В магазинах пусто, в холодильниках полно. Часть 31

 

  Родные просторы

Поезд заметно сбавлял ход, глухо поскрипывая на стыках. Я уже стояла с вещами в душном тамбуре, всем телом подавшись вперёд и с жадностью всматриваясь сквозь запылённое стекло в родные, до боли знакомые просторы. Сердце колотилось в груди как сумасшедшее. Затяжной поворот, и состав со скрежетом и тяжёлым вздохом окончательно затормозил.

Проводник с грохотом отодвинул тяжёлую заслонку и распахнул наружную дверь вагона, впустив внутрь поток горячего южного воздуха.

— Вот и твой Новый Оскол, доехали, — мягко улыбнулся он, провожая меня долгим взглядом.

Дрожащей рукой я крепко схватилась за железный, раскалённый солнцем поручень.
 Платформы как таковой здесь не было — пассажирам приходилось прыгать прямо на низкую насыпь, на острый, серый вокзальный щебень, который больно врезался в подошвы туфель. Я неловко спрыгнула с высокой подножки, подхватила свою сумку и побрела вдоль состава в сторону старенького здания вокзала.

Оглушительное тепло родного края мгновенно окутало меня с головы до ног, но на душе всё равно скребла странная, давящая неизвестность. Что там, впереди?

Конец августа 1989 года наложил на Новый Оскол свой грустный,  перестроечный отпечаток. Вокруг всё медленно, но необратимо рушилось, и от этого вида внутри становилось по-настоящему больно. Город, когда-то уютный и ухоженный, теперь казался осиротевшим. Дороги превратились в сплошное испытание — разбитый, потрескавшийся асфальт, глубокие ямы и тучи серой придорожной пыли, вздымавшейся от редких машин. Убогие вывески магазинов, длинные очереди унылых людей,  общая растерянность на лицах прохожих — русская глубинка медленно погружалась в бедность нового времени. Провинция выживала как могла.
Но сквозь эту подступающую разруху я физически ощущала, как земля предков возвращает мне силы.  Возле здания железнодорожного вокзала я остановилась в нерешительности, пристраивая у ног тяжёлую сумку.   Нужно было решить, как и на чём поскорее добраться до родной Ниновки.

Если ехать официальным путём, через городскую автостанцию, это превратилось бы в долгую, изнурительную канитель. Сначала нужно было дождаться редкого автобуса здесь, на вокзале,  потом тащиться через весь город,  стоять в очереди в кассу автовокзала... Да даже если бы я и купила билет, это не гарантировало лёгкой дороги. Водители проходящих пригородных автобусов всегда неохотно останавливались у нашего села — уж очень неудобным и опасным было это место на трассе.  Казалось бы, какая глупость: от Нового Оскола до Ниновки — каких-то пять километров,  рукой подать! А сколько трудностей и нервов нужно потратить, чтобы преодолеть это крошечное расстояние.

Подумав, я решила не терять драгоценное время на вокзальные ожидания. Намного проще и быстрее было дойти пешком до развилки,  ближе к мостам и там попытаться поймать какую-нибудь попутную машину.

Пешком я перешла через мосты — их там два, рядышком, один через реку Оскол, а второй поменьше,  через речушку Беленькую.  Навстречу веяло прохладой и знакомым запахом речной тины.  И прямо там, у проходной Госплептицезавода, мне улыбнулась самая настоящая деревенская удача тех лет.  Возле меня со скрипом притормозила простая деревянная телега, в которую была запряжена понурая лошадка, мерно помахивающая хвостом. За вожжами сидел запылённый местный мужичок в помятой кепке.

— Ну, прыгай в кузов, девка, подброшу, мне по пути, — махнул он рукой.

Оказалось, он ехал в Песчанку. Я пристроила свою тяжёлую сумку на пахнущую сухой травой солому и устроилась рядом.  Мы ехали не спеша, под мерный цокот копыт и скрип деревянных колёс, и этот неторопливый ритм после бешеного московского вокзала казался целебным бальзамом. На повороте перед Ниновкой дяденька придержал лошадь, я поблагодарила его и слезла на землю.

Дальше, поднявшись на пригорок, я несмело пошла по родной улице. Почему несмело? Да потому, что внутри меня до боли угнетало это страшное, выматывающее душу состояние — страх, что тебя осудят, что ты в чём-то хуже других, что жизнь твоя складывается как-то не так... Я пишу вам об этом сейчас, а к горлу подступает ком и хочется плакать от той давней, но такой живой обиды. С этим тяжелым внутренним грузом я мерила шагами родную землю.  Вот осталась позади мебельная фабрика, вот потянулись колхозные земли, и началась финишная прямая к Ниновской почте.

Наш дом находился третьим от почты, по правой стороне. Сердечко моё в груди заколотилось так , что казалось, оно вот-вот выпрыгнет и побежит по пыльной дороге впереди меня. Забыв про усталость, я прибавила шаг и наконец-то ступила на родное, спасительное крыльцо.

Мама, возившаяся во дворе, обернулась и, увидев меня, вмиг всплеснула руками от неожиданности:

— Таня, ты?! Да что ж ты не написала, не предупредила, что приедешь?

И тут же, повернувшись к дому, громко, с радостным волнением позвала:

— Серёжа! Серёжа, иди скорее сюда, смотри, кто приехал!

Моему сыну в то лето было 13 лет — тот самый чуткий, сложный возраст, когда мальчик на глазах превращается в мужчину.   
Сердце моё замерло в ожидании, я бросила сумку на землю и уставилась на открывающуюся дверь дома…


     Продолжение тут: