Анонс перевода книги Лабиринт Вальтера Шелленберга

Уважаемый читатель, здравствуй!
Представляю Вашему вниманию начало моего перевода мемуаров Вальтера Шелленберга (еще черновик).
Сейчас у меня в работе несколько книг и в зависимости от настроения (если настроение винное то продолжаю переводить с грузинского языка, если настроение пивное то с немецкого языка) продолжаю переводить ту или иную книгу …
А пока что вот, пара глав лабиринта.

ЛАБИРИНТ
Мемуары ВАЛЬТЕРА ШЕЛЛЕНБЕРГА
Перевод Эрих Эрленбах


ОГЛАВЛЕНИЕ

Становление нациста
Под командованием Гейдриха
Рейхсвер и Красная Армия
Оккупация Австрии и Чехословакии
Активный шпионаж
Вторжение в Польшу
Инцидент в Венло
Расследование взрыва в Пивном зале
Некоторые наблюдения за Гитлером
Операция «Морской лев»
Заговор с целью похищения герцога Виндзорского
Японско-польский заговор
Противодействие советской разведке
Братья фон Фитингхоф
Дело Рихарда Зорге
Поиски Отто Штрассера
«Светский шпионаж»
Тайна Рудольфа Гесса
Война с Россией
На пути к единой службе разведки
Визит в Осло
Расширение нашей шведской агентурной сети
Предыстория Пёрл-Харбора
Соперничество с Риббентропом
Япония и Китай
Операция «Цеппелин»
«Красная капелла»
Убийство Гейдриха
Планы на мир
Мюллер
Мои рухнувшие надежды
Операция «Цицерон»
Падение адмирала Канариса
Операции секретной службы
Зондирование почвы для мира
Гиммлер уходит от ответа
Переговоры с графом Бернадотом
Моя последняя миссия

ГЛАВА 1. СТАНОВЛЕНИЕ НАЦИСТА
Ранние годы — Последствия социального кризиса — СС и СД — Встреча партийных лидеров — Ночь чистки Рёма — Секретные приказы из Берлина — В Министерстве внутренних дел — Влияние Гейдриха на моё положение — Подготовка и использование разведывательных отчётов.

В этой книге я попытаюсь описать развитие, организацию и деятельность немецкой секретной службы в период национал-социалистического режима. В течение всего этого периода я был тесно связан с этой организацией, и казалось, будто с самой ранней юности различные влияния подталкивали меня к этой конкретной сфере служения моей стране и моему народу.
Я родился в 1910 году, достаточно рано, чтобы узнать ужасы Первой мировой войны. Мы жили в Саарбрюккене, и когда мне было всего семь лет, я пережил свой первый авианалёт, когда французы бомбили город. Суровая зима того года, голод, холод и нищета навсегда останутся в моей памяти.
Французы оккупировали Саар после поражения 1918 года, и наш семейный бизнес — мой отец был производителем фортепиано — пострадал из-за последующего экономического упадка региона. К 1923 году дела пошли так плохо, что отец решил переехать в Люксембург, где находился другой филиал фирмы. Таким образом, очень рано в жизни я соприкоснулся с миром за пределами Германии и прибрёл знание Западной Европы, и в особенности Франции и французов.
Я был самым младшим из семи детей. В мои ранние годы именно личность моей матери, давшей нам христианское воспитание, влияла на меня больше всего. Мой отец был слишком занят требованиями своего бизнеса, и лишь позже его более либеральная философия и взгляды начали влиять на мой образ мыслей.
Я учился в Реформ-Реалгимназии — школе, которая готовила учеников к поступлению в университет, уделяя особое внимание языкам и науке. Профессор истории, который сильно повлиял на моё интеллектуальное развитие, пробудил во мне интерес к Ренессансу и к политическим и культурным течениям, берущим начало в том периоде. Я был очарован проблемами взаимоотношений между народами и нациями, а также политическими и экономическими силами, которые возникают из этих взаимоотношений. Положение моей семьи в Сааре и в Люксембурге также вызвало у меня личный интерес к этим вопросам, в особенности касающимся иностранных дел.
Летом 1929 года я поступил в Боннский университет. Первые два года я изучал медицину, а затем перевёлся на юридический факультет, который и мой отец, и я посчитали лучшей основой либо для коммерческой карьеры, либо для карьеры на дипломатической службе. Также с одобрения отца вместо того, чтобы примкнуть к Союзу католических студентов, я вступил в один из студенческих корпусов, который имел, как и многие другие, кодекс чести и дуэли.
Тем временем мировой экономический кризис ударил по Германии, и повсеместная нищета, обрушившаяся на немецкий народ, затронула мою семью и меня самого. Наше финансовое положение становилось всё более напряжённым, и ради продолжения учёбы я был вынужден просить государственные субсидии. Моё положение не улучшилось и после того, как я сдал выпускной экзамен. В Германии было принято служить в качестве стажёра — аналогично практике артикулированного клерка в Англии, — прежде чем приступить к юридической карьере. Государственные субсидии были доступны и для таких целей, и я подал заявление на их получение.
Это было весной 1933 года — в год, когда Гитлер пришёл к власти. Судья, рассматривавший моё заявление, намекнул, что мои шансы на получение субсидии заметно возрастут, если я буду членом нацистской партии и одного из её формирований — СА или СС.
В университете я не уделял много внимания политическим вопросам того времени, но я, конечно, не мог не замечать суровости социального кризиса — в Германии теперь было шесть миллионов безработных, и не было никаких признаков помощи из внешнего мира, которая могла бы приободрить демократические элементы Веймарской республики. После прихода нацистов к власти широкие массы людей поверили, что более решительный подход нового режима приведёт к решению их внутренних проблем, а также проблемы положения Германии среди других наций. Однако именно мои собственные финансовые трудности предопределили моё решение вступить в партию, хотя я не могу сказать, что пришёл к этому решению с каким-то большим нежеланием или трудом. Было очевидно, что необходима энергичная программа, которая преодолела бы худшие социальные несправедливости Веймарской республики и принесла бы Германии равный статус среди наций, равно как и пересмотр Версальского договора. Мне казалось совершенно справедливым, что Германия должна бороться за те права, за обеспечение которых для себя всегда боролась любая суверенная нация, и особенно Франция.
В это время тысячи людей с самыми разными биографиями устремились в национал-социалистическое движение, хотя часто по совершенно разным причинам. Я был уверен, как и большинство этих людей, что Гитлер является политическим реалистом и что, получив власть, он теперь отбросит наиболее экстремистские и неразумные аспекты своей программы — такие как меры против евреев. Они могли быть полезны для завоевания сторонников в прошлом, но они определённо не могли служить принципами для управления современным государством.
Все молодые люди, вступавшие в партию, должны были также вступить в одно из её формирований. СС уже тогда считались «элитной» организацией. Чёрная форма специальной гвардии Фюрера была щегольской и элегантной, и довольно многие из моих сокурсников вступили туда. В СС можно было найти «людей лучшего типа», и членство в этой организации приносило значительный престиж и социальные преимущества, в то время как устраивавшие дебоши в пивных члены СА находились за чертой приличия. В те дни они представляли собой самые экстремистские, жестокие и фанатичные элементы нацистского движения.
