Тайна маленького взрыва Часть 7

АВТОРЫ: МИХАИЛ АЗАЛИН, ЕКАТЕРИНА ДАЛЬ


СЦЕНА СЕДЬМАЯ


Лаборатория. Вечер. Глеб Георгиевич с Рюминым сидят возле компьютера и просматривают графики последних испытаний. Профессор задумчивым жестом показывает Семёну небольшой провал на кривой симуляции, снятой с материализатора:

— Видите, Семён, тут вот вниз скакнуло... Надо будет добавить нам в следующий раз ионной накачки здесь.

— Хорошо, Глеб Георгиевич, добавим. — (Рюмин делает у себя в блокноте пометку на память).

А здесь, — профессор указывает на бугорок, — явно виден всплеск — система входит в резонанс... Это плохо! Выбросы, Семён, могут превысить норму. Надо будет декомпенсатор получше настроить...
— Хорошо, Глеб Георгиевич, настроим. — (делает в блокноте новую пометку).

Вдруг Глеб Георгиевич, видно вспомнив нечто важное, поворачивается к Семёну:
— А что у нас там слышно про наших Надь?..

Семён закрывает блокнот, хмурится.
— Да плохо, Глеб Георгиевич. Надя первая, та что у Мамонова, гулять пошла...

— Куда гулять? — удивлённо спрашивает профессор.

— На лево пошла гулять, — уточняет Семён. — Романы стала с мужчинами крутить, пока Мамонова дома нет. Он мне уже звонил — делать что с ней не знает.

Профессор удивлённо смотрит в монитор на графики и вопрошает то ли их, то ли своего ассистента:
— Откуда... Откуда в ней это?..

— Как откуда? — удивляется сначала Семён. А потом вспоминает, что профессор, наверное, забыл, от кого произошла их Надя-1, и поясняет: — Так это же в ней от Липкина. Я его второй курс уже наблюдаю... Вы бы видели, Глеб Георгиевич, как он на лекциях сидит! Упрётся в какую-нибудь соседку по группе и чего-то там воображает. Слюни разве что не текут... Тьфу!

— А та, вторая которая? У той-то Нади всё в порядке? — с надеждой, но какой-то слабой, спрашивает профессор.

— У неё, Глеб Георгиевич, с Викиным тоже что-то не ладно... Соседи говорят, видели их вечерами. Видели, как Надя во дворе на лавочке под фонарём сидит с книжкой в руках, а Викин всё кругами возле неё ходит, упрашивает домой пойти.

— А почему она домой не идёт? — искренне удивляется учёный. Потом страшная мысль заставляет его встрепенуться: — Он, что... Он, что — её бьёт?! Обижает?!

— Нет, что вы, Глеб Георгиевич!.. — почти возмущается Семён за Викина. (Потом задумчиво, как бы соглашаясь и с таким вариантом событий) «В тихом омуте, конечно, кто только не водится...» — но Викин, Глеб Георгиевич, до этого ещё не дошёл... Нет, он её не обижает, он ей читать не даёт.

— Читать не даёт?! — восклицает никогда не слышавший про такой тихий ужас профессор. — Как это, Семён, не даёт? Это наш-то отличник, или как они сейчас себя называют — ботаник! мешает нашей Наде читать?..

— Она, Глеб Георгиевич, у него постоянно читает... Если, конечно, ей не мешают.

— А что же она читает? — заинтересованно спрашивает профессор. — Поди, женские романы? Это те, что сериалы, что ли?..

— Да нет, Глеб Георгиевич, читает она всё больше трактаты. Работы по философии разной, драматургию... Но больше старых ещё авторов — Софокла, Агриппу, Аристотеля... Бывает, что и в подлиннике, на греческом читает... Ну и поэзию уважает, когда передохнуть ей хочется — Данте Алигьери, Гёте — классиков всё больше...

— А откуда она, Семён, греческий-то знает? Мы же в неё не закладывали... — поражённый донельзя, спрашивает профессор. — Не представляю, как это могло у нас получиться без ввода данных!

