Полина Глава 3

3. Совесть
 «… итак, кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном.»  Мф 18:4

   В комнате на длинном диване в самом его углу перед телевизором, по которому шли мультфильмы, неприметно сидела маленькая милая девочка лет шести в коротком платьице с голыми коленками, в руках она, заботливо прижимая к себе, держала тряпичную куклу. При появлении Кувшинова со свитой она быстро, не поворачивая головы, глянула на вошедших и стремительно вернула взгляд на экран телевизора, пытаясь скрыть своё любопытство – получилось по-детски наивно. Комната была просторной, благодаря скорее не размерам, а небольшому количеству мебели. Высокий потолок вытягивал вверх стены салатовых тонов с ненавязчивыми орнаментами в стиле Ар-деко, тут и там гармонично висели картины разного формата. Посреди комнаты стоял необычно длинный диван, рядом непропорционально низкий овальный столик, чуть в стороне большой экран, на котором и бегали мультяшные герои, у стены рядом с окном стоял большой мольберт с водруженным на нем полотном внушительного размера, на которое была бережно накинута несоответствующая размерам холста промасленная тряпица. Рядом высокий заляпанный стол, беспорядочно, но эстетично заваленный в основном полупустыми тюбиками с красками и заставленный стаканчиками с кистями, тут и там лежали палитры. Эстетично, потому что по-другому рядом с палитрой, да еще в присутствии мольберта не могут лежать тюбики с масляной краской и кисти, пусть даже тюбики будут полупустые и даже выдавленные до изнанки, а кисти немытые и слипшиеся. Все равно это будет гармонично и эстетично! Это как часть незавершенной картины, предвкушение. Творческий беспорядок – место, где рождаются высокие мысли. Вот такую магическую силу имеет полупустой тюбик из-под масляной краски. Но вернемся в комнату. Тяжелые бордовые портьеры милостиво оставили полосу для проникновения света. В углу ютился узкий высокий шкаф, а рядом вальяжно раскинулось широкое темно-желтое кресло для глубоких раздумий. Не улыбайтесь, именно так на нем и было написано художественным росчерком на грубой материи, аккуратно наклеенной сбоку кресла. В воздухе витал сладковатый запах красок и еле уловимый аромат конопли, из волокон которой музы обычно изготавливают струны для своих лир.

 – Это твоя Совесть, – представил девочку Адвокат. Она, смутившись и порозовев, встала, с улыбкой сделала реверанс и посмотрела на Кувшинова большими наивными голубыми глазами, в тон которых оказалось ее легкое нарядное платье. Открытый взгляд, курносый носик, пухленькие фигурные губы и две тощие косички, торчащие по сторонам.

– Здравствуйте, – тихо произнесла девочка, – я слышала ваш разговор, что касается того портфеля и теннисного мячика, то он мне такое наговорил, что-то про гармоничное развитие личности и разведку боем, – Совесть посмотрела на Советника, – и я до сих пор переживаю по поводу того случая, и не только того, – девочка вдруг начала кукситься.

 – Кто наговорил? – заволновался Серж.

 – Он. – Совесть пальчиком показала на Советника, и потом, как бы извиняясь, добавила. – Мы же все свои и всегда должны говорить друг другу правду.

 – Так-то оно так, но … не красиво показывать пальцем …, – начал Советник.

 – Ты за собой следи лучше, – поторопился вставить Адвокат.

 – Тише, тише. – Серж, начинал успокаиваться. – А ты тоже из меня вышла? – теперь он обратился к девочке.

 – Нет, она всегда с тобой, – сказал Адвокат.

 – Я не у тебя спрашиваю, – Кувшинов, заворожено смотрел на девочку, та взяла конфету, протянутую ей Советником, и сунула её в карман платьица.

 – Я и не уходила, – засмущалась Совесть, прижимая к себе куклу, затем приставными шагами начала кружиться по комнате, чувствуя себя в центре внимания.

 – Она не имеет возможности из тебя выйти, Совесть – неотъемлемая часть тебя, – негромко проговорил Советник, – а те случаи, про которые она говорит, это были эксперименты, просто я хотел понаблюдать, как справится наша психика, и потом, я же и настоял на том, чтобы ты извинился, причем сделал это без напоминаний.