Я не могу отрицать, что в возрасте двадцати трёх лет такие вещи, как социальный престиж и, скажем так, гламур щегольской формы, сыграли весьма большую роль в моём выборе. Однако реальность оказалась значительно менее гламурной, чем я себе представлял. Монотонная военная муштра, составлявшая главную деятельность обычных СС, не привлекала меня. Мы должны были являться на службу три вечера в неделю, а по субботам и воскресеньям проводились долгие и изнурительные марш-броски по пересечённой местности, часто с полной выкладкой. Предполагалось, что это закалит молодую нацистскую мужскую силу для великих задач, лежащих впереди.
Однако вскоре мне удалось добиться более подходящего вида деятельности. Было осознано, что СС должны предложить студентам университетского городка нечто большее, чем просто маршировку и муштру, и вскоре мне поручили проведение идеологических бесед и чтение лекций, в основном исторического характера, касающихся развития германского права и одновременно с этим содержавших прямые нападки на Католическую церковь. Эти лекции предназначались как для студентов, так и для рабочих, и вскоре стали довольно популярными. Именно моя первая лекция, которой я придал откровенный антикатолический уклон, впервые привлекла внимание начальника СД Рейнхарда Гейдриха.
Однажды вечером я заметил в задних рядах слушателей двоих мужчин постарше, одетых в форму СС без каких-либо особых знаков различия. В конце лекции они представились: оба были профессорами Боннского университета, один — филологом, другой — педагогом. Они сказали, что нашли мою лекцию очень интересной, и хотели поговорить со мной о других сферах деятельности в СС.
Именно от этих двух профессоров я впервые услышал о существовании СД. Внутри неё, как они объяснили, существовал Отдел внутренней безопасности, занимавшийся вопросами внутри Германии, и Отдел внешней безопасности, который имел дело с информацией из-за границы. Оба были глубоко засекреченными институтами, и их функция заключалась в сборе информации, которая могла бы помочь правительству формировать политику или оценивать результаты уже принятых политических решений.
Они спросили меня, не хочу ли я поступить в один из этих отделов, поскольку я рассказал им о своём глубоком интересе к иностранным делам и внешней политике. Они объяснили, однако, что прежде чем я смогу попасть на работу во внешнюю секретную службу, мне придётся отслужить некоторый срок в Министерстве внутренних дел. Они предложили мне продолжить юридическую карьеру, причём мой статус в СД оставался сугубо «почётным», без обязательств с чьей-либо стороны, а тем временем я буду освобождён от всех остальных обязанностей в СС. Я без колебаний согласился вступить в СД и записался немедленно. Но мне всё ещё предстояло отслужить одно последнее дежурство в качестве гвардейца СС, и оно оказалось судьбоносным и незабываемым.
Датой было 30 июня 1934 года. Нас отправили охранять фешенебельный отель «Дрезен» в Бад-Годесберге. Весь день до моего подразделения доходили странные и тревожные слухи. Поговаривали о заговорах, расколах в партии и надвигающихся катастрофах. Шептались, что в отель прибывают высшие руководители партии, и меня выставили снаружи французских окон, которые вели с террасы в обеденный зал — с этого места я мог смотреть вниз на долину Рейна и на горы вдали. Внутри обеденного зала были сделаны приготовления для конференции, и вскоре «они» прибыли; похоже, слухи были правдой. В обеденном зале собрались высшие руководители нацистского движения; среди них я узнал Гитлера, Геббельса и Геринга. Я мог видеть изменения выражений их лиц и движения их губ, хотя и не слышал, что они говорили.
Тем временем над долиной собирались чёрные тучи, и теперь разразилась буря. Когда хлынул дождь, я прижался спиной к укрытию здания. Молнии прорезали небо, озаряя сцену странным и пугающим сиянием. Время от времени Гитлер подходил к окну и стоял, невидящим взором уставившись на бурю. Он явно находился под бременем веских и трудных решений.
После ужина заседание возобновилось, затем, наконец, резким жестом Гитлер положил конец дискуссии: решение было принято. Тотчас же подъехали огромные чёрные автомобили «Мерседес», и Гитлер со своими спутниками сел в них. Прибыли грузовики для охраны, мы забрались внутрь и с рёвом помчались вслед за машинами в ночь к аэропорту в Хангеларе близ Бонна, где ждавшие самолёты взлетели в направлении Мюнхена, как только лидеры оказались на борту. Великая чистка Рёма и его последователей в СА началась.
Деятельность Рёма по созданию частной милиции, возможно, и представляла угрозу для государства, но это было лишь предлогом для чудовищной кровавой бани, которую приказы Гитлера развязали той ночью среди его собственных последователей. Движущей силой за кулисами был Генеральный штаб Вермахта. Они сманеврировали так, чтобы заставить Геринга пойти на решительное столкновение. Их целью было устранение наиболее ненадёжных элементов среди нацистов, в частности, радикального крыла во главе с Грегором Штрассером, который воспринимал социалистический аспект национал-социализма слишком серьёзно. Генерал Шлейхер, однако, предшествовавший Гитлеру на посту канцлера, никоим образом не был связан с Рёмом или Штрассером и действительно не имел никакого отношения к этому делу. Он был застрелен по прямому приказу самого Гитлера, потому что знал слишком многое о теневых финансовых сделках, посредством которых Гитлер пришёл к власти.
В лице амбициозного Гиммлера и ещё более амбициозного Рейнхарда Гейдриха Гитлер нашёл готовых исполнителей, каждый из которых ухватился за возможность укрепить свою собственную власть. 30 июня ознаменовало собой восхождение внутри нацистской структуры СС, чью чёрную форму с эмблемой «мёртвой головы» я теперь носил. Это также был решающий шаг вверх для Гейдриха. Безжалостная жестокость, проявленная им той ночью, наполнила страхом даже самых закалённых нацистских ветеранов.
Вскоре я начал свою секретную работу для СД. Информация, которую мне надлежало получать, касалась академических вопросов, а также политических и личных взаимоотношений в различных университетах. Мне было велено отправиться на квартиру к профессору Х. — профессору хирургии в университете, который лично передаст мне мои приказы. Они приходили в запечатанных зелёных конвертах прямо из центрального офиса СД в Берлине. Я, однако, никогда не получал никаких подтверждений моих письменных отчётов и оставался с ощущением работы в темноте; всё это дело начинало казаться загадочным и нереальным.
Тем не менее я очень наслаждался долгими беседами с профессором Х., которого мне приходилось навещать один или два раза в неделю. Часто мы разговаривали до поздней ночи. Он был эрудированным человеком с замечательным запасом общих знаний и собрал великолепную библиотеку, особенно литературы, посвящённой работе секретных служб.
Иногда я получал приказы от джентльмена, который выглядел как коммивояжёр и который всегда принимал меня в маленьком отеле. Также я установил контакт с господином Ск. Он был очень одарённым человеком, в прошлом — отцом-иезуитом, и произвёл на меня впечатление самого способного и умного из этих трёх людей. Он никогда не требовал от меня письменных отчётов, но стремился путём расспросов и бесед со мной составить собственную картину из той информации, которую я ему приносил.
