Бесконечный концерт

О, любезный мой читатель! Ежели когда-нибудь господь сподобит вас — в дорожной ли коляске, запряжённой четвёркой ретивых коней, или в скрипучем почтовом дилижансе — подкатить к заставам славного саксонского града Лейпцига, вы тотчас почувствуете, что воздух здесь особенный.
Всякий здешний камень, кажется, дышит высшей гармонией.

Давным-давно, в века незапамятные, когда по дорогам Европы ещё бродили рыцари в железных кольчугах, на сем месте шумели лишь густые, непроходимые леса да благоухали раскидистые липы. Пришедшие на берега тихих рек славянские племена ласково нарекли своё пепелище Липском — городом под липами.
И поверьте, милостивый государь, музыка родилась здесь задолго до того, как в соборах зазвучали трубы! Она жила в самом названии.
То был зелёный, природный концерт: весенний шелест листвы, напоминающий девичий шёпот, журчание ручьёв да унылые напевы пастушьих свирелей.

Шли годы.
В лето 1165-е от Рождества Христова дарованы были граду рыночные привилегии. Стоял он на самом скрещении великих королевских дорог — превратился Лейпциг в главный торговый перекрёсток всей мыслящей Европы!
Батюшки мои, что за шум стоял на знаменитой Лейпцигской ярмарке!
Потянулись со всех концов света купцы, а за ними — весельчаки, фокусники и бродячие музыканты. Именно тогда, в суете торгового люда, Лейпциг понял: торговля без музыки — всё равно что тело без души.
Отныне ни один праздник не обходился без зычных труб и скрипок.
Дисциплина была строжайшая: играй в лад, являйся вовремя, чти закон!

Но не одним лишь златом да заморскими пряностями торговали сии почтенные мужи. Здесь обменивались мыслями, отчего Лейпциг со временем соделался столицей немецкого книгопечатания и вольнодумства.
В лето 1409-е открылся университет — истинный рассадник наук и просвещения. А ещё ранее, в XIII столетии, при церкви Святого Фомы монахи учредили школу для мальчиков. Стоило сим сорванцам надеть чистые воротнички и выстроиться в алтаре, как ангельские голоса их заставляли плакать самых прижимистых купцов.
Так зародился знаменитый хор, которому суждено было пережить империи и королей.

Наступил век восемнадцатый — эпоха пудреных париков, строгих кафтанов и глубокого благочестия. Перенесёмся же в год 1723-й.
Почтенные отцы города, заседающие в магистрате, искали нового кантора для школы Святого Фомы. Искали без особого восторга, ибо лучший кандидат, господин Телеман, от места отказался.
«За неимением лучших, — вздохнул тогда один из заседателей, — придётся взять посредственность». Ах, какая слепая человеческая гордыня!
Этой-то «посредственностью» был не кто иной, как Иоганн Себастьян Бах.

Начались годы великого, титанического труда, сопряжённого со строжайшей внутренней дисциплиной. Каждую неделю Бах обязан был представить новую кантату к воскресной службе. Представьте себе эти жернова времени:
Скрипит гусиное перо при мерцании восковой свечи, чернила не успевают просохнуть;
Голодные, вечно шалящие ученики путают ноты на репетициях;
Магистрат постоянно урезает жалованье и ворчит, что музыка кантора «слишком затейлива и лишена благочестивой простоты».

Но вот наступает воскресенье. Бах садится за орган церкви Святого Фомы. Полноводная река звуков заполняет готические своды. Это был разговор человека с Самим Создателем, подчиняющийся высшему, математическому порядку, рождающему неземную красоту. Двадцать семь лет этот великий старик ткал звуковое полотно Лейпцига, а когда ослеп и покинул сей бренный мир, его похоронили в безымянной могиле на кладбище Святого Иоанна.
Город, казалось, забыл своего гения... Но истинное искусство в земле не гниёт!

Позвольте спросить вас, любезный читатель: верите ли вы в предзнаменования? Рок — штука удивительная. В тот самый незабвенный 1813 год содрогнулась земля саксонская! Сошлись в смертельной схватке воинства всей Европы, дабы сокрушить гордыню неистового Бонапарта. Назвали ту сечу Битвой народов, и до начала грозного двадцатого столетия не знало человечество сражения более великого и кровопролитного!

И какая же невероятная, мистическая драма разыгралась тогда в городских стенах! Под свист пуль и грохот канонады по булыжным мостовым Лейпцига бегал худощавый человек с безумным взором и взъерошенными волосами — то был сам Эрнст Теодор Амадей Гофман! Он служил здесь капельмейстером театральной труппы. Вообразите картину: кругом взрывы, обыватели в панике прячутся по подвалам, а наш чудак, укрывшись в прокуренном трактире, под аккомпанемент чугунных ядер пишет свои безумные, фантастические сказки и строчит язвительные музыкальные рецензии. Музыка и чистая фантазия служили ему единственным щитом от ужасов свирепого века!