— А это в неё Викин заложил, Глеб Георгиевич. Он мне признался потом, что сам всегда греческий хотел знать, да времени всё не было.

Тогда Глеб Георгиевич возмущённо восклицает:
— Так что же тогда, Семён, ему не хватает? Если она ещё и на греческом!

— Ну, как вам сказать, Глеб Георгиевич... (чешет свой затылок Рюмин) Видите ли, Викин наш хочет, чтобы она с ним рядом по ночам ложилась... А та — ни в какую! Не хочет с ним — и всё, хоть режь! Вот они никак и не договорятся...

— Прекрасно!.. Просто прекрасно!.. — восклицает профессор.

Он встаёт и начинает, по своей привычке, ходить по комнате, когда волнуется.
— Одна наша Надя никак всё не угомонится — ищет себе женихов, а другая... Другая читает взапой и видеть никого не желает!

— Так это же, Глеб Георгиевич, наши первые образцы... — пытается здраво, без эмоций, рассуждать Рюмин. — Полевые испытания, можно сказать.

(Вспомнив про «образцы», Глеб Георгиевич вдруг спохватывается)
— А как там дела у нашей обезьяны?..

— У Дуни-то? — лицо Рюмина теплеет и становится донельзя довольным. — У неё, Глеб Георгиевич, всё хорошо, полный порядок. Мы же её в цирк отдали... Ну, конечно, не просто так отдали, а продали. Нашему университету за неё деньги хорошие в том месяце заплатили... Помните, нас же руководство тогда ещё просило таких обезьян понаделать...
Так вот теперь, наша Дуня-то, представляете, в цирке выступает! За конферансье представление всё ведёт. Говорят, залы полные собирает. Да и сам я ходил, видел собственными, так сказать, глазами. Она же меня, Глеб Георгиевич, (смеётся) узнала! Даже в толпе среди зрителей. Этак пальцем к себе поманила (показывает профессору, как именно). Другие-то зрители, что в ряду со мной сидели, думали — я подсадной! (снова довольно смеётся) Ну, я и встал. К ней на арену спустился, улыбаюсь ей, ближе подошёл — так весь цирк замер, номера от нас ждут. А она, знаете ли, руку мою схватила, вот так, подняла, как это на ринге рефери делает, и затрясла! Вроде того, будто я победитель... А потом... кхм... потом она меня к клетке с тиграми повела. Еле вырвался!..

Глеб Георгиевич, внимательно слушавший всю эту историю с их Дуней, остановился от своих хождений и порывисто сказал:
— Надо нам было, Семён, тогда на обезьянах и остановиться. Поторопились мы с человеком... Эволюция — она же вон какой путь проделала! Подождала, пока обезьяна с дерева слезет... Пока палку в руку возьмёт, пока копать научится — это же сколько времени ей ждать пришлось! А мы с тобой, Семён, — раз! — и сразу человека... Без всякой эволюции...

— Понимаю вас, Глеб Георгиевич... — со вздохом отозвался Рюмин. — Я ведь тоже об этом много думал... Но нам же так хотелось! Мы же, можно сказать, вплотную приблизились...
И эволюция у нас кой-какая тоже была... Мыши, кошка с собакой, Дуня...

Это нас, Глеб Георгиевич, материал подвёл! (Он вдруг обрывает свои рассуждения и сосредоточенно думает, словно споткнулся о подвернувшуюся под ногу идею) А что, если... Что если, Глеб Георгиевич, нам энцефалограммный сканер разнести на разные блоки?.. Допустим, один сканер мы надеваем на Липкина, другой на Викина и... понимаете, складываем их поля!

Профессор застывает и с пониманием смотрит на Рюмина. И тут же подхватывает его идею:
— Верно, Семён! Как же мы с вами раньше-то об этом не подумали! Семён, вы же совершенно правы...