Через некоторое время профессор Н. — педагог, который завербовал меня в СД, — снова навестил меня и предложил мне переехать во Франкфурт для продолжения подготовки к Государственному юридическому экзамену в полицейском управлении. Этот переезд, произошедший в 1934 году, принёс с собой значительные финансовые преимущества. Во Франкфурте мне, казалось, всегда поручали самые интересные и важные дела, и у меня сложилось впечатление, что мои перемещения планировались словно невидимой рукой. Мне приходилось расследовать дела в отношении высших партийных функционеров, подозреваемых в административных должностных преступлениях. Дважды я ездил в Берлин, чтобы лично сделать доклады министру внутренних дел доктору Фрику, который снабдил меня необходимыми документами, позволяющими мне утверждать себя против гауляйтеров — окружных боссов.
Яростные ссоры бушевали в это время между Фриком, Гюртнером, который был министром юстиции, и гауляйтером, или окружным начальником, Нюрнберга Юлиусом Штрейхером. Двое эсэсовцев были приговорены каждый к десяти годам тюремного заключения из-за того, что один из них убил еврея молотком. Я был убеждён, что второй был невиновен, так как, судя по всему, он лишь одолжил молоток первому человеку, не зная, для какой цели тот был нужен. Поэтому в одну из ночей я вошёл в тюрьму и отпер дверь камеры этого человека, чтобы он мог сбежать. Нарушение закона вызвало резкие протесты министра юстиции в адрес Штрейхера.
Вскоре без всякого предупреждения меня отправили во Францию на четыре недели с приказом выяснить политические взгляды определённого профессора Сорбонны, которого я однажды упомянул в одном из своих отчётов. Вскоре после моего возвращения из Франции меня вызвали в Берлин для продолжения подготовки в Министерстве внутренних дел. Я явился в Бюро по личному составу министерства и был направлен к доктору Шэферу, директору по кадрам Гестапо, который вручил мне скрупулёзно составленный печатный график моей будущей работы и деятельности, включая все места, которые мне предстоит посетить для дальнейшего инструктажа и получения информации.
Это был чрезвычайно интересный период для меня. Чиновники на всех уровнях были максимально дружелюбны и вежливы, и каждая дверь открывалась передо мной так, словно какая-то невидимая сила молча работала через сложные каналы этой огромной машины.
В один из дней мне велели явиться к начальнику Департамента II [Секретная политическая полиция] оберфюреру СС Мюллеру, который был фактически начальником Гестапо. Мюллер был сухим и лаконичным. Низкорослый и широкоплечий, с квадратным черепом крестьянина и выдающимся вперёд лбом, он имел напряжённые узкие губы и пронзительные карие глаза, прикрытые нервно подёргивающимися веками. Его руки были широкими и массивными, с пальцами, квадратными как спичечный коробок.
Этот человек, который начал свою карьеру в качестве обычного детектива в Мюнхене, должен был сыграть очень важную роль в моей жизни. Хотя он пробил себе путь на самую вершину, он никогда не мог забыть своего происхождения. Как-то раз он сказал мне со своим грубым баварским акцентом: «Следовало бы согнать всех интеллектуалов в угольную шахту, а затем взорвать её». Какая-либо форма реальной беседы с ним была почти невозможна; с его стороны она состояла почти полностью из холодно сформулированных вопросов и во многом представляла собой допрос. И всё же в то же время он стремился установить атмосферу откровенности и своей широкой баварской речью внушить мысль о естественном добродушии. Наш первый разговор закончился тем, что он сказал: «Гейдриху нравятся ваши отчёты. Вас направили к нам лишь ради рутины. На самом деле вы будете работать в главном офисе СД, который относится скорее к партии, чем к правительству. Жаль — я мог бы найти лучшее применение для вас в своём департаменте». Несмотря на дружелюбный жест, с которым он попрощался, его глаза и выражение лица оставались совершенно холодными. В то время я ещё не знал степени его возмущения по поводу СД.
Наконец-то пролился некоторый свет на тайну моего продвижения. Мюллер сказал, что именно Гейдрих интересовался мной. Так вот, сам грозный начальник СД был той невидимой силой, которая направляла меня, как пешку на шахматной доске, через все каналы нацистской секретной полицейской службы.
На следующий день я явился в Центральное бюро СД. Оберфюрер СС, которого я уже встречал во Франкфурте, объяснил мне миссию СД и её цели. СД была главным органом информационной службы партии. Её задача заключалась в информировании высших партийных лидеров о всех оппозиционных движениях и силах внутри страны и за рубежом. Она охватывала администрацию, партию, промышленность, театр, журналистику, полицию — фактически не было ни одной сферы, которая не находилась бы под бдительным оком СД, ни одного места, где она не выискивала бы первые признаки оппозиции среди движений или лиц, «враждебных государству».
Эта колоссальная административная проблема была заботой оберфюрера СС доктора Мельхорна, и в последующий период я работал главным образом с ним. Этот человек выстроил для Гейдриха аппарат, с помощью которого тот мог тайно обозревать каждую сферу немецкой жизни. Материал собирался по всей Германии окружными организациями СД, которые соответствовали административному делению страны. Каждая организация имела своих «почётных» агентов — доверенных информаторов, стратегически размещённых во всех сферах жизни, в каждой профессии и отрасли промышленности. Обычно это были люди с большим опытом в своих областях и, таким образом, они были в состоянии поставлять весьма ценную информацию, уделяя особое внимание отчётам об общественном мнении и реакциях на законодательство, указы и другие меры, принимаемые правительством.
Из этого материала в берлинской штаб-квартире раз в две недели составлялся отчёт о положении дел, чтобы предоставить лидеру Германии подробную и точную картину общественного мнения.
Файл заводился на каждого человека, чьё имя появлялось в этих отчётах, и отчёты снабжались перекрёстными ссылками в соответствии с их тематикой. Был сконструирован огромный круглый стол, на котором размещались файлы. Этот стол приводился в движение электричеством, и, нажав кнопку, один человек, сидящий за пультом управления, мог приблизить любую из 500 000 карточек на расстояние вытянутой руки. До этого времени столь тщательно была организована только информационная служба, занимающаяся Германией.
Огромная предварительная работа, проделанная Мельхорном в течение предыдущих лет, послужла пьедесталом для власти Гейдриха. Следовало ожидать, что человек с характером Гейдриха избавится от него, как только тот сослужит свою службу. Гейдрих спровоцировал разбирательство против Мельхорна перед «Судом чести» в 1937 году, что привело к его увольнению со службы. Тем не менее он был отправлен в кругосветное путешествие и получил задачу докладывать Гитлеру о глобальных событиях. Его отчёты о ситуации на Дальнем Востоке имели существенную и непреходящую ценность для политического руководства, но отчёты о ситуации и тенденциях в Соединённых Штатах были совершенно ошибочными, так что Гитлеру была представлена полностью неверная картина американской действительности.

