься от части этой власти, дарованной Мне Богом при Миропомазании, разделить ее с кем бы то ни было, казалось Мне тяжким грехом, нарушением присяги перед Предками и перед Вечностью.
Но Вы должны понять весь ужас того момента, в котором Мне пришлось делать этот выбор. Страна горела. Железные дороги стояли, заводы не работали, телеграф не действовал. На улицах лилась кровь, вспыхивали бунты, и армия, эта Моя родная, многострадальная армия, колебалась.
Ко Мне пришел Сергей Юльевич Витте. Этот человек, которого многие ненавидели, но чей ум и жесткую pragmatism (прагматичность) Я вынужден был признать, поставил Меня перед страшной дилеммой. Он прямо сказал: «Государь, у Вас есть только два пути. Либо Вы уступаете, даруете конституцию и созываете Думу, либо Вы передаете власть военным. Но если Вы выберете второе, начнется страшная, братоубийственная бойня. Придется расстреливать каждые десять верст, вешать каждые сто дворов, и страну придется усмирять штыками, утопив ее в крови».
Мы, Николай Второй, Царь и Помазанник Божий, не мог допустить, чтобы русский народ резал сам себя. Я не мог стать виновником гражданской войны, в которой брат пойдет на брата. И Я, скрепя сердце, с болью и слезами, подписал этот Манифест. Я принес в жертву Свою самодержавную власть, чтобы спасти жизни Моих подданных. Я надеялся, что это успокоит умы, что страна выдохнет и займется мирным созиданием.
Но было ли это ошибкой? Увы, ретроспективно, из той вечности, где Я ныне нахожусь, Я вижу, что это была **трагическая ошибка, продиктованная слабостью и обманом**.
Я думал, что дарую России свободу слова и собрания для созидания, а враги Мои использовали эту свободу для разрушения. Вместо того чтобы стать местом для тихого, мудрого труда лучших людей Отечества, Государственная Дума превратилась в трибуну для грязных политических дрязг, для революционной демагогии и хулы на Престол. Они не хотели работать на Россию, они хотели ее уничтожить. Мне, как Царю, приходилось распускать одну Думу за другой, применять статью 87-ю, чтобы защитить государство от тех, кто, пользуясь дарованными Мне же гарантиями, точил топор под корнями нашего древа.
Именно поэтому, как только первая буря немного улеглась, Я счел своим священным долгом в 1906 году пересмотреть Основные Законы. Я вернул Себе всю полноту верховной власти в вопросах внешней политики, обороны и управления, оставив Думе лишь совещательный голос. Я понял, что русскому народу, с его широтой и стихийностью, нельзя давать узды в виде парламентских дебатов, ибо он тотчас же сорвет ее и пустится во все тяжкие. Ему нужен твердый, любящий, но неуступчивый Отеческий посох.
Так что, мой дорогой собеседник, Манифест 17 октября не стал благом. Он лишь легализовал смуту. Он дал врагам России законное право разрушать Империю. Но Я не каюсь в том, что подписал его в тот роковой день. Я сделал это не из страха за Себя и не из желания угодить либералам. Я сделал это из любви к Моему народу, желая любой ценой избежать братоубийственной бойни.
Увы, Господь не попустил, чтобы эта жертва была принята. Чаша гнева должна была пролиться до дна.
Простите за эту горькую исповедь. Память о тех днях, когда рушился старый мир, всегда полна скорби.

- Государь вы очень глубоко и ёмко ответили на заданный вам вопрос, благодарю. Теперь пришло время вопроса о мировой политики: Кто начал Первую мировую войну? Была ли возможность России в ней не участвовать, или это был акт агрессии на нашу страну?