 – Перестань подтасовывать факты и подсовывать ей конфеты, – резко сказал Адвокат.

 – Завидуешь? А от тебя не только конфеты – слова доброго не дождешься.

 – В моем статусе прием и передача подарков, может быть неправомерно истолкована.
 
   Явно повеселевший Кувшинов, окинул всех театрально сердитым взглядом и сказал:
 – Я хочу жить, чтобы мне шептала одна Совесть, – затем подошёл к креслу, где сидела девочка, присел на корточки рядом и посмотрел ей в глаза, она засмущалась.

 – Как тебя зовут? – спросил Кувшинов.

 – Просто …, – девочка ещё больше засмущалась.

 – Я буду называть тебя Полина, – он прикоснулся к плечу, словно проверяя её существование. Они смотрели друг другу в глаза, – мне нравится это имя, за ним скрывается, как мне кажется, что-то маленькое, но очень, очень важное.

 – Ты не сможешь достойно жить лишь на ее подсказках, Совесть больше заботится о других – она транжира, – почти выкрикнул Советник.

 – Спорить нехорошо, – сказала девочка, продолжая играть с куклой.

   Советник вздохнул и натянуто улыбнулся – спорить с совестью он явно не хотел, поэтому молча сел рядом. Кувшинов встал и начал расхаживать по комнате, затем сел на пол рядом с диваном и посмотрел Полине в глаза.

 – Ладно, а они-то мне зачем? Только путаются под ногами со своими советами, мнениями, якобы мне на благо. Да не нужны они мне. Грузила. Мне нужна новая жизнь. Мне летать охота, – совершенно другим, тихим мягким голосом после паузы продолжил Серж.

 – Ты не совсем понимаешь, скажи: почему хороший механик таскает за собой тяжелый чемодан с набором инструментов, взял бы с собой один самый ходовой ключ? Потому что одним ключом все гайки не открутишь. Характер должен быть многогранным. Мало ли какие моменты в жизни могут возникнуть. Мудрость – это не однобокость, не один ключ, мудрость – это взгляд сверху на все сразу, с возможностью открутить все гайки.

 – Я понял тебя, – сказал Кувшинов, – но я не хочу быть механиком и таскать тяжести, я летать хочу, в одиночестве и налегке. Хотя понимаю.

   Засыпал Кувшинов, по обыкновению, тяжело, ворочался, в голову лезли мысли, которые он никак не мог сформулировать и привести к общему знаменателю. Большинство из них были абсолютно нелепые и абсурдные – отмахнешься от таких, и они исчезают. Но попадались и тяжёлые, от которых просто так не отвяжешься, они зудят и зудят, а если в них ещё и рациональное зерно проглядывается, тогда всплеск адреналинов обеспечен – прощай сон. Мысли, мысли, как это не парадоксально звучит, но мы разучились глубоко проникать в суть вещей и процессов, и чем старше становится человечество, тем больше мы утрачиваем эту способность, дело в том, что жизнь стремительно набирает обороты и нам уже некогда прислушиваться и размышлять, нам подавай всё и сразу. А зачем нам над чем-то задумываться? За нас всё давно придумали: нас везде окружают всевозможные роботы: холодно – нажал кнопку; жарко – ту же, но два раза; кофе – кнопку; проголодался – кнопку; запачкался – кнопку, только утруди себя – снять одежду. И бегом, бегом, бегом! Инструкции на работе, гороскопы для повседневной жизни, заболел – рекомендации, которые мы выполняем жестче любых законов – всё расписано и растолковано. Как кто-то ещё на заре «эпохи кнопки» сказал: «нажми на кнопку – получишь результат и твои мечты осуществятся». А гаджеты? Они ведь нам уже мозги заменили. И так везде – кнопки, рычажки, тумблеры – зачем думать? Все есть в интернете! Все получишь, только прикоснись к экрану. Появилась свободная минута, можно наконец помыслить. Нет, бац – наушник в ухо, щёлк и глаза в экран и подальше, подальше от этих мыслей. Прочь! А то вдруг задумаешься над бренностью бытия, а это уже диагноз, причём клинический.

   Философы вымерли, они живут, только в тишине при свете звёзд или пламени свечи, когда прохладно и желудок не набит до отказа, иначе в сон клонит. Сейчас не та среда обитания, условия изменились. Чем шире выбор, тем циничнее мы. Сытый, наглый, вечно недовольный мир, где люди, за исключением единиц, просто винтики, где человеческие знания, опыт, ум, интеллект – в одиночку уже ничего не значат, где правит бал коллективный разум, над которым довлеют финансовые интересы. Сдвинуть что-то с места можно, но только увесистым движением масс, а из-за хорового ора не слышно виртуозных арий. Сейчас главное для нас приспособиться, чтобы комфортно плыть в общей массе, не затрачивая особых усилий и получая при этом максимум привилегий, и чтоб тебя поменьше трогали. Как в коллекторе. Человек утрачивает свою индивидуальность, а значит и искренность. Сейчас цветы дарят не от радостного благодарного или влюблённого сердца, а по этикету, так положено. Руки дамам целуют, не донося губы за полметра – имитируют старые обычаи, новые ещё не придумали, да и надо ли? Представляю какие будут новые. Сейчас многое изображают: семейную жизнь, например, воспитание детей, бурную деятельность, якобы на чье-то благо. Всё меньше и меньше людей, которые живут от «чистого сердца», мы всё делаем «как надо», «как положено». Мы притворяемся. Мы не настоящие. Мы не живём – мы играем. Так стоит ли широко мыслить, углубляться к истокам человеческих отношений? Или достаточно просчитать варианты игры? В дураках остается не проигравший, а все сидящие за столом.

   Проснувшись, Серж побрел в комнату. Там, на диване у телевизора сидела Полина.

 – Привет, – буднично сказал он, – а ты куда вчера пропала?

 – Гуляла.

 – Знаешь мне с детства периодически снится один и тот же сон, но всегда лишь его начало, а я чувствую, что у него есть конец. Но мне всегда что-то мешает его досмотреть, что-то или кто-то вмешивается в нормальный ход событий, пытается отстранить меня от главного, кто-то делает всё, чтобы я не понял и не впитал в себя суть окружающего мира, его дух. Кто-то крадёт меня у меня самого! А иногда создаётся впечатление, что там – во сне ждут меня, чтобы продолжить повествование. А здесь, я топчусь на одном месте. Понимаешь? Ждут моего реального появления, не как зрителя. Мне кажется, что настоящий я не здесь, а там – во сне.

 – Ты знаешь, что нужно тому дядьке из сна? – девочка подтащила небольшую стремянку, стоящую у двери к стене, и стала разглядывать картины, – твоя внутренность, а не то, что выпирает наружу. Чтобы быть чистым – ты моешься, чтобы быть опрятным – ты стираешь, гладишь одежду. Таковы требования общества, иначе оно отвергнет тебя. Чтобы достойно жить и питаться – ты работаешь. А вот что у тебя внутри, с каким сердцем ты все это делаешь – обществу в принципе наплевать, а дядьке из сна нужны твои «внутренности», наполнение, твоя душа – вот что его интересует, а не то, во что ты обернут.

 - «Из сна», - повторил слова Полины Кувшинов, - а мы сейчас не во сне?

 - Выводы делай сам.

   Кувшинов молчал.

 – Ты не такой, как все, - продолжила Полина, -  хочется сказать «мы», можно, можно хоть один раз? – Полина уже подняла руки, чтобы хлопать в ладоши от радости, Кувшинов улыбнулся и недоуменно кивнул, – Ура, ура, так вот: мы изображаем другой мир, свои фантазии и грезы, а большинство рисуют картинки из своей жизни и пишут повести прожитых лет. Мы изображаем мир внутри себя, а не себя в мире настоящем! Они живут собою, а мы себе не принадлежим.

 – Ты знаешь мой сон, – задумчиво произнес Кувшинов, – ах, да, но позволь, мне совсем не нравятся направленность Советника и политика Адвоката? Они заставляют меня обманывать, воровать, бить морды, унижать и заставляют лезть на пьедестал. Везде ищут подвоха, прививают мне обиды и недоверия. Раньше, до болезни я может такой и был, но не сейчас. Как же быть?

 – Это называется: быть не в ладу с собой, – засмеялась девочка и стала разворачивать конфету.

 – И ты за них, Полина?