И под этот же самый грозный аккомпанемент взрывов в еврейском квартале Лейпцига заходился плачем в колыбели младенец — наречённый Рихардом Вагнером.
Юный Рихард рос, учился в той самой школе Святого Фомы и даже числился студентом университета. Правда, здешние бюргеры Вагнера поначалу не поняли — его музыка казалась им слишком дерзкой, громоподобной, сокрушающей все каноны. Вагнер уехал искать счастья в другие земли, но до конца дней помнил: именно лейпцигский воздух вскормил его бунтарский гений.

А между тем в Лейпциг прибывает юноша с глазами пророка и сердцем поэта — Феликс Мендельсон-Бартольди. Именно здесь, в старом здании суконных рядов — Гевандхаузе — Мендельсон берёт в руки дирижёрскую палочку и превращает местный оркестр в лучший коллектив Европы. Но главная его заслуга перед вечностью была в другом: он, подобно археологу, извлёк из архивной пыли забытые партитуры Баха. Когда под сводами храмов вновь зазвучали «Страсти по Матфею», публика обомлела. Город вспомнил, чьим дыханием он жил целый век! Изрядный был человек Мендельсон— он же основал здесь и первую в немецких землях Консерваторию.

В это же самое время по соседним улочкам бродил другой мечтатель — молодой Роберт Шуман. Он был страстно влюблён в дочку своего строгого учителя, юную пианистку Клару Вик. Старый Вик и слышать не хотел о зяте-музыканте, проча дочери славу лучшей виртуозки мира (и Клара действительно заставляла плакать и радоваться сердца просвещённых слушателей). Молодым влюблённым приходилось бороться за своё счастье в судах. И каждый вздох этой борьбы превращался в музыку — в те фортепианные циклы, от которых и поныне щемит сердце.

Вообразите, какая концентрация гениев стояла тогда на один квадратный метр лейпцигских мостовых! В те же тридцатые годы сюда наезжал хрупкий, кашляющий польский изгнанник Фредерик Шопен. Он играл для Мендельсона, искренне восхищался феноменальной виртуозностью Клары Вик и благосклонно принимал похвалы Шумана, который незадолго до того размашисто провозгласил в здешней прессе: «Шляпы долой, господа, перед вами гений!»

Музыка жила не только в соборах. В 1830-е годы в Городском театре правил некто Альберт Лорцинг — человек поразительной судьбы: певец, капельмейстер, драматург. Задумал он сочинить комическую оперу о государе Петре Алексеевиче — «Царь и плотник». Сюжет — чистая комедия путаницы с переодеваниями. Музыка зазвучала лёгкая, искромётная! На премьере в 1837 году публика от хохота чуть кресла не ломала. Казалось бы, вот она — фортуна! Но сочинители тогда были беззащитны перед пиратством и издателями: покуда опера победно шествовала по подмосткам, сам Лорцинг получал сущие крохи и век свой окончил в нужде.
Но Лейпциг навсегда сохранил его весёлый нрав, доказав, что живой смех так же необходим душе города, как и строгая молитва.

Во второй половине девятнадцатого столетия в Лейпциг началось истинное паломничество. Молодые люди, бредившие славой Моцарта и Глинки, устремлялись в Консерваторию. Здесь правил бал старый профессор Карл Рейнеке — педант, каких свет не видывал. Каждое утро улочки оглашались канонадами фортепианных гамм. Из одного окна неслась безумная партитура норвежца Эдварда Грига (который тут здоровье своё надорвал, но науку превзошёл!), из другого — робкие опыты будущего русского классика Анатолия Лядова. Здешние пивные погребки были забиты студентами, за кружкой тёмного пива велись яростные споры о будущем оперы.

Да и как могло быть иначе, когда в Лейпциге музыка стала осязаемой материей? Всякий музыкант от Петербурга до Парижа знал: если твои ноты напечатаны в лейпцигском издательстве «Breitkopf» — ты состоялся! Тысячи гравёров вручную, с немецкой аптекарской точностью, вырезали каждую ноту на металлических пластинах, чтобы потом эти партитуры разлетелись по всему земному шару.