Глеб Георгиевич подходит к школьной доске, берёт в руки мелок и начинает энергично рисовать схему нового эксперимента.

— Смотрите... Вот допустим, поле одного нашего «оператора»... — Он рисует мелом круг и из его центра выводит наружу в разные стороны извилистые линии со стрелочками на конце.
— Это, — он поясняет, — его эмоции, идущие как бы наружу и ищущие своего воплощения во внешнем, недоступном для него мире. Помните, вы говорили, что Викин страстно хотел выучить греческий, но не было времени? Так вот, векторы его желаний напряжены (он усиливает давление на мел, добиваясь жирной черты) и направлены на эти желания вовне. И наша Надя-2 сделала всё, что могла, исполняя их...

А желания другого «оператора», вроде нашего Липкина, обращены внутрь его матрицы... — профессор рисует рядом с первым второй круг, и теперь извилистые линии действительно собираются извне к центру. — Липкин не отдаёт — он забирает энергию. Он у нас потребитель! Вот почему Надя-1, его симулякр, никак не успокоится.

А теперь, Семён, смотрите... Мы собираем эти детерминированные поля и складываем в нашей дифракционной камере... — Профессор начинает быстро повторять свой же рисунок, но теперь его круги с векторами желаний совпадают и уравновешивают друг друга.

— Тогда поля сложатся, и у нас получается просто идеально сбалансированная Надя! Семён — вы умница! — возбуждённо заканчивает довольный профессор, вытирая тряпкой руки от мела.

Тут в прихожей раздаётся шум. Громкий стук в дверь. Учёные переглядываются.
— Войдите! — кричит Рюмин.

Дверь открывается. Робко заглядывает Викин. За его спиной маячит Надя, на суровом лице которой поблёскивают синеватым светом очки.
— Это мы... То есть, я... Проходи, Надя.

Надя-2 входит, прижимая к груди томик Овидия «Метаморфозы».
— Не бойся, ты же здесь была, — успокаивает её Викин.

— Глеб Георгиевич, можно с вами поговорить?.. Только не при всех, — умоляюще просит Викин.

— Конечно, конечно, пойдёмте в ассистентскую, — профессор уводит Викина, кивая Рюмину.

Рюмин остаётся один на один с Надей-2.
— Что вы сегодня читаете? — вежливо интересуется он, косясь на книгу.

— Сочинение Овидия, — отвечает она, садится на стул возле установки и погружается в чтение.

В лаборатории наступает хрупкая тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц. Но недолгую идиллию вновь нарушает шум.

Дверь распахивается, входят Мамонов и упирающаяся Надя-1, влекомая за руку Вениамином. Мамонов видит Рюмина и бросается к нему, как утопающий к последнему спасательному кругу, брошенному с «Титаника»:
— Семён! Помоги! Сил моих больше нет!..

Рюмин берёт Семёна и отводит его в соседнюю лаборантскую, шепча по дороге что-то успокаивающее и разумное.

А Надя-1, оглядевшись и вспомнив родные пенаты, подходит к Наде-2. Та сидит в кресле и даже не отрывает глаз от страницы.

— Эй, подруга, — грубо говорит Надя-1, обращаясь к Наде-2. — Свали с моего места. Это мой стул! Это я на него первая села, когда вон из того ящика вышла. — Она презрительно тычет пальцем в сторону ионной установки-материализатора, которая тихо гудит, словно переваривая услышанное.

Надя-2 медленно поднимает голову, и в её взгляде читается лишь вселенская скорбь человека, возмущённого таким хамством.

— Вам бы, милочка, стоило поучиться хорошим манерам, — произносит она тоном, которым обычно принцессы сообщают своим кухаркам о разнице в их положении.

— Чего-чего? — Надя-1 делает шаг вперёд, прищуривается и видит на обложке портрет поэта. — А этот кудрявый, твой, что ли?