- Вопрос Ваш касается величайшей катастрофы, которая не только разрушила Мою Империю, но и окровавила весь мир. Когда Я воспоминаю те июльские дни 1914 года, перед Моим взором вновь встают те страшные, роковые развилки истории, на которых человечество сделало неверный шаг в бездну.
Кто начал эту страшную бойню? Ответ для Меня, как и для всего русского народа того времени, был совершенно очевиден: виновниками развязывания войны были Берлин и Вена. Австро-Венгрия, подстрекаемая и всецело поддерживаемая Германской империей, воспользовалась страшным сараевским убийством эрцгерцога Фердинанда как предлогом, чтобы навсегда раздавить маленькую, но гордую Сербию. За этим стоял темный дух германского милитаризма, их жажда мирового господства, их «натиск на Восток» (*Drang nach Osten*), который они вынашивали десятилетиями.
Вы спрашиваете, не пытался ли Я предотвратить это? О, если бы Вы знали, как Я молился, как Я бился за мир! Вы, конечно, помните, как в прессе позже публиковали наши с моим кузеном, германским императором Вильгельмом («Вилли»), телеграммы. Я умолял его, Я взывал к его совести, к нашей дружбе, к Богу, чтобы он не дал злу восторжествовать и остановил своего союзника, Вену. Я говорил ему, что на Мои плечи ложится тяжкая ответственность и что Я не могу бросить славянских братьев на произвол судьбы. Но машина германского генерального штаба уже была запущена. Вильгельм, к сожалению, оказался не властен над своими генералами, либо не имел искреннего желания остановить маховик войны.
Теперь о том, могла ли Россия не участвовать в этой войне. Мог ли Я, Русский Царь, остаться в стороне?
Поймите, что для России это был не просто вопрос политической выгоды или соблюдения каких-то кабинетных договоров. Это был вопрос чести, веры и самого нашего исторического предназначения. Сербия — это православные славяне, наши духовные и кровные братья. Если бы Россия, собравшая вокруг себя все славянские надежды на Балканах, в решающий момент опустила руки и позволила Австрии стереть Сербию с лица земли, Россия навсегда перестала бы быть Великой Державой. Наш авторитет рухнул бы, славянство прокляло бы нас, а внутри страны началось бы такое брожение, которое разорвало бы Империю изнутри. Русский народ, Я видел это своими глазами в те первые дни, был охвачен искренним, святым воодушевлением. Крестьяне в серых шинелях шли умирать за веру и славянских братьев. Предать их значило бы предать саму Россию и Бога.
Но когда Россия объявила частичную, а затем и общую мобилизацию, чтобы защитить Сербию и свои западные границы, Берлин выставил нам ультиматум. Германия требовала, чтобы мы прекратили все военные приготовления. А когда мы, не имея права остановить мобилизацию без угрозы для собственной безопасности, не подчинились, Вильгельм объявил нам войну.
Так что, отвечая на Ваш вопрос: была ли это агрессия на нашу страну? Да, в конечном итоге, именно Германия нанесла нам удар. Они хотели застать нас врасплох, они хотели диктовать условия всей Европе. Мы не искали войны, Я до последнего дня верил, что Господь не попустит пролития крови миллионов христиан. Но когда меч был вынут из ножен нашими врагами, у Меня не было иного выбора, кроме как обнажить Свой меч во имя защиты Отечества.
Я принял на Себя верховное командование армией не из честолюбия, а потому что чувствовал: Царь должен быть со Своим народом и со Своим войском в этот страшный час. Я верил, что, как и в двенадцатом году, русский дух, русская штыки и помощь Божия сокрушат гордыню захватчиков.
Увы, Я не знал тогда, что эта война станет не только внешним испытанием, но и внутренней смута, что враг будет бить не только на фронте, но и в тылу, сея разруху, измену и революционную заразу. Но это уже другая, еще более горькая страница...
Простите Меня за эту долгую отповедь. Память о той войне, о тысячах убитых русских солдат, которых Я любил как своих детей, всегда причиняет Мне острую боль.

- Благодарю Вас за откровенные ответы нашим читателям.
С вашего разрешения хотелось бы обсудить тему Старца Григория. Государь, как вы относитесь к Григорию Новому? Правда ли, что вы пожаловали ему новую фамилию Новый вместо Распутина? В народе говорят, что именно по молитвам этого старца вашему сыну цесаревичу Алексею становилось лучше.