В те самые восьмидесятые годы девятнадцатого столетия на подмостках Лейпцигской оперы метался, точно одержимый, молодой, бледный и неистовый Густав Малер. О, что за яростный это был муж! Он служил вторым капельмейстером и делил дирижёрский пульт со знаменитым Артуром Никишем — отчего ревность и творческие искры между ними летели нешуточные!
Именно здесь, в Лейпциге, сгорая от тайной, мучительной страсти к замужней госпоже фон Вебер, Малер совершил чудо: воскресил из набросков неоконченную оперу её великого предка «Три Пинто» и сотворил свою исполинскую Первую симфонию!

И вот под этим же саксонским небом находили общий язык даже те, кто в других краях казался непримиримым противником.
Перенесёмся в морозный новогодний вечер 1888 года. В доме знаменитого скрипача Адольфа Бродского за праздничным столом сошлись три исполина: суровый корифей классики Иоганнес Брамс, хрупкий северный эльф Эдвард Григ и ненаглядный барин с грустными глазами Пётр Ильич Чайковский.
Критики любили стравливать Брамса и Чайковского, но в гостеприимном Лейпциге под звон бокалов лёд растаял! Брамс шутил и подливал Чайковскому вина, а Григ с супругой устроили такое домашнее музицирование, что Пётр Ильич назвал эти дни одними из счастливейших в своей заграничной жизни.

В 1895 году на капитанский мостик Гевандхауза окончательно восходит полноправным магом и кудесником Артур Никиш! Потомок венгерцев, джентльмен до мозга костей с гипнотическим взглядом. До него дирижёры махали руками, точно ветряные мельницы, потели и крушили пюпитры. Никиш же явил миру истинное изящество: выходил в ослепительном фраке с крошечной палочкой, и стоило ему лишь повести бровью или едва заметно качнуть кистью руки — оркестр выдавал неземное, шёлковое пианиссимо, от которого у публики мурашки бежали по спине. Чайковский, который Никиша нежно любил, говаривал, что здешний оркестр понимал маэстро с полувзгляда.

А на самом стыке веков по лейпцигским улочкам ходил, сотрясая своды зычным басом, настоящий богатырь позднего романтизма — Макс Регер.
Органный титан, он обожал Баха до исступления, писал сложнейшие фуги и преподавал в той самой Консерватории. Регер пил тёмное саксонское пиво бочками, шутя, что без хорошей пены доброй полифонии не выйдет, и оставил городу тонны безумной, великой музыки, оборвавшейся в лето 1916-е.

Ах, сударь, сердце обливается кровью, когда мы подходим к веку двадцатому. Великие потрясения не пощадили музыкальную столицу. Наступили тёмные, страшные годы. Знаете ли вы, какая трагедия разыгралась у стен Гевандхауза в 1936 году? Новые немецкие власти, обуянные ненавистью, подло, ночью уничтожили памятник Феликсу Мендельсону — тому самому, кто этот город прославил, Баха из небытия вернул! Узнав о таком глумлении, великий дирижёр Вильгельм Фуртвенглер в знак протеста бросил свой пост.

А в 1944 году английские бомбы превратили старый зал Гевандхауза в дымящиеся руины. Казалось, всё кончено, и музыка Лейпцига навсегда погребена под пеплом...
Но не таков этот город, чтобы умереть от рук безумцев. Из руин, как птица Феникс, восстал новый зал, а вместе с ним явился новый титан — маэстро Курт Мазур. Ныне же Лейпциг величают не иначе как «новым Берлином». Сей град удивления достоин: в нём строгая немецкая классика об руку идёт с бунтарским духом юности и свободного художества!

Наша карета сделала полный круг, любезный мой читатель. Перед нами снова тихая площадь, сумерки опускаются на готические крыши, а в окнах домов зажигаются приветливые огоньки. Мы прошли с вами путь от безвестного славянского посада, где шелестели вековые липы, до великих залов, где решались судьбы европейского духа.

Если вы зайдёте ныне в церковь Святого Фомы, увидите там бронзовую плиту, усыпанную живыми цветами. Под ней покоится Иоганн Себастьян Бах.
А над его головой всё так же, как и триста лет назад, звенят чистые голоса мальчиков из хора, доказывая, что истинная музыка — бессмертна.

Всякий раз, когда будете слушать торжественную фугу Баха, фантастическую сказку Гофмана, грозовую увертюру Вагнера, утончённый ноктюрн Шопена, хитроумную полифонию Регера или меланхоличный вальс Чайковского — вспомните о Лейпциге. О городе, который сделался вечным, нерушимым ковчегом для неприкаянных музыкальных душ.
Покуда жив этот мир, кружится наша грешная земля — в Лейпциге будут скрипеть перья, будут спорить до хрипоты студенты и будет звучать вечный, величественный орган!