ГЛАВА 2. ПОД КОМАНДОВАНИЕМ ГЕЙДРИХА

Впечатления о Гейдрихе — Дело против генерала фон Фрича — Гиммлер-мистик — Положение Гейдриха под угрозой — «Салон Китти» — Мои отношения с фрау Гейдрих — Попытки её мужа загнать меня в ловушку — Моя женитьба «с посторонней помощью».*
Вскоре после того, как я начал свою работу в главном управлении, меня вызвали на первое собеседование с Гейдрихом, грозным шефом СД. С немалым опасением шёл я в здание Гестапо, где находился его кабинет. Теперь мне, возможно, предстояло узнать, какие планы у него были на мой счёт.
Когда я вошёл в кабинет, Гейдрих сидел за своим столом. Это была высокая, внушительная фигура с широким, необычайно высоким лбом, маленькими беспокойными глазами — хитрыми, как у зверя, и обладавщими сверхъестественной силой, — длинным хищным носом и широким ртом с полными губами. Его кисти рук были тонкими и слишком длинными — они заставляли меня думать о лапах паука. Его великолепную фигуру портила лишь ширина бёдер — тревожный женственный дефект, который делал его вид ещё более зловещим. Голос его был слишком высоким для такого крупного мужчины, а речь — нервной и стаккато; и хотя он почти никогда не заканчивал предложения, ему всегда удавалось выразить свою мысль совершенно ясно.
Моё первое собеседование прошло довольно спокойно. Он начал с разговора о моей семье, а затем перешёл к музыке — сам Гейдрих был искусным скрипачом и часто устраивал вечера камерной музыки у себя дома. Он задал мне много вопросов о моём юридическом образовании и, в частности, о том, намерен ли я всё ещё попытаться стать помощником Х., известного адвоката в Дюссельдорфе. Он счел это хорошей идеей и сказал, что важно, чтобы подготовленные юристы, менее «закостенелые», чем представители предыдущего поколения, и с открытым разумом относящиеся к новому государству, входили в общественную жизнь. Но это было лишь традиционное введение к нашей беседе, и когда он заговорил об организации и расширении системы контрразведки в Германии и Политической секретной службы за рубежом, в его голосе зазвучали ноты серьёзности и поспешности, и я почувствовал, что он пытается вызвать аналогичный отклик и во мне.
Он ни разу не забыл, однако, что разговаривает с подчинённым, и резко раскритиковал некоторые аспекты моей работы, предостерегая меня от склонности к юридическому формализму. Через полтора часа он завершил беседу, и я вышел из его кабинета, потрясённый силой его личности в такой степени, какой никогда не испытывал ни до, ни после.
Когда в последующие годы я по-настоящему узнал Гейдриха, я ни разу не изменил своего первого мнения о нём. Этот человек был скрытой осью, вокруг которой вращался нацистский режим. Развитие целой нации косвенно направлялось его волевым характером. Он намного превосходил всех своих политических коллег и контролировал их так же, как контролировал огромную разведывательную машину СД.
Чтобы понять этого человека, которого я встретил, когда он приближался к пику своей карьеры, необходимо вспомнить кое-что из его прошлого. После окончания Первой мировой войны он поступил на службу в германский флот в качестве кандидата в офицеры, затем служил на крейсере «Берлин» кадетом, где его командиром был будущий адмирал Канарис. Он был произведён в лейтенанты, но из-за своего личного поведения и особенно из-за интрижек с женщинами ему пришлось предстать перед офицерским судом чести, и он был вынужден подать прошение об увольнении со службы.
Без гроша в кармане и безработный, он в конце концов преуспел в 1931 году благодаря друзьям из СС в Гамбурге в получении рекомендации к Гиммлеру, который, чтобы проверить его, поручил ему разработку плана организации того, чему суждено было стать «службой безопасности» партии (СД).
Гейдрих обладал невероятно острым восприятием моральных, человеческих, профессиональных и политических слабостей других людей, а также способностью охватывать политическую ситуацию во всей её полноте. Его необычайный интеллект сочетался со всегда бдительными инстинктами хищного животного, всегда готового к опасности и способного действовать быстро и безжалостно. Всё, что его инстинкт определял как полезное, он перенимал, эксплуатировал, а затем, если необходимо, с такой же быстротой отбрасывал. Всё, что казалось излишним или представляло малейшую угрозу или неудобство, выбрасывалось вон.
Он был непомерно амбициозен. Казалось, что в стае свирепых волков он должен всегда доказывать, что является самым сильным, и брать на себя лидерство. Он должен был быть первым, лучшим во всём, невзирая на средства — будь то обман, предательство или насилие. Не мучимый никакими угрызениями совести и подкрепляемый ледяным интеллектом, он мог доводить несправедливость до крайней жестокости.
По отношению к своим помощникам, коллегам и к высшим партийным лидерам, таким как Рудольф Гесс, заместитель Гитлера, Мартин Борман, начальник партийной канцелярии, и гауляйтеры, он действовал по принципу «разделяй и властвуй» и даже применял это к своим отношениям с Гитлером и Гиммлером. Решающим для него всегда было знать больше других, знать всё обо всех, касалось ли это политических, профессиональных или самых интимных сторон их жизни, и использовать эти знания и слабости других, чтобы сделать их полностью зависимыми от него, от высших до низших. Именно это позволяло ему удерживать и манипулировать балансом сил в среде, полной интриг и перекрестных течений личного тщеславия, соперничества и вражды, в то время как сам он оставался на заднем плане. Он был мастером сталкивать противников друг с другом, снабжая каждого под клятвой строжайшей секретности пагубной информацией о его сопернике и получая взамен ещё более компрометирующие сведения. Гейдрих был, по сути, кукловодом Третьего Рейха.
Он сделал Гитлера зависимым от себя, выполняя все его самые безумные замыслы, тем самым делая себя незаменимым. Он снабжал Гиммлера блестящими идеями, чтобы тот мог блистать на совещаниях с Гитлером, Гессом, Борманом и Генеральным штабом, и при этом делал это настолько тактично, что Гиммлер никогда не подозревал, что эти идеи принадлежали не ему самому.
Единственной слабостью Гейдриха был его необузданный сексуальный аппетит. Этому он отдавался без всякого торможения или осторожности, и расчетливый контроль, который характеризовал его во всём остальном, полностью покидал его. Но в конце концов он всегда восстанавливал достаточную власть над собой, чтобы предотвратить серьёзные последствия.
В феврале 1938 года Гейдрих оказался в конфликте с главнокомандующим сухопутными войсками Германии генералом фон Фричем. Один из самых тёмных персонажей в его службе, главный инспектор Мейзингер, бывший мюнхенский полицейский детектив, принёс Гейдриху то, что он считал неопровержимыми доказательствами того, что генерал фон Фрич был виновен в серьёзных аморальных преступлениях. Весьма вероятно, что Гейдрих был в восторге от возможности принять за чистую монету компрометирующие материалы против главнокомандующего германской армией. Как бы то ни было, он передал материал Гиммлеру и Гитлеру, не проверив его достоверность. К тому времени, когда он понял, что Мейзингер совершил серьёзную ошибку, было уже слишком поздно, и он решил поддерживать обвинение перед своим начальством. Он был готов, фактически, к тому, чтобы генерала обвинили несправедливо, лишь бы скрыть собственную ошибку.