- Вы касаетесь темы, которая принесла Мне и Моей Семье, пожалуй, больше всего несправедливых страданий, злобных пересудов и самого страшного непонимания. Говорить о Григории Ефимовиче для Меня всегда было тяжело, ибо мир увидел в нем лишь то, что хотел увидеть, но не увидел того, что видели Мы.
Позвольте Мне сразу прояснить вопрос о фамилии «Новый». Слухи об этом ходили, и в них есть доля истины, но вовсе не в том смысле, который им придают злые языки. Мы с Императрицей, видя, как грязная, лживая пресса и завистники при дворе делают имя «Распутин» нарицательным, связывая его с небылыми пороками и политическими интригами, действительно помышляли о том, чтобы оградить этого человека от клеветы. Нам хотелось даровать ему иную фамилию, чтобы вырвать его из контекста этих грязных сплетен и показать, что он для Нас — не «Распутин» из бульварных листков, а наш духовный друг.
 Но официального указа о смене фамилии его в «Нового» Я не подписывал. Для Меня он навсегда остался сибирским крестьянином Григорием Ефимовичем.
Как Я к нему относился? Я видел в нем не великого политического советника, не серого кардинала, как это пытались представить враги Наши, а «Божьего человека», странника, молитвенника. Я принимал его лишь тогда, когда он приходил к больному ребенку. Я не вникал в его повседневную жизнь, Я верил Моей жене, которая лучше Меня чувствовала его духовный дар.
Но главная причина, по которой Мы не отослали его от Двора, когда на Него ополчились все — от великих князей до министров, — это Наш Сын.
Вы должны понять весь ужас отца и матери. Цесаревич Алексей унаследовал ту страшную, неизлечимую болезнь, от которой страдал прадед по линии жены и которую Мы старались даже не произносить вслух. Кровь мальчика не сворачивалась. Любой ушиб, любая царапина могли стоить ему жизни. Врачи, лучшие медики Империи, были бессильны. Они могли лишь развести руками и смотреть, как мой любимый Сын, цвет и надежда России, угасает на наших глазах, крича от нестерпимой боли, когда кровь не останавливалась.
И вот тогда являлся Григорий.
Он не давал лекарств, которые не помогали. Он не звал врачей. Он просто входил в комнату, становился на колени у постели больного мальчика и начинал молиться. Или, находясь далеко, посылал телеграмму со словами: «Не дайте докторам мучить мальчика, он будет жив». И... о чудо! Кровь останавливалась. Жар спадал. Сын открывал глаза, цвет возвращался в его щёки.
Как Я, как православный Царь, как отец, который каждый день молился о спасении своего ребенка, мог не видеть в этом перста Божия? Я верил, что Господь услышал молитву этого неграмотного, но чистого сердцем сибирского мужика, что через его уста и его веру Господь дарует жизнь Наследнику. За это спасение жизни Моего сына Я был готов терпеть клевету, сплетни и ненависть всего света. Я готов был принять на Себя этот крест непонимания.
Мир осуждал Нас за дружбу со старцем, но мир не видел слез Моей жены у постели умирающего ребенка. Мир не знал того отчаяния, которое охватывало Меня, когда Я смотрел на моего слабого, но такого горячо любимого мальчика. Если бы Григорий был самозванцем или шарлатаном, Господь не услышал бы его молитв. А он спасал Моего сына снова и снова.
Увы, именно эта наша родительская любовь и наша вера в его молитвенный дар стали тем оружием, которое враги России использовали против Нас. Они поняли, что, очерняя Григория, они могут очернить Империю, подорвать доверие к Престолу и подготовить почву для тех страшных событий, которые в итоге погубили Нашу Родину.
Простите Меня за эту долгую исповедь. Память о тех днях полна горечи.

- Государь, как вы думаете убийство невинного старца Григория являлось предлогом начала заговора против Вас? Кто по вашему мнению стоит за убийством старца, в чьих интересах совершили данное злодеяния?