 – Я за тебя, я – твоя лакмусовая бумажка, но я тоже слабая, я всего лишь девочка, всё зависит от того, насколько ты силен и полон решимости, если ты уверен в себе – я бегу впереди, ничего не боясь, а если слаб, то и я за тобой прячусь.

   Наступила тишина, затем Совесть продолжила: «Если мы останемся с тобой вдвоем, ты превратишься в ворчливого старика, ищущего везде и всюду мораль. Понимаешь, я не должна быть навязчивой и тыкать пальцем на недочеты, я должна быть легкой, витающей в воздухе, – не исправлять, а предопределять, причем не задумываясь, интуитивно.

   Полина подошла к картине и сняла тряпицу, полотно было большое метр на два. Кувшинов широко раздвинул портьеры, затем подошел к мольберту и установил его около окна так, чтобы солнечный свет падал на холст под определённым углом и освещение справа было больше.
 
– Давно я к картине не подходил, – сказал Серж.

   В верхней части картины на ярком синем фоне с разноцветными вкраплениями было изображено бледно-оранжевое раскалённое солнце с расходящимися в разные стороны лучами. Техника наложения мазков была такова, что один цвет на картине с помощью оттенков плавно переходил в другой и, хотя применяемые цвета были яркими и сочными, резкие контрасты в глаза не бросались, а на фоне была отчетливо видна фактура мазка.  Внизу картины переливающимся пятном без четких границ было изображено озеро. По мере удаления от холста картина преображалась. Солнце уменьшалось в размерах и поблескивало отливами масляной краски, то, что казалось раскаленным центром под действием большего освещения справа и увеличения расстояния превратилось в блик, который вдруг стал казаться темным зрачком в середине радужной оболочки глаза. На первый взгляд, шедшие одним потоком лучи солнца, распались на тонкие лучики: часть из них составили рисунок радужной оболочки глаза, а другие лучи вдруг стали похожи на ресницы, с которых вниз свисала слеза, невесть как образовавшаяся из бесформенного озера. Слеза переливалась на солнце всеми цветами. И чем дальше они отходили, тем больше, расширяя свои границы, становилась слеза, по отношению к глазу. Печальное плачущее солнце.

 – Я не специалист по этой части, но заметьте, развитие личности происходит в борьбе противоположностей, и ещё мне кажется, что в наше время искусство в общем, а изобразительное в частности – это предмет не всеобщего восхищения, а фишка для узкого круга людей со специфическими сомнительными вкусами и интересами, которые диктуют их остальным, – начал разглагольствовать Советник, Серж уже начал привыкать к внезапному появлению своих помощников, понимая, что в какие-то моменты он просто не ищет их, а они порой и рады своему нахождению в тени.

 – Ты всё о себе, да о себе. А если поменять освещение картины? – вставил Адвокат.

 – Все мы, как говорится: одним миром мазаны, понимаем друг друга, но вот кто какие слова подбирает – интересно будет услышать. Но, люди порой сами не знают о своей сущности, а поступают и выводят свою философию неосознанно вокруг своей настоящей сущности, но никогда не попадают в точку, потому что сами не знают своей сути и где находится эта самая точка. Вот и хочется послушать самого автора, что же он хотел изобразить на своей картине.

 – Мой замысел построен на парадоксе, – начал Серж, – Первоначально изображен пейзаж: солнце над озером, но затем по мере удаления взгляда от объекта и изменения при этом угла падения света на картину, из-за особой техники нанесения мазков и разной их толщины, происходит игра света и получается оптическая метаморфоза – солнце превращается в глаз, а озеро в слезу. А парадокс состоит в том, что солнце – символ чего-то постоянного, неизменного, которое всё живое обеспечивает жизнью, а значит всесильное. И вдруг это божество превращается в обычный глаз, то есть в человека, способного страдать и плакать. Осознание, что в мире нет ничего абсолютного, человек и бог имеют одни корни и все подчинено чувствам и эмоциям, которые ветрами «обдувают» нашу жизнь, а главное – состраданию, которое объединяет нас. Вот это и пытаюсь донести я до зрителя.

 – Браво, – сказал Адвокат и три раза с заметными паузами хлопнул в ладоши.