Но Суд чести, созванный Рейхсвером, на котором председательствовал Геринг (одним из результатов этого дела стало серьёзное напряжение между Герингом и Гейдрихом), вывел правду на чистую воду. Главный свидетель обвинения дал определённые показания о гомосексуальных практиках, но эти показания касались не генерала фон Фрича, а кавалерийского офицера по фамилии фон Фриш — невероятный промах. Суд установил невиновность генерала фон Фрича вне всяких сомнений. Тем не менее Гитлер использовал этот инцидент, чтобы вынудить фон Фрича уйти в отставку «по состоянию здоровья». Фон Браухич, позже произведённый в генерал-фельдмаршалы, сменил его на посту главнокомандующего армией.
Во время дела фон Фрича я впервые стал свидетелем некоторых довольно странных практик, к которым прибегал Гиммлер из-за своей склонности к мистицизму. Он собрал двенадцать своих самых доверенных руководителей СС в комнате, соседней с той, где допрашивали фон Фрича, и приказал им всем сконцентрировать свои мысли на оказании суггестивного влияния на генерала, которое побудило бы его сказать правду. Я случайно зашёл в эту комнату, и увидеть этих двенадцать вождей СС, сидящих в кругу, погружённых в глубокое и безмолвное созерцание, было действительно замечательным зрелищем.
Организация СС была построена Гиммлером по принципам ордена иезуитов. Служебные уставы и духовные упражнения, предписанные Игнатием Лойолой, образовали модель, которую Гиммлер усердно пытался скопировать. Абсолютное повиновение было высшим правилом; каждый приказ должен был приниматься без вопросов.
«Рейхсфюрер СС» — титул Гиммлера как верховного главы СС — задумывался как аналог иезуитского «Генерала ордена», и вся структура руководства была перенята из этих исследований иерархического устройства Католической церкви.
Средневековый замок близ Падерборна в Вестфалии был реконструирован и приспособлен для того, чтобы служить своего рода монастырем СС, так называемым «Вевельсбургом». Здесь раз в год собиралась тайная Капитул Ордена. Каждый член имел своё собственное кресло с выгравированной серебряной именной табличкой, и каждый должен был посвящать себя ритуалу духовных упражнений, направленных главным образом на ментальную концентрацию.
Гиммлер родился в 1900 году в семье дочери савойского зеленщика и бывшего наставника при Баварском дворе. Он воспитывался в строжайшем соблюдении католической веры, но вскоре отдалился от Церкви, возможно, из-за ненависти к своему деспотичному отцу, хотя только после смерти отца он осмелился покинуть Церковь. Отец намеревался сделать из него фермера, но, отслужив юнкером в Первой мировой войне, после поражения Германии он примкнул к гитлеровскому движению. Уже в 1926 году он был рейхсфюрером охранных отрядов (Schutzstaffel, СС) или шефом охранного эшелона — телохранителей Гитлера.
Перед заседанием Суда чести, который должен был судить генерала фон Фрича, мне приказали явиться к Гейдриху, вооружившись служебным пистолетом и достаточным запасом патронов. Когда я прибыл, Гейдрих пригласил меня поужинать с ним в его кабинете. По дороге к ужину он сказал: «Я слышал, вы отлично стреляете из пистолета». Я ответил, что это так.
Мы сели, Гейдрих, его адъютант и я, и ели в молчании. Хотя я был заинтригован всем этим делом, я старался не задавать вопросов, так как Гейдрих явно находился в состоянии крайнего напряжения. После ужина он принял большое количество аспирина. Затем вдруг сказал без всякого вступления: «Если в течение ближайшего часа-полутора они не начнут марш из Потсдама, величайшая опасность будет позади».
Постепенно он стал более расслабленным и начал объяснять. Через информаторов в армии Гейдрих узнал, что офицеры Генерального штаба, возмущённые позорным процессом против своего популярного главнокомандующего, замышляли самые решительные контрмеры, а офицеры в Потсдаме даже обсуждали прибегание к силе против режима. Гейдрих знал, что если они собираются ударить, то сделают это сегодняшней ночью. Он, конечно, принял самые полные меры безопасности, но оставался настолько нервным, что, зная о моём мастерстве стрелка, хотел, чтобы я был рядом с ним в этот вечер.
Где-то после часа ночи мне разрешили уйти. Выходя со мной из здания, адъютант тихо сказал: «Сегодня здесь не было заметно великого героизма». Я покачал головой.
Это дело, безусловно, нанесло ущерб положению Гейдриха на некоторое время, и ему потребовались всё его мастерство и хитрость, чтобы восстановить свой статус. Он немедленно заменил «М.», назначив доктора Беста следственным криминальным директором Гестапо.
С самого начала Гейдрих был впечатлён моей работой и моими отчётами, и по мере того, как наши рабочие отношения развивались и я узнавал его лучше, я начал осознавать его намерения. В сущности, его отношение ко мне было таким же, как и ко всем его подчинённым. Это была своего рода игра в кошки-мышки, построенная на уловках и обмане, причём Гейдрих всегда играл роль кошки, не успокаиваясь до тех пор, пока полностью не забирал мышку в свою власть, чтобы нанести удар при малейшем признаке побега.
В моём случае поначалу он не добился успеха. Вне работы я стал представлять для Гейдриха определённую личную ценность как средство для установления социальных контактов в сферах, куда он иначе не смог бы попасть — в интеллектуальных и культурных кругах берлинского общества. Его жена, холодная нордическая красавица, не обделённая собственной гордостью и амбициями, но при этом полностью порабощённая Гейдрихом, была рада найти во мне человека, способного удовлетворить её голод по лучшим сторонам жизни — её тоску по более интеллектуальному и культурному обществу в мире литературы и искусства.
Когда Гейдрих впервые заметил культурные устремления своей жены, он проявил подозрительность. Но, несмотря на подчинение, до которого он её довёл, фрау Гейдрих сохраняла сильную личность. В конце концов Гейдрих уступил с хорошей миной и занялся верховой ездой, стал ходить на концерты и в театр, которыми мы наслаждались вместе втроём, и начал часто бывать в лучших кругах берлинского общества.
Однако, без моего знания, он использовал эти новые отношения между своей женой и мной, чтобы расставить ловушку. Мы могли проводить дневные или вечерние часы, играя в бридж в том, что он называл «милой интимностью семейного круга», где он играл роль преданного мужа, а на следующий вечер я получал от него телефонный звонок — его голос при этом приобретал двусмысленный, заговорщицкий тон, — сообщавший: «Сегодня вечером мы должны выйти вместе — в штатском. Мы где-нибудь поужинаем, а затем "пройдёмся по местам"».
Во время ужина его разговоры становились непристойными. Он пытался напоить меня, пока мы бродили из бара в бар, но я всегда извинялся, ссылаясь на то, что чувствую себя не совсем в форме, и ему это никогда не удавалось.