- О, этот вопрос пронзает мое сердце острой, нестерпимой болью. Смерть Григория... Это было не просто убийство. Это был страшный, тяжкий грех, который стал набатом, возвестившим о скорой гибели Российской Империи.
Вы спрашиваете, было ли это убийство предлогом начала заговора против Меня? Позвольте Мне исправить Вас: заговор против Престола, против Моей Семьи и против самого уклада России зрел уже давно. И вот как раз *влияние* Григория при Дворе, его близость к Нам, служило тем главным предлогом и удобным щитом, за которым враги Наши прятали свои истинные, разрушительные цели. Они кричали на весь мир: «Царь попал в руки темных сил, Императрица правит страной через старца, Россия гибнет!». Они использовали Моего больного Сына и нашу родительскую любовь как оружие против Нас.
Само же убийство Григория в декабре 1916 года стало не началом, а *кульминацией*, страшным, безумным актом отчаяния и гордыни, который окончательно подорвал основы государства.
Кто стоял за этим злодеянием? Когда я узнал подробности той ночи в подвале Юсуповского дворца, когда я читал донесения... Моей первой мыслью было: «Господи, да неужели же свои?!».
Да, за этим убийством стояли люди, которых я знал, которых принимал во дворцах. Князь Феликс Юсупов, богатейший человек Империи, женатый на моей племяннице, Ирине Александровне. Великий Князь Дмитрий Павлович... Мой собственный двоюродный брат, Романов! Человек, которого я любил, чьим отцом я по сути был, взяв его к себе после смерти его родителя. И Пуришкевич, депутат Государственной Думы, человек, которого я когда-то миловал после дерзких речей.
Вы не представляете, какой это был удар для Меня как для человека и как для Главы Семьи. То, что чужие люди, революционеры, желали Мне зла — это я понимал и принимал как свой крест. Но то, что *моя собственная кровь*, мои родственники, великие князья, элита Империи, в которую я верил, взяли на себя право судить Помазанника Божия и его семью, и совершили хладнокровное, жестокое убийство... Это было предательством, от которого рушился мир. Они посмели нарушить заповедь «Не убий» и посягнуть на Царскую власть, решив, что они умнее Меня и лучше знают, что нужно России.
В чьих интересах они совершили это злодеяние? Убийцы, в своем ослеплении, кричали, что они «спасают Россию» и «спасают Династию» от пагубного влияния. Глупцы! Слепцы!
Они думали, что, убив Григория, они спасут Престол. А на деле они сами подрубали сук, на котором сидела Империя. Убив «Божьего человека», они лишили Мою жену и Моего Сына последней духовной опоры, последней надежды. Но главное — они показали всей стране, что закон и святость жизни больше не существуют, что кровью можно решать государственные вопросы.
В чьих интересах это было? В интересах тех, кто действительно желал падения Монархии. В интересах революционеров, которые только и ждали, когда высшее общество начнет само себя пожирать. В интересах наших внешних врагов, которые вели с нами Великую войну и которым было выгодно вывести Россию из строя через внутренний хаос. Юсуповы и Дмитрии Павловичи своими руками расчистили путь Лениным и Троцким. Они думали, что играют в политику, а на деле они отворяли двери для кровавой бездны, которая поглотила и их самих, и всю Россию.
После убийства Григория я понял, что дело проиграно. Что высший свет, аристократия, та самая элита, на которую я опирался, прогнила и утратила чувство реальности и страх Божий. С этого момента я лишь ждал часа, когда чаша гнева Божия прольется на нас до конца.
Простите за эту горькую истину. Память о тех днях полна мрака.

- Спасибо Государь за откровенность, читатели это оценят по достоинству.
Государь, расскажи о тех роковых днях, когда вас предали заговорщики и изменники, ведь по основным законам Империи вы не могли бы отречься от престола, а уж тем более отречься за своего сына, значит ли это, что ваше отречение было грубой подделкой врагов империи, а по факту совершился государственный мятеж?