 – Знаете, друзья, – громко остановил их Советник и вдруг тихо задушевно продолжил, – извините меня если я сержусь, повышаю голос, дёргаюсь и не нахожу себе места, – это не значит, что я какой-то ненормальный. На меня давит возложенная ответственность, а все издержки, возникающие под её прессингом, отнесите в счёт моего непростого противоречивого характера. Все мы разные, давайте делать снисхождения друг другу. Сейчас, когда я не у дел и потерял себя, утратил своё предназначение, я чувствую себя котенком, которого вышвырнули хозяева, и который оказался в диком лесу, потеряв привычные заботу и поддержку. Сравнив себя с котёнком, я не хочу вызвать жалость, хочу показать, как я ничтожен и беспомощен без вас. Почему я так откровенен? Да потому что, друзья, мы с вами одно целое, пусть и в данный момент разрозненное. Ни в коем случае, не призываю к единению, более того, – я уже не смогу, как прежде жить с вами одними заботами, вместе радоваться, грустить. Назад не вернуть. Я становлюсь другим, и знаю свою истинную цену, пусть даже её никто не собирается платить. Я обретаю свое достоинство …

 – Браво, я не узнаю вас, – и здесь съязвил Адвокат.

 – Это была официальная часть, а вот личное: ты, Серж, просто слезливый мечтатель, боже мой, как ты изменился после болезни. Знаете, я начинаю быть сторонником теории, что миром правят микробы, - сказал Советник и вышел из комнаты.

 – Серж, я не хочу навязываться и при этом чувствовать себя ненужным элементом, поэтому я, пожалуй, тоже пойду. Ты очень нас обидел, ничего личного. Мы жили тобою, твоими заботами, вместе радовались успехам, огорчались при неудачах. Мы даны тебе такими, какие тебе необходимы, но выбор за тобой, как тебе поступать, как тебе жить. Где короткое лето, природа компенсирует это плодородной землей, а на желтоземах в Сибири ничего не вырастет. Мы отправляемся в свободный полет на просторы вселенной, будем искать другую орбиту, где мы будем востребованы.

   Кувшинов исподлобья смотрел на девочку. В руках у неё была конфета, значит опять к ней подбирался Советник.

 – Что ты все конфеты эти собираешь? – Серж не скрывал раздражение.

   Полина встала и вышла из комнаты вслед за Советником и Адвокатом.

   Через некоторое время, когда мысли переросли в тревожные, Серж встал и направился в кухню, по дороге осмотрев спальню и коридор. Там он увидел отодвинутым от стены шкаф для посуды, а за ним зияло темное открытое пространство. Серж и не подозревал о наличии на собственной кухне потайного хода, не раздумывая он шагнул туда.

   Наша судьба – результат нашего характера. Есть такое мнение, что характер имеет не только человек, не только животные, но и микроорганизмы. Характер — это совокупность устойчивых психических свойств человека, читай: организма. А в результате чего сложилась эта совокупность и из-за чего эти свойства могут меняться? Организм, по мнению Аристотеля, – это цельное образование, состоящее из органов, которые служат функциям целого. Органы могут быть всем чем угодно и количество их в отдельных организмах может быть разным, лишь бы они были соединены между собой и взаимодействовали. Человек – это организм, состоящий из многих органов, причем при прочих равных у человека, скажем, с больной печенью характер будет значительно отличаться от характера человека со здоровой печенью. Больная печень делает человека привередливым в еде, капризным, что, несомненно, перенесется из кулинарных пристрастий и в другие области жизни. Пойдем дальше: каждый механизм, состоящий из нескольких механизмов, как и организм тоже имеет свой характер, и чем механизм сложнее, тем причудливей его характер. Другое дело, что организмы могут своей волей влиять на свой характер: что-то маскировать, срезать углы своего характера в той или иной ситуации. Чем выше развитие организма, тем у него выше потенциал воли, а вот механизмы не имеют воли, потому что у них нет механизма, исполняющего роль мозга. Сейчас в механизмы ставят компьютеры, а это уже, можно сказать: организм, хотя не биологический. А если во главу механизма поставить искусственный интеллект? А есть ли у искусственного интеллекта воля? Это философские размышления о том: кто есть мы? Философия – это наука о том, куда может потечь ручеек реальности. Хотелось бы верить в хорошее, хотя фантасты описывают другое, а многие их утверждения со временем сбываются.