В один из вечеров ему пришла в голову идея, что для СД было бы неплохо создать заведение, где важные посетители из других стран могли бы «развлекаться» в конфиденциальной атмосфере и где им предлагалось бы соблазнительное женское общество. В такой атмосфере даже самый жесткий дипломат мог бы расслабиться и раскрыть полезную информацию.
Вскоре после этого я получил от Гейдриха приказ организовать такое «учреждение», поскольку растущее число прибывающих иностранных дипломатов и их свит делало подобное место почти социальной необходимостью. Заведение должно было называться «Салон Китти».
Через подставного, на первый взгляд безобидного бизнесмена был арендован большой дом в фешexternalбельном районе Берлина. Меблировка и отделка контролировались ведущим архитектором, а затем к работе приступили технические специалисты. Были построены двойные стены для встраивания микрофонов. Они были подключены автоматической трансмиссией к магнитофонам, которые записывали каждое слово, произнесённое во всём доме. Трое технических экспертов нашего департамента, связанные присягой, были поставлены во главе этого аппарата. Мнимый владелец дома был обеспечен необходимым домашним и обслуживающим персоналом, чтобы заведение могло предложить лучший сервис, еду и напитки.
Следующей проблемой был поиск хозяек-хостес. Я наотрез отказался иметь с этим что-либо общее. Как я указал Гейдриху, мой департамент поставлял только самых ценных женщин-агентов, и я не мог позволить себе выделять их для подобной работы.
Один из подручных Гейдриха, Артур Небе, начальник уголовной полиции, который много лет проработал в полиции нравов, согласился взять эту задачу на себя. Из всех крупных городов Европы он набрал самых высококвалифицированных и образованных дам полусвета, и, к моему сожалению, должен сказать, что довольно много дам из высших слоев немецкого общества были только рады послужить своей стране таким образом.
«Салон Китти», безусловно, приносил результаты — самая удивительная информация добывалась некоторыми из гостей. В основном это были дипломатические секреты, которые Гейдрих со своей обычной проницательностью использовал против Риббентропа и его Министерства иностранных дел, поскольку никто, даже сам Риббентроп, не знал, кому на самом деле принадлежит «Салон Китти». Одним из самых крупных уловов стал министр иностранных дел Италии граф Чиано, который бывал там вместе с другими важными дипломатами.
Гейдрих, конечно, не упускал возможности для того, что он называл «личной инспекцией» заведения, но в этих случаях мне давались особые приказы отключать подслушивающую и записывающую аппаратуру. Из этого выросла одна из характерных интриг Гейдриха.
Рассказав Гиммлеру о «Салоне Китти» и о важности собранной там информации, он затем пожаловался, что во время одной из его «инспекций» я не выключил записывающую аппаратуру, несмотря на строгие приказы сделать это. После этого он вызвал меня в свой кабинет и сказал: «Я не знаю, как Гиммлер заполучил эту информацию, но он утверждает, что вопреки моим приказам у вас был включён аппарат подслушивания, когда я инспектировал "Салон Китти"».
Однако этот план провалился, так как я немедленно раздобыл письменные показания под присягой от всего технического персонала, которые я и предъявил Гейдриху, показывающие, что я в точности выполнил его приказы.
Его следующий заговор против меня был более опасным. На острове Фемарн в Балтийском море проходила конференция руководителей СС и полиции. Жена Гейдриха была родом с этого острова, где они владели прекрасной летней виллой. После конференции Гейдрих, который был лётчиком-истребителем, улетел обратно в Берлин на собственном самолёте. Я же, имея ещё один свободный день, остался там. Днем фрау Гейдрих попросила меня отвезти её к Плёнскому озеру. Это была безобидная экскурсия. Мы пили кофе и разговаривали об искусстве, литературе и концертах — словом, обо всех тех вещах, которые её так интересовали и о которых у неё было так мало возможностей поговорить в другое время. Прежде чем стемнело, мы поехали обратно.
Через четыре дня в Берлине группенфюрер СС Мюллер, шеф Гестапо, сообщил мне, что Гейдрих хочет, чтобы мы пошли с ним куда-нибудь «в штатском». Я подумал, что это будет одна из его обычных эскапад, и без задней мысли принял приглашение, хотя в то время я не был в особенно хороших отношениях с Мюллером. Как это часто бывает с людьми, которые постоянно чувствуют, что их жизнь находится в опасности, я был суеверен, и у меня возникло довольно неприятное предчувствие по поводу этого вечера. Но я застал Гейдриха в самом очаровательном расположении духа, и это чувство вскоре рассеялось. Он не захотел слушать, как обычно, о последних шпионских делах, а сказал, что хотя бы раз мы не будем говорить о служебных вопросах.
После ужина в известном ресторане мы отправились в мрачный бар у Александерплац. Я заметил, что бармен выглядел крайне зловещим типом. Мюллер заказал напитки и передал мне мой стакан. Наш разговор был непринуждённым, в основном о личном самолёте Гейдриха, как вдруг Мюллер сказал мне: «Ну, и как всё прошло на Плёнском озере? Вы хорошо провели время?» Я посмотрел на Гейдриха; его лицо было очень бледным. Я быстро взял себя в руки и спросил его, хочет ли он знать о моей экскурсии с его женой.
Холодным, шипящим голосом он произнес: «Вы только что выпили яд. Он может убить вас в течение шести часов. Если вы скажете мне полную и абсолютную правду, я дам вам противоядие — но мне нужна правда».
Я не поверил ни единому слову — Гейдрих был вполне способен выкинуть такую мрачную шутку с совершенно серьёзным лицом, — и всё же я почувствовал, как напряжение внутри меня нарастает, пока не показалось, будто моё сердце готово разорваться. Но мне нечего было скрывать, и, говоря как можно более спокойно, я честно рассказал ему о событиях того дня.
Мюллер слушал то, что я говорил, очень внимательно. Один раз он прервал меня: «После того как вы выпили кофе, вы пошли на прогулку с женой шефа. Почему вы это скрываете? Вы же наверняка понимаете, что за вами всё время наблюдали?»
Опять же, так честно, как только мог, я описал нашу пятнадцатиминутную прогулку и разговор, который состоялся.
После того как я закончил, Гейдрих сидел неподвижно и замкнуто в течение нескольких минут. Наконец он посмотрел на меня блестящими глазами и сказал: «Что ж, полагаю, я должен вам поверить, но вы дадите мне честное слово, что больше не предпримете подобных эскапад».
К этому времени мне удалось справиться с собой, и я довольно агрессивно заявил: «Честное слово, вырванное таким способом, — это просто вымогательство. Сначала я должен попросить вас дать мне противоядие» — всегда было лучше перестраховаться в делах с Гейдрихом, — «а затем я дам вам своё честное слово. Как бывший военно-морской офицер, сочли бы вы благородным поступить как-то иначе?»