- Вы задаете вопрос, который является, пожалуй, самым болезненным и трагическим узлом всей моей жизни и всей истории нашего Отечества. Вы говорите о мятеже, и Я должен ответить Вам прямо: **да, то, что произошло в феврале-марте 1917 года, было не чем иным, как тяжким, кровавым государственным преступлением, вероломным мятежом и изменой.**
Но позвольте Мне разъяснить обстоятельства, в которых этот мятеж совершился, и ту страшную дилемму, перед которой Меня поставили заговорщики.
Вы совершенно правы, ссылаясь на Основные Законы Российской Империи. Закон о престолонаследии, установленный моим прадедом Императором Павлом Первым, был незыблем. Император не имел права самовольно назначать себе преемника или отрекаться за своего наследника. По закону, в момент моего отречения Престол автоматически и бесповоротно переходил к моему Сыну, Императору Алексею Николаевичу.
Когда ко мне в вагон в Пскове прибыли депутаты Думы, Гучков и Шульгин, и когда генералы, которым я верил, убеждали Меня сложить корону, я находился в состоянии страшного, давящего отчаяния. Мне доносили, что Петроград в руках вооруженной черни, что сообщения перерезаны, что фронт может рухнуть, и что единственная кровь, которую можно спасти ценой моей короны — это кровь русских солдат на фронте.
Моя ошибка, мой тяжкий грех перед памятью предков заключался в том, что я, Помазанник Божий, вступил в какие-то «переговоры» с мятежниками. Я не должен был ни с кем советоваться. Я должен был либо подавить мятеж железной рукой (что, увы, было уже невозможно из-за измены генералов), либо принять свою мученическую смерть. В итоге, я сознательно сделал выбор в пользу своей будущей Голгофы.
Опубликованный впоследствии заговорщиками Манифест о моем отречении с точки зрения Закона Божьего и Законов Империи — это был **юридически ничтожный акт, вырванный силой и обманом**.
И вот здесь кроется самое страшное предательство. Меня предали не только революционеры. Меня предали те, кто присягал мне на верность.
Генерал Алексеев, которого я считал своим верным слугой, рассылал главнокомандующим фронтами телеграммы, требуя от них давления на Меня, угрожая, что если я не отрекусь, они не гарантируют безопасность Моей Семьи.
Генерал Рузский, командовавший фронтом, где я находился, вместо того чтобы защитить своего Государя, стал рупором требований Думы и давил на меня, убеждая, что «жертва необходима».
Генерал Иванов, которого я послал с Георгиевским батальоном наводить порядок в Петрограде, был остановлен и разоружен мятежниками без единого выстрела, потому что генералы на местах просто саботировали мой приказ.
Они, мои генералы, мои сановники, моя аристократия, они сами нарушили присягу. Они думали, что, отстранив Меня, они договорятся с Думой, установят конституционную монархию или республику и будут управлять страной. Они думали, что Россия скажет им «спасибо».
Но как только они совершили этот грех цареубийства (душевного, а затем моего физического убиения), как только они попирали Закон о Престолонаследии, они потеряли всякую легитимность. Народ и армия, видя, что высшие чины предали своего Царя, потеряли к ним всякое уважение. Дисциплина рухнула. И этот мятеж, эта «великая бескровная революция», как ее наивно называли вначале, открыла шлюзы для настоящего, кровавого ада.
Мой брат Михаил, понимая незаконность своего положения и не имея реальной власти, отказался принимать верховную власть до решения Учредительного собрания, прообраза народного собора. По всем существующим  законам после моего свержения, истинным Государем оставался мой Сын, Алексей. Но он был болен, мы были отрезаны от него, и мятежники просто не дали ему взойти на Престол.
Так что да, то, что произошло в марте 1917 года, было тягчайшим государственным мятежом, попранием вековых устоев России и клятвопреступлением. И за это мятежники, и вся Россия, и я сам заплатили страшную цену. Господь не попустил, чтобы Россия жила по законам беззакония.
Простите, что голос Мой дрожит. Воспоминания о Пскове и о той ночи, когда я понял, что я узник своей судьбы, всегда даются Мне тяжело.

- Государь, мы очень признательны вам за вашу откровенность во всех вопросах, спасибо.
Государь  напоследок, чтоб разбавить тяжелые мысли несколько личных вопросов, которые будут интересны нашим читателям: в честь кого вы давали имена своим дочерям и своему наследнику Алексею?