— Кого вы имеете в виду? — ледяным голосом переспрашивает Надя-2, закрывая книгу.
— Говорю: это мужик твой, что ли? Симпатичный. Только какой-то уж старый больно...

Терпение Нади-2, выкованное в горниле трактатов по философии и древнеримской поэзии, лопается. Присутствие этой вульгарной особы начинает её нервировать.

— Вы не могли бы помолчать? — вежливо, но с отчётливым скрежетом металла в голосе спрашивает она. — Вы не у себя дома, а в присутственном месте. Вам следовало бы поправить ваши моральные установки...

— Чего?! — взвизгивает Надя-1. Её лицо наливается цветом перезрелой свёклы. — Ты мне ещё будешь про установки рассказывать, симулякр недоделанный! Это ты свои настройки смени! А то мужики от тебя все посбегают! И этот кудрявый тоже смоется!

И это оказалось последней каплей терпения в запасе любительницы старины. Надя-2 встаёт во весь рост, готовясь к решительной схватке за право принадлежать культуре. Взявшись за томик Овидия обеими руками, она со словами: «Хорошим манерам, я вижу, вас, милочка, надо учить», — со смачным треском опускает корешок книги на макушку соперницы.

Возмущённая таким хамским обращением к себе со стороны этой культурной особы, Надя-1 визжит и с победоносным гиком вцепляется Наде-2 в волосы. А та, отбросив Овидия, хватает соперницу за голову и продолжает воспитание, накручивая ей до красноты уши. Поднимается такой шум и визг, что он запросто перекрывает жалкий писк работающей установки.

В лабораторию вбегают Рюмин с Мамоновым, а следом из ассистентской выскакивают профессор с Викиным. Все с ужасом смотрят на сцепившихся Надь и замечают, как накаляется атмосфера возле дерущихся. Воздух наэлектролизован и пронизан запахом озона. А с места схватки летят уже не искры, а маленькие молнии!

Рюмин бросается разнимать дерущихся, но Глеб Георгиевич останавливает его окриком:
— Нет, нет, Семён! Стой! Не дотрагивайся до них! Беги в коридор! Там на пожарном щите багор есть!

Семён пулей вылетает за дверь.

И тут происходит непредвиденное. Ми-онная установка, словно почувствовав рядом с собой всплеск знакомой ей  энергии, начинает выть, как набирающий разбег авиалайнер.

А тем временем молнии от двух дерущихся Надь сливаются в одну ослепительную электрическую дугу. В комнате стоит такой треск, что вот-вот она из лаборатории превратится в эпицентр грозы.

Чувствуя неладное, профессор кричит остолбеневшим Викину и Мамонову:

— Быстро в экранированную комнату!

Те послушно ныряют в соседнее помещение, обитое листовым железом. Сам же Глеб Георгиевич бросается к пульту управления, пытаясь обуздать взбесившуюся машину. Он судорожно жмёт на кнопки, крутит верньеры, но установка уже его не слушается. Она живёт своей жизнью, и эта яростная жизнь на всех парах несётся к своему апогею.

Раздаётся оглушительный хлопок, и взрывная волна отшвыривает профессора от установки.

Подоспевший Рюмин с пожарным багром наперевес видит, что он ему теперь без надобности.

Рюмин бросается к профессору, который лежит на полу, всё ещё сжимая в руках оплавленный пусковой рычаг установки. Сама же установка похожа теперь на развороченную взрывом консервную банку, из которой торчат провода из обгоревших разъёмов. Рюмин помогает профессору подняться, отряхивая его халат от штукатурки и пыли. Из-за двери экранированной комнаты робко выглядывают Викин и Мамонов. Они смотрят на учинённый взрывом разгром.

Мамонов наконец решается и задаёт вопрос, который вертится на языке и у Викина:
— Глеб Георгиевич... А с Надями... С ними всё в порядке?

Профессор, оглядывая всё, что осталось, после драки двух Надь, как-то даже с облегчением отвечает:
— Да, друг мой... Теперь они дома.


    КОНЕЦ