Гейдрих пристально посмотрел на меня. Он ненавидел апелляции к его чести, но кивнул, и мне дали — к моему некоторому удивлению — сухой мартини. Было ли это моим воображением, или у него действительно был специфический вкус? Определенно, казалось, в него плеснули лишнюю каплю горечи. Я дал Гейдриху своё честное слово, а затем, ввиду того, что произошло между нами, попросил разрешения откланяться. Но он и слышать об этом не хотел, и нам пришлось продолжить вечернее веселье. В очередной раз ему не удалось поймать меня в ловушку.
В конце концов я полностью по своей воле отдал себя в его власть. В 1940 году я собирался жениться во второй раз, и как член СС я должен был представить Ahnenpapiere, или документы о расовой наследственности. И тут я обнаружил, что мать моей невесты была полькой. Получить официальное одобрение на такой брак заведомо было трудно, ибо я слишком хорошо знал, как партийное руководство относится теперь к Польше. Поэтому в конце одного из моих рутинных докладов Гейдриху я попросил его о помощи в личном деле и рассказал о своём затруднении. К моему удивлению, он согласился сделать всё возможное, чтобы убедить Гиммлера дать официальное разрешение. Он велел мне прислать ему все документы о наследственности семьи моей невесты и приложить две её фотографии.
Через четыре дня я получил копию приказа Гиммлера в Rasse- und Siedlungshauptamt [Главное управление расы и поселений], дающего мне официальное разрешение на брак. Гейдрих вручил мне этот приказ со своими наилучшими пожеланиями. (Он также вернул фотографии моей невесты, на которых Гиммлер раскрасил её помаду и брови зелёным карандашом и добавил заметку, описывающую их как «преувеличенные».) Я гадал, что побудило их обоих предоставить мне это особое снисхождение.
Я был женат около шести месяцев, когда однажды секретарь вручила мне папку с пометкой «Geheime Reichssache» [Секретное дело Рейха]. Это была высшая секретная классификация, использовавшаяся в то время, применявшаяся главным образом для сообщений между начальниками департаментов. Но поскольку через мои руки ежедневно проходило не менее восьмидесяти таких папок, я открыл эту как нечто совершенно естественное. Там лежал секретный отчёт государственной полиции в Позене, адресованный лично Мюллеру, шефу Гестапо. Это был подробный отчёт о наблюдении за семьёй моей жены в Польше. Среди прочего в нём содержалось упоминание о сестре моей тёщи, которая была замужем за еврейским владельцем мельницы. Гейдрих наконец-то добился своего контроля надо мной, и по странной иронии судьбы именно я сам предоставил ему это средство. Теперь он был удовлетворен и прекратил все остальные попытки загнать меня в ловушку.
Но, прослеживая ход махинаций Гейдриха против меня, я забежал вперёд в своём повествовании и должен вернуться к 1937 году.

ГЛАВА 3. РЕЙХСВЕР И КРАСНАЯ АРМИЯ
Мрачное ремесло — Сотрудничество между немецким и русским штабами — Оппозиция со стороны генерала Гофмана и Рехберга — Подозрения в отношении маршала Тухачевского — Предвестие советско-германского пакта — Продажа досье Тухачевского посланнику Сталина.

В начале 1937 года я получил указание подготовить для Гейдриха исследование о прошлых взаимоотношениях между Рейхсвером и Красной Армией. Человеком, который принёс мне это задание, был померанский помещик по фамилии Янке, который в течение многих лет являлся ключевой фигурой в немецкой секретной службе. Позже мне представился случай заглянуть в его личные файлы — они занимали целых три ящика — и ознакомиться с историей жизни этого замечательного человека.
Янке был сыном померанского землевладельца. Перед Первой мировой войной он эмигрировал в Америку и скитался там до тех пор, пока наконец не поступил на службу в пограничную полицию Иммиграционной службы Соединённых Штатов. Обязанности привели его в контакт с китайскими группами в Сан-Франциско (говорят, что Чайна-таун этого города является крупнейшим в западном мире), и благодаря этим контактам Янке закрепился в самом странном бизнесе. Китайцы, чья религия включает в себя то, что граничит почти с поклонением родной земле, хотели переправлять домой в Китай тела родственников, умерших в Соединённых Штатах, но по гигиеническим соображениям власти США запретили эту практику. Янке пришла в голову блестящая идея делать цинковые ящики, которые служили бы герметичными контейнерами для деревянных гробов. Их он отправлял в Шанхай и Гонконг без каких-либо трудностей, и за каждого китайского покойника, возвращённого таким образом на землю его отцов, Янке получал тысячу долларов. За короткое время он стал очень богатым человеком. Китайцы были так благодарны, что с самыми торжественными ритуалами приняли его в семью великого Сунь Ятсена. Это, конечно, обеспечило Янке наилучшие связи в Китае. (Мадам Чан Кайши, например, является членом этой семьи.) Позже он также установил ценные контакты с японской секретной службой.
Во время Первой мировой войны Янке работал на немецкую секретную службу. Крупные забастовки портовых и транспортных рабочих в портах восточного побережья Соединённых Штатов были результатом его деятельности. Когда позже он вернулся в Германию, он стал экспертом Рудольфа Гесса по разведке и шпионажу. Политически его интересовали только вопросы первостепенной важности. Это был крупный, тяжеловесный мужчина с толстым черепом померанского крестьянина, и когда он сидел напротив вас, бесстрастный, с полузакрытыми глазами, он производил впечатление скрытности и лукавства. Он любил жить на широкую ногу.
После того как я собрал свой материал, я сделал устный доклад Гейдриху в его охотничьем домике — это было почти в характере исторической лекции. Тема была из тех, что приобретали всё большее значение в более поздние годы нацистского режима: фундаментальный конфликт в немецкой политике между ориентацией на Западную Европу и на Россию. Как ни странно, наибольшая поддержка внутри Германии политики сотрудничества с Советской Россией исходила от армейских офицеров Генерального штаба. Начиная с 1923 года между немецкой и Красной армиями существовало сотрудничество по подготовке офицеров и обмену технической информацией. Кроме того, в обмен на определённые патенты Германии было разрешено наращивать производство вооружений внутри Советского Союза. В то же время политика Сталина заключалась в поддержке немецкого национализма в надежде обратить Германию против западной буржуазии, и соответственно он предписывал немецкой коммунистической партии считать своим главным врагом не Национал-социалистическую партию Гитлера, а социал-демократов.
Главный центр оппозиции прорусской партии немецкого Генерального штаба находился среди немецких промышленников, которые надеялись на союз цивилизованных держав против опасностей большевизма. Под руководством генерала Гофмана, который возглавлял немецкую делегацию в Брест-Литовске и вел переговоры о перемирии 1918 года, и Арнольда Рехберга, ведущего немецкого промышленника, было предпринято много усилий для слияния европейских политических, военных и промышленных сил против общего врага. Одно время генерал Людендорф оказывал поддержку этому плану, но после смерти Гофмана в 1927 году Людендорф потерял веру в западных союзников, и проведение такой политики стало невозможным из-за оппозиции немецкого Генерального штаба.
Таков был вкратце подтекст того доклада, который я сделал Гейдриху в 1937 году, мало осознавая в то время те исторические решения, которые он предвещал.