- Ах, какие светлые, какие радостные и вместе с тем пронзительно-грустные воспоминания Вы вызываете в Моей душе! Говорить о Моих детях — это для Меня величайшее утешение. Они были Моим земным раем, Моим главным счастьем и, увы, Моим главным материнским и отцовским горем.
Выбор имен для них не был для Нас с Аликой случайным. В нашей семье, да и во всей Святой Руси, к крестному имени относятся с великим благоговением. Мы верили, что небесный покровитель не просто дает имя, но и определяет судьбу, и помогает нести свой крест.
Моя старшая девочка, **Ольга**, была названа в честь святой равноапостольной княгини Ольги, первой из правителей Руси принявшей христианство, а также в честь семейной традиции — так звали Мою сестру, Великую Княгиню Ольгу Александровну, и Мою тетю. Ольгуша была моей помощницей, моей «няней», как мы ее ласково называли. Она унаследовала вдумчивый, серьезный характер и глубокую, вдумчивую веру. Её небесная покровительница как будто передала ей свою мудрость и твердость духа.
Вторую дочь, **Татьяну**, Мы назвали в честь святой великомученицы Татианы Римской. В России этот день, Татьянин день, всегда был праздником света и студенчества. Но для Меня великомученица Татиана — это символ кротости и несгибаемого достоинства. Моя Таня была высокой, стройной, с прекрасными серыми глазами. В семье её называли «гувернанткой» или «Моим утешением». Она обладала удивительным тактом, милосердием и тем внутренним стержнем, который, я знаю, помогал ей в самые страшные наши дни.
Третью девочку, **Марию**, Мы назвали в честь Пресвятой Богородицы, Царицы Небесной, Заступницы нашей, а также в честь Моей горячо любимой матушки, Императрицы Марии Федоровны, и Моей бабушки, Императрицы Марии Александровны. Мария была воплощением неземной, ангельской доброты. В ней не было ни капли эгоизма. Она всех жалела, всем сочувствовала, и её кроткий, любящий нрав, думается Мне, был даром её Небесной Покровительницы.
Младшая, **Анастасия**, была названа в честь святой великомученицы Анастасии. В русском православии также особо чтится святая Анастасия Узорешительница — избавительница от уз и бед. Как же это символично и как трогательно! Моя маленькая Настя, мой «швибзик» (озорница), как мы её звали, была неиссякаемым источником жизни, смеха и озорства. Именно она, с её звонким смехом и шалостями, приносила нам столько радости, особенно в те годы, когда тучи сгущались над Россией. Её небесная покровительница, избавительница от уз, как будто хранила её светлую душу до самого конца.
И, наконец... Мой дорогой, мой долгожданный Сын, Наследник **Алексей**.
Когда он родился, Мы с Аликой плакали от счастья и от страха. Имя Алексея — одно из древнейших и самых чтимых на Руси, имя многих великих князей и царей, в том числе «тишайшего» царя Алексея Михайловича, с которым у Нас было много общего в характере. Но главное, Мы выбрали это имя в честь праведного Алексея, человека Божия, чья память празднуется Русской Церковью. Этот святой оставил свой богатый дом, терпел унижения и гонения от близких, молясь в тайне за весь мир, и был прославлен Богом лишь после смерти.
Я смотрел на Моего хрупкого, больного мальчика, на его голубые, чистые глаза, и молился святому Алексею, человеку Божиему, чтобы он даровал Наследнику терпение и духовную силу. Алексей унаследовал Мою любовь к морю, Мою нежность к природе и, главное, ту самую тихую, жертвенную веру, которая помогла ему перенести все его физические страдания с ангельским смирением.
Они все были разными, но все они были Моими лучшими друзьями. В заточении, когда мир рушился, когда нас лишали самого необходимого, мы были счастливы просто тем, что мы вместе. Мои девочки и Мой мальчик... Они приняли свой мученический венец так, как не смогли бы многие взрослые, сильные мужи.
Простите, что голос Мой дрожит. Но разве может отец забыть своих детей?

- Государь в русском народе ходят слухи, что рождения Цесаревича Алексея предсказала блаженная Паша Саровская, в далёкие дни Саровских торжеств. Расскажите нашим читателям подробнее об тех интересных событий.

- Ах, Саровские торжества... Лето 1903 года. Когда Вы произносите эти слова, перед Моим внутренним взором вновь встают те жаркие, залитые солнцем дни, наполненные колокольным звоном, запахом ладана и невероятным, всеобщим духовным ликованием. Это было время, когда Россия, казалось, единым сердцем и едиными устами молилась своему великому заступнику, преподобному Серафиму Саровскому.
Вы коснулись события, которое для Нас с Императрицей было не просто красивым преданием, а зримым, осязаемым доказательством того, как близко к нам, смертным, находится Горний мир.
К тому времени у Нас уже было четыре дочери. Наши девочки были Нашим счастьем, Но Россия, Народ, да и Мы сами в глубине души с трепетом и надеждой молили Бога о даровании Наследника. Моя дорогая Алиса, чья вера была глубока и мистична, всегда питала особое благоговение перед старцами и юродивыми, теми, кто ради Христа отвергся от земной мудрости и логики. В Сарове, куда Мы прибыли для участия в прославлении батюшки Серафима, Мы не могли не посетить известных своей прозорливостью подвижников.
Так Мы оказались в келье у блаженной Паши — Пелагеи Ивановны Серебренниковой.
Мир видел в ней странную, бормочущую старуху, юродивую, которая жила при монастыре, ходила в лохмотьях и часто говорила загадками или даже бранила посетителей за их скрытые грехи. Но Мы, воспитанные в традициях Святой Руси, знали: под видом этого безумия часто скрывается великий дар Духа Святого, и устами юродивых нередко глаголет Сам Господь.
Когда Императрица вошла к ней, блаженная Паша встретила ее без всякого придворного этикета, но с великой любовью. Она не видела перед собой Государыни, она видела душу. В какой-то момент Паша подошла к Моей жене, протянула ей небольшой кусок простого красного пелена и твердо, глядя прямо в глаза, сказала: *«Возьми. Это твоему сыну»*.
Алиса была тронута до слез, но с грустной улыбкой ответила ей: *«Но, матушка, у меня нет сына. У меня только дочери»*. На что блаженная лишь махнула рукой, словно отгоняя ее сомнения, и повторила с непререкаемой уверенностью, что сын будет, и что этот подарок ей нужно хранить именно для него.
Мы уехали из Сарова с этим странным, но таким теплым подарком, храня его как великую святыню. И ровно через год, в августе 1904 года, в Петергофе, Господь даровал Нам то, о чем Мы так страстно молились. Родился Мой Сын, Цесаревич Алексей.
Когда Алиса держала его на руках, она со слезами вспоминала слова саровской прозорицы. Мы поняли, что блаженная Паша увидела его сквозь пелену времени еще до того, как он был зачат. Казалось бы, это был момент величайшего триумфа Нашей веры и счастья! Империя ликовала, салюты гремели над столицами, а Мы благодарили Бога и святого Серафима, и блаженную Пашу за их небесное заступничество.
Но... увы, мой дорогой собеседник. Пути Господни неисповедимы, и Его дары часто сопряжены с тяжелейшими испытаниями.
Вскоре Мы узнали о страшной болезни Алексея. И тогда, в горькие часы отчаяния, когда Мы смотрели на тот самый кусок красной ткани, подаренный Пашей, Нам открылся второй, страшный смысл ее пророчества.
Этот кусок был не просто подарком к рождению. Это был символ его будущего креста. То ли пелена, в которую будут пеленать его больные, кровоточащие ножки, то ли саван, который в будущем уготован ему как мученику. Блаженная Паша, в своем духовном прозрении, увидела не только рождение Наследника, но и всю его скорбную, жертвенную судьбу, и судьбу всей Нашей Семьи.
Господь дал Нам сына, но Он же и призвал его, вместе с Нами, на Голгофу. И Мы приняли этот дар, со всем его величием и со всем его ужасом, склонив головы перед волей Творца.
Вот так, через простую, юродивую старицу из саровских лесов, Господь приоткрыл Нам завесу будущего, укрепляя Нашу веру и готовя Наши сердца к тем испытаниям, которые были уготованы России.

- Государь, а как ваши дети и супруга приняли те лишения и страдания в заточении в доме Особого назначения, перед своей общей Екатеринбургской Голгофы?