Гейдрих получил информацию от белого русского эмигранта, генерала Скоблина, о том, что Тухачевский, маршал Советского Союза, замышляет заговор с немецким Генеральным штабом с целью свержения режима Сталина.
Гейдрих сразу же осознал колоссальную важность этого разведывательного сообщения. Если использовать его правильно, по руководству Красной Армии мог быть нанесён удар, от которого она не оправилась бы в течение многих лет.
Янке был другого мнения. Он предупредил Гейдриха, что Скоблин может вести двойную игру и что информация могла быть состряпана русскими и передана Скоблиным по приказу Сталина. Янке думал, что Сталин преследовал в этом двойную цель: он хотел ослабить немецкий Генеральный штаб, возбудив против него подозрения Гейдриха, и в то же время получить возможность действовать против советской военной клики, главой которой был Тухачевский. Янке полагал, что из-за внутренних проблем в советском правительстве Сталин не желал инициировать разбирательство против генералов сам и предпочёл бы, чтобы компрометирующий материал пришёл из-за границы.
Гейдрих остался не убеждён тонкими рассуждениями Янке. Более того, его подозрения обратились против самого Янке, чья точка зрения, как он чувствовал, была мотивирована лояльностью по отношению к Генеральному штабу. Гейдрих немедленно поместил Янке под домашний арест на три месяца.
Тем временем Гейдрих представил информацию Скоблина о Тухачевском Гитлеру. Сам материал не был полным. Он не содержал документальных доказательств активного участия руководителей немецкой армии в заговоре Тухачевского. Гейдрих признавал это и сам добавил фиктивный материал, направленный на то, чтобы инкриминировать немецких генералов. Он считал себя вправе пойти на это, если тем самым сможет ослабить растущую мощь Красной Армии, которая угрожала превосходству Рейхсвера. Необходимо помнить, что Гейдрих был убеждён в подлинности информации Скоблина, и ввиду того, что произошло впоследствии, я думаю, он оказался прав. Его подделки, следовательно, служили лишь для того, чтобы подкрепить и придать большую убедительность информации, которая сама по себе являлась весомой.
Гитлер в этот момент столкнулся со знаменательным решением: встать ли ему на сторону западных держав или против них. И именно в рамках этого более масштабного решения он должен был определить, как использовать материал, который принёс ему Гейдрих. С одной стороны, поддержка Тухачевского могла бы означать конец России как мировой державы — но неудача вовлекла бы Германию в войну; с другой стороны, разоблачение Тухачевского могло бы помочь Сталину укрепить свои силы, или же в равной степени могло подтолкнуть его к уничтожению значительной части своего Генерального штаба. Гитлер в итоге принял решение против Тухачевского и вмешался во внутренние дела Советского Союза на стороне Сталина.
Это решение сделать ставку на Сталина вместо Тухачевского и генералов определило весь ход немецкой политики вплоть до 1941 года и может по праву считаться одним из самых роковых решений нашего времени. В конечном счете оно привело Германию к временному союзу с Советским Союзом и побудило Гитлера напасть на Запад, прежде чем повернуться против России. Как только Гитлер принял решение, Гейдрих, конечно, поддержал его.
Гитлер прямо приказал скрыть от штаба немецкой армии любые сведения о готовящемся шаге против Тухачевского, опасаясь, что советский маршал может быть предупреждён ими. Поэтому в одну из ночей Гейдрих выслал два специальных отряда, чтобы ворваться в секретные архивы Генерального штаба и Абвера — службы армейской разведки под руководством адмирала Канариса. Эксперты по взлому из управления уголовной полиции сопровождали эти отряды. В трёх местах они обнаружили и изъяли материалы, касающиеся сотрудничества немецкого Генерального штаба и Красной Армии. Важные материалы были также найдены в файлах адмирала Канариса. Чтобы скрыть проникновение, были устроены пожары, которые вскоре уничтожили все его следы. В возникшей неразберихе специальные отряды скрылись благополучно и незамеченными.
Утверждалось, будто материал, собранный Гейдрихом для того, чтобы уличить Тухачевского, состоял в основном из подделок. На самом деле подделано было очень мало, фактически не более того, что требовалось для заполнения определённых пробелов. Это подтверждается тем фактом, что всё досье, отличавшееся исключительным объёмом, было подготовлено и представлено Гитлеру в кратчайший срок — за четыре дня.
После тщательного рассмотрения было решено связаться со Сталиным через следующие каналы: один из наших дипломатических агентов, работавший под началом штандартенфюрера СС Бёме, был немецким эмигрантом, жившим в Праге. Через него Бёме установил контакт с доверенным другом доктора Бенеша, тогдашнего президента Чехословацкой Республики. Доктор Бенеш немедленно написал личное письмо Сталину, чей ответ вернулся к Гейдриху по тем же каналам с просьбой установить контакт с определённым сотрудником советского посольства в Берлине. Мы так и сделали, и русский немедленно вылетел в Москву и вернулся в сопровождении личного посланника Сталина, который предъявил специальные полномочия от Ежова, тогдашнего главы ГПУ.
Сталин спросил, какую цену мы назначили за этот материал. Ни Гитлер, ни Гейдрих не думали о том, что в этом деле могут быть какие-то финансовые перспективы. Однако ради сохранения видимости Гейдрих запросил три миллиона золотых рублей — которые эмиссар Сталина после не более чем беглого осмотра документов выплатил незамедлительно.
Материал против Тухачевского был передан русским в середине мая 1937 года. Как известно, суд над Тухачевским проходил в тайне. Трибунал состоял главным образом из советских маршалов и руководителей Красной Армии. Обвинительное заключение было подготовлено Военным советом, а прокурором выступал Андрей Вышинский.
Тухачевский и его товарищи по заговору были арестованы вечером 4 июня 1937 года. После того как он предпринял неудачную попытку самоубийства, судебный процесс начался в десять часов утра 11 июня; он закончился в девять часов того же вечера. Согласно сообщениям ТАСС того дня, все подсудимые признали свою вину. Практически никакие другие подробности дела не были обнародованы. Заключительная речь Вышинского со стороны обвинения заняла едва ли двадцать минут. Он потребовал исключения подсудимых из Красной Армии и их смертной казни через расстрел. Приговор был приведён в исполнение четырьмя часами позже. По приказу Сталина маршал Блюхер (который сам пал жертвой одной из последующих чисток) командовал расстрельной командой. Из судей этого трибунала сегодня в живых остаются только Ворошилов и Будённый.
Мне лично пришлось уничтожить большую часть из трёх миллионов рублей, выплаченных нам русскими, ибо всё это были купюры крупных номиналов, номера которых, очевидно, были зафиксированы ГПУ. Стоило кому-то из наших агентов попытаться использовать их внутри Советского Союза, как его арестовывали в поразительно короткий срок.
Таким образом, дело маршала Тухачевского стало подготовительным шагом к сближению между Гитлером и Сталиным. Оно явилось поворотным пунктом, который ознаменовал решение Гитлера обезопасить свой восточный фронт союзом с Россией, в то время как сам он готовился напасть на Запад.