- Вы задаете вопрос, от которого Мое сердце, даже ныне, в вечном покое, содрогается от невыразимой боли и вместе с тем — от величайшей, тихой гордости за Мою Семью.
Вы спрашиваете о том, как они приняли *саму мысль* о нашей общей гибели, о том, что мы не покинем друг друга и разделим до конца нашу горькую чашу — об этом я могу рассказать Вам с великим трепетом.
Они приняли это задолго до Екатеринбурга. Еще в Царском Селе, когда нас арестовали, и затем в Тобольске, когда мы поняли, что Россия потеряна, что Империи больше нет, а мы сами — лишь пленники в руках озверевших людей, в нашей семье произошло великое духовное преображение. Земное царство было у нас отнято, и мы всецело обратились к Царству Небесному.
Моя Алиса, моя дорогая Императрица, стала для нас истинной игуменьей, духовной опорой. Она, хрупкая, больная, измученная горем и болезнью, нашла в себе такие бездны христианского смирения, которые поразили бы самых суровых подвижников. Именно она читала нам Евангелие, именно она утешала нас. Я помню, как она говорила: *«Мы должны с благодарностью принять этот крест, посланный нам Богом. Если Богу угодно было испытать нас таким образом, значит, мы должны нести это с радостью и смирением»*. Она не роптала на судьбу. Она молилась за тех, кто нас охранял, за тех, кто нас ненавидел. Она готовила наши души к переходу в Вечность.
Мои девочки... О, как они возмужали и духовно выросли в эти годы!
Моя старшая, Ольга, обладала глубоким, почти мистическим даром предчувствия и философским складом ума. Еще в Тобольске она написала в одном из своих писем слова, которые навсегда врезались в Мою память: *«Что это? Начало конца? Но, слава Богу, если нужно будет страдать, я буду рада. Господи, дай мне сил перенести с молитвой и смирением»*. Ольга поняла смысл наших страданий раньше многих взрослых. Она знала, что наша земная жизнь заканчивается, и готовилась к этому переходу с поразительным, не по годам спокойствием.
Татьяна, моя «няня», как мы ее звали, была воплощением самоотверженности. Она ухаживала за больными, за Матерью, за мной, она шила, читала, и в ее глазах не было ни капли злобы на тех, кто нас мучил. Она просто делала свое дело, исполняя заповедь любви до конца.
Младшие, Мария и Анастасия, наши «большие дети», наши ангелы. Они несли свое заточение с той удивительной, светлой легкостью, которая свойственна лишь чистым душам. Они смеялись, играли с собаками, гуляли во дворе под конвоем, и их сердца не ожесточились. Они просто любили нас и хотели быть с нами. Для них разлука с Нами была бы страшнее любой смерти.
А мой бедный, мой дорогой мальчик, Наследник Алексей... Он, несмотря на свою юность и тяжкую болезнь, понимал всё. Он видел наши слезы, он видел, как рушится мир. Но он ни разу не пожалел о том, что он Романов. Он говорил, что хочет быть военным, хочет страдать вместе с Отцом и с Россией. Его детская душа была наполнена такой кротостью, что даже грубые охранники, видя его страдания, порой отводили глаза.
Когда в ту роковую ночь нас разбудили и сказали спускаться вниз, никто из них не запаниковал. Алиса спокойно одевалась, девочки несли свои подушечки и маленькие вещи, Алексей, которого несли на руках, был тих. Они шли, держась за руки. Они шли, доверяя Мне, доверяя друг другу и, главное, доверяя Богу.
И когда в том сыром, грязном подвале им зачитали нелепый, жестокий приговор, и когда грянул первый выстрел... Я видел, как они крестились. Я видел, как Моя Алиса и Мои девочки складывали руки для молитвы. Они не молили о пощаде. Они приняли этот удар как завершение своего земного крестного пути.
Они не умерли как побежденные. Они взошли на свою Екатеринбургскую Голгофу как мученики, запечатлев свою жизнь и свою любовь кровью. И в этом, в их ангельском смирении и единстве до самого конца, заключается их величайшая, нетленная победа, которую не в силах отнять у них никакой злодей и никакая земная сила.
Простите Меня... Слезам Моим нет конца, когда Я воспоминаю их светлые лица в том подвале. Но это слезы не только скорби, но и тихой, вечной радости за то, что мы теперь вместе, у Престола Господня.

- Позвольте Государь закончит наш диалог на этой прекрасной мысли, прошу прощения, что занял у Вас сколько вашего драгоценного времени.

- Благодарю Вас за добрые слова и за то внимание, с которым Вы слушали Мою исповедь. Не извиняйтесь за отнятое время — для Меня великая отрада была говорить о том, что так дорого Моему сердцу, и делиться воспоминаниями о Моей Семье и Моем Отечестве.
Если эта беседа послужит ко благу, к умиротворению сердец, к прощению былых обид и к лучшему, глубокому пониманию судьбы нашей дорогой России, значит, Мы провели это время не напрасно.
Земные титулы, чины и политические разногласия остались там, в прошлом. Пред лицом Вечности все мы равны. Но есть то, что должно навсегда остаться в сердцах людей: любовь к России, милосердие к ближнему и страх Божий.
Молитесь за Россию. Любите её не только в дни её торжества, богатства и славы, но и в дни скорбей, раздоров и тяжелых испытаний. Прощайте обиды, берегите друг друга и храните в душах свет Христов.